Поломанные кирпичики

— Вот дом, который построил Джек… Джек глушит мотор, поворачиваясь на голос доселе молчавшего Ганнибала: он смотрел в окошко на дверь морозильной камеры и неосознанно вёл плечом, будто заранее пытаясь согреться — после поездки на участок застройки ему жутко не хотелось снова окунаться в холод. — А это пшеница… Господи, он всегда такой говорливый, когда таскает трупы? Джек отпирает морозильную камеру, пару раз оглянувшись по сторонам, пока Ганнибал придерживает выволоченное из багажника тело под мышками. — Которая в тёмном чулане хранится… Джек пару секунд стоит, выдерживая театральную паузу перед тем, как включить свет, пока Ганнибал, удивляя мужчину той лёгкостью, с которой волочет тело, навскидку, его весовой категории, если не больше, перетягивает беднягу за порог. Щелчок. Не так уж и тёмен этот «чулан» — недавно он, например, лампочки сменил. — В доме… — Ганнибал оглянулся, демонстративно отпустив тело, дабы то бесформенною грудой рухнуло на пол, дальше, мол, тащите сами, — Который построил Джек. — Любите Вы иглами под ногти… Ганнибал улыбнулся, вложив всю наработанную годами детскую непосредственность во вздёрнутые уголки губ: — Упс. Джек лениво, скорее, для галочки, присмотрелся к асфальту, проверив, не протянулся ли за ними кровавый след, ведь пришлось знатно повозиться, дабы замотать труп в клеёнку на тёмной дороге (стоит отметить ещё и то, что сделал он это, скорее, ввиду настойчивости Ганнибала, ибо давно уже не отмывал салон от крови), и захлопнул дверь морозильной камеры, задвигая металлические засовы. Ганнибал наблюдал за его движениями, про себя раздумывая, какими огромными будут амбарные замки на каждой двери, если тот всё же построит свой дом. А внутри каждого замка будет по сломанному штифту. Для облегчения взлома. Хочется быть пойманным, Джек? — А это весёлая птица-синица… — Джек обратился к какому-то из трупов, не видному Ганнибалу с его ракурса, кивнув головой к парню, как кивают, знакомя людей друг с другом, — Которая часто ворует пшеницу, которая в тёмном чулане хранится, в доме, который… Он запнулся. — …Который никак не построит Джек.— продолжил Ганнибал безжалостно, скучающим взглядом пробежав по морозильнику. Про себя он подметил, что это походило скорее на кукольный домик, чем на склад тел: все изображали собою какие-то невнятные, неказисто имитирующие жизнь, позы, — Не переживайте, синицу не интересуют чужие запасы. — Верно, на обжору вы не похожи… И всё же, мы провозились весь день, слюнки не текут? Джек повернулся, ухмыляясь до странного дружески, и Ганнибал хотел было беззлобно съязвить в ответ, пока вдруг не увидел то, что доселе скрывал от него силуэт Джека. Ребёнок. Сидит, улыбается разрезами от уха до уха. Умеет же Джек подкосить желание Ганнибала быть к нему снисходительнее. — Ему не больше двенадцати. Джек поморщился: — Откуда во всех такая убеждённость в неприкосновенности детей? — Всё довольно просто. — Было бы просто… — наставнически поправил Джек, засопев, когда попытался поднять ещё свежий труп с пола: всё-таки волочь его было полегче, — Если б Вы сами не были убийцей. — Я убиваю грубиянов, Джек. Если угодно, можете сравнить с идеей этнической чистки, Вам она, кажется, по вкусу. Мужчина одним движением, не скрывая усилия, опрокинул тело на стол, поведя заляпавшейся кровью рукой к телу ребёнка: — Я дал ему вторую жизнь! Взгляните, как улыбается. На лице Ганнибала не отразилось ни единой эмоции. Все его эмоции жаждали отразиться на горле Джека чередой синяков. Джек понял, что когда у его молодого знакомого с претензией на дружбу вот так застывает и без того нечитаемый взгляд, следует разрядить обстановку. Он кивнул на тело перед ними: — Этот тоже был грубияном? Ганнибал моргнул: чернота его глаз наконец шевельнулась, встретившись со взглядом Джека. — Уличил его в… Скажем так, непотребствах в отношении тех, кто слабее. Мужчина развернул клеёнку, вглядевшись в лицо паренька, вроде как, старше Ганнибала лет на семь, но довольно худощавого. Из соображений худощавости Лектер решил взять с него, живого, на удивление здоровое сердце и печень. — Отказал перевести старушку через дорогу при Вас? — На досуге сворачивал котятам шеи и забивал гвозди в копыта домашнему скоту, отрезал собакам уши, а ещё немного, и стал бы присматриваться к детям и девушкам… Джек поджал губы: пожалуй, о том, чему он посвящал свободное время в детстве, Ганнибалу лучше не знать. Впрочем, едва ли Лектер не догадывается. Паршивец и вовсе жутко догадливый. — Альтруистично. Ганнибал хмыкнул: — Выбрасывая мусор, Вы проявляете альтруизм или просто очищаете своё пристанище от грязи? — Вот уж не думал, что Вы космополит. — Едва ли уместный термин: мне не интересна идея очистки мира как своего пристанища. А вот общественного круга в зоне досягаемости — вполне. Джек всем естеством хищнически напрягся: некоторая мстительность была для него, видно, неотъемлемой частью натуры. В общем-то, это было честно — поэтому Ганнибал до сих пор его не прирезал. — А казались эстетом, — мужчина хитро оскалился, — но предпочитаете жевать мусор. — Мусором я зову живых. После смерти же всё обращается в груду костей и мяса. — Смерть не разбирается в людской сущности, иначе достойные люди, как мы с Вами, например, жили бы вечно… — Джек обтёр руки о какую-то полузамороженную тряпицу, решив оставить труп, как он есть: всё же, это был не его трофей, пускай Ганнибал любезно предложил оставить тело себе, — Почему только грубияны? Парень нахмурился несколько непонимающе, выдохнув клубок пара: что-то подсказывало ему, что мужчина активно пытается подвести его к какой-то очередной теории о его личности, да только заходит тот, как он любит, издалека: — Я уже ответил. Или мне пустить Вам пыль в глаза какой-нибудь теорией каннибализма, что я, например… — он мотнул головой, выискивая наиболее подходящую по своей глупости теорию о нём самом, — Хочу впитать с плотью жертв их силу? — Каннибализм рассматривается по-разному… — протянул Джек задумчиво, полезши за чем-то в карман и протирая это нечто, ещё не видное Ганнибалу, — Вы знали, например, что серийные убийцы-каннибалы, в отличие от остальных категорий, обычно не прибегают к изнасилованиям? — Надеюсь, Вы не планируете грязно пошутить о сношении с едой. — Поганое у Вас сложилось впечатление обо мне. Ганнибал позволил себе смешливо фыркнуть: — Не бойтесь, Вам даю шанс исправиться. Даже не кусаюсь. Почти. У Джека, почти обречённо покачавшего головой, была весьма полезная в их деле привычка таскать с собой несколько ножей, один из которых прятался на щиколотке, а другой — в рукаве. Он пару секунд повозился с тем, чтоб достать из рукава вышеупомянутый нож, и после тихого хруста под лезвием Ганнибал почувствовал, как в воздухе помимо кристаллизирующегося в лёгких запаха замороженных тел проступил аромат спелого фруктового сока. Джек повернулся, улыбаясь ему зубасто, почти надменно, и сделал странное, походящее на передразнивание манер вечно изящного Ганнибала, движение: голова его наклонилась в изображении задумчивости, но была словно незакреплённой, как разболтанный шарнир в шее насмешливой куклы. Он протянул ему половину груши: символа долголетия и… — Поговорим про высшие формы проявления любви. …И чувств, от дружеских и родственных до романтических. Разумеется, опошливать всё мыслью о романтике ни одному из них не приходит в голову. — Странно. — отозвался Ганнибал, сощурившись, — Вы обычно избегаете тем, в которых являетесь дилетантом. Джек присвистнул. Ганнибал спокойно покручивал в руке грушу, будто не стоит среди обилия замороженных трупов. Мистера Изощрённость такое хладнокровие одновременно забавляло и нервировало: он не привык к тому, чтоб его воспринимали сквозь расслабленный прищур, не боясь даже повернуться спиной, не то что открыто язвить и посмеиваться над его натурой. Хотел бы он списать на юношеский максимализм и обыкновенную наглость, да только вот в мальчишке от юности ничего, кроме лица, не было. Ганнибал вздёрнул бровь, вытянув пальцы, кончиками которых зажал дважды половину фрукта, прежде чем всё же задать жутко интересующий его вопрос: — Прежде чем откусить, всё же спрошу — Вы ведь знаете о символическом значении фрукта? Джек кивает, криво улыбнувшись. Ганнибал думает с секунду, и всё же откладывает грушу на полку подле себя, едва не наткнувшись на чьи-то заиндевелые волосы. — Будет Вам напоминание о том, как сложно порою добиться дружбы. Даже если… Уже проделали половину пути. — Я настойчив. — Но нетерпеливы. Джек искренне возмутился сперва, но предпочёл не спорить: у Ганнибала был до того скучающий взгляд, что он, словно бы приняв не озвученный вызов, вздохнул: — Это чем-то похоже на охоту: мы с Вами ходим по следам друг друга, да только никак не вскинем ружья. — Вы вовсе не ловец, Джек. Может быть, охотник, умело идущий по следам, но Вы хотели бы наткнуться на капкан сами. — Его некому поставить. — Хотите, это сделаю я? — А сами в него не вступите? — Простите? — У нас с Вами схожие тропы. Разные финальные точки, однако признайте — мы оба не убили друг друга из-за интереса. Я поступаюсь Вам, пытаясь понять Вас, Вы поступаетесь мне: обоюдосторонняя провокация в угоду высшей цели. Однако от меня ускользает… Формулировка этой цели. Ганнибал пару секунд испепелял его взглядом: уж чего-чего, а это давалось ему с ещё большим профессионализмом, чем готовка, метание ножей, стрельба, игра на клавесине и ещё множество вещей, к которым применимы слова «навык» и «хобби». И он элегантно подцепил грушу с полки, удивительно не брезгливо протерев её кожицу вытащенным из брюк платком. Джек расплылся в довольной улыбке, когда они всё ж синхронно её откусили. — Так вот, о чём мы?.. — он повёл головой, будто спрашивая у перекошенного лица трупа за спиной Ганнибала, — О дилетантстве… — О любви, Джек. Сегодня в меню тривиальные разговоры о разнообразии любви. — Тогда я начну с аперитива, и Вы не успеете заметить, как в Ваших руках останется только половина палочки. — он демонстративно потряс грушей за вышеупомянутую веточку: Ганнибал не мог не подметить, с какой скрупулёзностью он отнёсся к разделению её поровну, — Есть одно индейское племя, Вари… — Джек поймал позабавленный взгляд Ганнибала, явно прокручивающего на языке какую-то ядовитую шутку, вероятно о том, с каких это пор мужчина интересуется культурным аспектом тех, кого его идеологические кумиры с удовольствием бы истребили, — Они необычны, даже специфичны, двумя применяемыми формами каннибализма. Одну из них используют при захоронении, — Джек откусил свою половину груши, толкнув её кусочек языком за щёку, чтоб та не порочила его речь чавканьем, — вторую — во время войны. Ганнибал, скорее во имя акта демонстрации, и бровью не повёл. Джек не умел чувствовать полутона эмоций, оттого и не понял, что в чужой голове что-то только что свистнуло с торжественностью летящего над головой снаряда. Неужели он решил устремиться к систематизации того, что даже в голове самого Лектера было столь обширно и бессистемно, что то и дело пускало трещины по стенам его Дворца? — Говоря о любви, я имею в виду первый способ, используемый во время захоронения. На похоронах они съедали своего сородича, умершего естественной смертью — выражали привязанность и почтение, а также… — Любовь. Голос Ганнибала ссохся, брошенный под ноги, куда-то на юбку несчастной жадной старушки. Джек задумчиво наклонил голову: — Угадаете, почему я, такой, как Вы сами выразились, дилетант, вдруг заговорил о чувстве столь трудном? — Вряд ли я больно влюблённо рассматриваю труп. — ядовито фыркнул Ганнибал, не скрывая ухмылки, — Я не в настроении для игр в «угадай-ку», — он поднял выжидающий взгляд на открыто издевающегося над ним мужчину, и откусил грушу ещё раз, — оттого не разочаруйте меня. — Разочарование идёт рука об руку с очарованием, а очарование тащит за собой груз неоправданных ожиданий… — Джек облизнул губы, взглянув на Лектера с надменностью, к которой парень уже даже, кажется, попривык. Он выдержал короткую паузу, прежде чем заговорить таким тоном, каким принято рассуждать о дрянной погоде, — Девочка… У Вас вся комната в её портретах, но ни следа присутствия и даже упоминаний. Ганнибал резко, криво улыбнулся: — Я её съел. Улыбнулся и сглотнул тошнотворный ком в глотке. — Так Вы всё же сердобольны. Ганнибал покачал головой, прикрывая глаза в демонстрации усталости от этого диалога: — Единоразовая акция. К телу на столе я едва ли пылаю тёплыми чувствами. Джек заинтересованно, напряжённо почти, сощурился, пытаясь понять, какая эмоция спряталась за складкой чужих губ, но прежде, чем он заговорил снова, Ганнибал подал голос: — Что Вы забыли в моей комнате? — Когда пошёл проверить, померещилось ли мне ранение на ухе после Вашего… Эмоционального всплеска, не сдержался от соблазна. — Грубо. Джек опустил вниз уголки губ, заменив этим жестом пожимание плечами, сам не поняв, как мог отзеркалить чужие повадки: — Я же жилистый. Ганнибал цокнул языком, отлепляя от внутренней стороны клыка прилипшую грушевую шкурку: — У меня крепкие челюсти. — Снова эти угрозы… — Джек вздохнул настолько драматично, насколько и вовсе умел, — Откуда в психопате такая повышенная чувствительность? — Оттуда же, откуда в Вас жажда продавить на мне трафарет Вашего диагноза. Джек удивлённо нахмурился, как хмурятся, разве что, дети, узнавшие о существовании отрицательных чисел: — То есть Вы не психопат? Ганнибал с ответом не торопился: неторопливо дожёвывал мякоть фрукта, размышляя, какое вино подойдёт к ужину и не придётся ли ему подбирать ещё бутылку к мозгу Джека. Да, пожалуй, это был бы мозг: как дань уважения его, чего уж скрывать да скалиться зазря, разуму. — Я не уверен. — наконец-то ответил он, — По крайней мере, я помню, каково сопереживание на вкус, а вот чувствую его или моделирую, мне неясно. — Вот и вскрылось несовершенство Вашей совершенной памяти. — Значит, есть к чему стремиться. — А какой он, этот вкус? Эта секундная детская непосредственность была до странного прошивающей. У них обоих осталось по одному укусу фрукта, до переполовиненной палочки. Ганнибал облизнул губы, едва не обманувшись сладостью грушевого сока, и поймал взгляд Джека, горящий любопытством к чему-то недоступному. Словно резко потеряв опору, Ганнибал странно смягчился, вспоминая, каким же оно было, пока однажды не ускользнуло из пальцев. Его глаза снова поднялись на Джека: он увидел в них какую-то белёсую муть — рациональность говорила, что так на влажной поверхности склеры замерзал холодный свет лампы, однако спящая в нём необходимость символа холодно проскрипела о смешанных с грязью снегах. Ганнибал прочистил горло, зябко поведя плечом: возвращение из комнат Дворца, мороз которых был куда страшнее настоящего, всегда покалывало в лёгких: — Как… Смешавшаяся в бокале кровь: своя и чужая. Джек шевельнул челюстью, будто неосознанно попытался попробовать: наткнулся языком на клык, опустил взгляд, пару секунд подумав, и кивнул. Его разъедало горькое разочарование: сколько бы ни пытался вообразить, как же это, всё равно не понимал. И злился. Ганнибал отлип от полки, чувствуя, что липкий холодок морозильника больно щипает за нос ледяными лапами удивительно беспорядочно разбросанных трупов, и двинулся к двери помещения: — Я обещал Вам капкан. И, так и быть, — Ганнибал повернулся через плечо, и его изрезанные глубокими ямочками впадины на щеках исказили лицо в улыбке, — я в него попаду. — Великодушно. — Единоразовая акция, Джек. — он подождал, пока мужчина встанет подле двери, опираясь на её косяк напротив Ганнибала: открывать обитель не торопился, видно, пока не получит ответы, — Мы сопереживаем друг другу. Капкан схлопнулся на ногах обоих, пуская кровь. Глаза Джека удивлённо округлились, а губы приоткрылись: поняв, что в мысленных чертогах своей памяти он что-то выискивает, Ганнибал терпеливо ждал. — Но… «В широком понимании дружба предполагает сопереживание и помощь друг другу, а этого мы оба лишены», разве не так Вы говорили? — И я не отказываюсь от своих слов. Однако наше общение — не охота и не нескончаемая светская беседа — это поиск улик в попытке докопаться до истины. Безжизненная пустота глаз Джека снова мерцала знакомым уже эйфорическим чувством близости к истине: — Помощь. Ганнибал кивнул, как кивают преподаватели, безмолвно хваля развязавшего, наконец, задачу ученика. Вот дом, который скоро построит Джек. — Так ли далеки от сопереживания те, кто просто использует другие материалы для постройки комнаты в памяти друг друга? А это — пшеница, Ганнибал вложил ему в ладонь половинку палочки от груши. которая в тёмном чулане хранится, Джек двинул засов морозильника, открывая двери на свободу. Ощущение чужеродности этого холода проступило на языке привкусом крови. В доме, который…