Мальчик, который собирал звёзды

      Обычно призраки Каэнри’ах ходили по сожжённой земле ногами монстров, которые не смотрели на свое отражение в воде, лишь на мелкую прорезь для глаз в маске, скрывая своё уродливое лицо. Они были лишены интеллекта и из прошлой человеческой жизни ничего не помнили. Хиличурлы бродили по Тейвату и до падения великой подземной нации, но почему-то боги решили, что это подходящий облик для грешников королевства без неба. Иной версией проклятия было превращение в маленькое пушистое существо, походящее на диковинное животное. У них не было морды, не было лица, они носили маски как замену. Но вот в отличие от предыдущих, хоть и воспоминания в их искаженном мозге не оставались, но зато присутствовала свирепость и злость, наравне с некоторым интеллектом, отличающимся от человеческого мышления. Когда в один момент ты просыпаешься в огне разрушенной Родины без возможности пошевелиться от неумения двигать своим изуродованным телом, несложно догадаться, в чём именно проблема. Было и проклятие бессмертия, которым обладал их капитан королевской гвардии. Внешне и мозгом он оставался человеком, но эрозия пожирала его изнутри, не оставляя от Дайнслейфа ничего человечного. Тому требовалось чтобы был кто-то, кто смог бы его направить по тёмному туннелю собственной памяти и напомнить, что к чему. Но увы и ах, его спутник — враг, а его подчинённые волочатся по Энканомии и Разлому в тяжёлых обмундированиях тёмных рыцарей туда-сюда, туда-сюда. Боль от разлагающегося внутри человеческого убивает их медленно, но никак и, кажется, никогда не добьет. А они, бедные, на обрывках старой памяти всё ещё пытаются защитить абсолютно каждого готовящегося к смерти хиличурла, не разбирая где свои, а где чужие. Множество других форм проклятия ушли в небытие вместе с проклятыми, которые исчезали в агониях боли. Но был ещё Кэйя. Сын регентов, «Последняя Надежда», подобранный и воспитанный Крепусом Рагнвиндром ребёнок, названный брат его сына - Дилюка Рагнвиндра. Недавно, смотря на себя средь бликов предрассветного зеркала, он обнаружил на груди посередине тёмное пятнышко. То щипало неизвестным огнём, кривой линией расширялось по площади. Однако паники в противовес не было, привычная повязка натягивалась абсолютно спокойно на правый глаз с потемневшей вокруг кожей. Ох… это началось уже давно. Кажется, даже оно было с ним изначально. Люди не знали его настоящего, люди забывали его ненастоящего, он терялся на фоне Дилюка таким же непримечательным чёрным пятном, как то, что росло у него по плечу вниз. Его фальшивая личность была неинтересной, даже если он угождал всем и каждому. Потому что у образа не было ничего индивидуального помимо напускной доброты, которую люди видели холодом и безразличием. А в последнее время и сам младший Рагнвиндр был совершенно занят другими людьми, работой, он забывал банально уделять время себе, не говоря о других. А если себе не напомнить о том, что у тебя есть важные и близкие тебе люди, то в ворохе событий забываются и такие ненастоящие как названный братец. Альберих топил в себе все свои эмоции и чувства, потому что как в детстве уже не будет никогда. Потому что Дилюк стал сильнее, стал капитаном, стал всеми любимым и желанным. Вокруг него постоянно было много людей, много шума. Вокруг много тех, кто лучше, тех, кто проворнее, тех, кого Дилюк вряд ли забывал бы. Именно поэтому Кэйя, с болью в груди, но с тихим смирением наблюдает, как названный брат, не замечая его, ведёт в комнату свою знакомую. Со стороны из тёмного угла наблюдает, как младшего Рагнвиндра награждают за отличные достижения в последней экспедиции. Дыра в груди растёт, заполняя ту полностью чёрным небосводом его грустной родины. Дилюк забыл его фамилию. Становится темнее, больше, больнее. Дилюк забыл какого цвета его глаза. Те темнеют в «эээ…черный, кажется» безжизненный. Кэйя на это улыбается только самой доброй улыбкой во всём мире. Дилюк забыл, какой длины его волосы, подбирает зелёную заколку к каштановым волосам. Перламутровый ночной превращается в короткий хвост на затылке темного цвета. Потом Дилюк дарит ему летним знойным днём подарок на день рождения, и этим подарком оказываются лук и стрелы. И Кэйя не противится новой внешности, потому что предыдущая забывалась болью, высеченной по всему телу черно-багровым, нездоровым, особенно на выцветшем белом. Привыкнуть можно, не шугаться по утрам собственного отражения, к новым пропорциям этого тела, особенностям, но к сожалению… В конце концов, Дилюк забывает его имя. Улыбка трескается неожиданными слезами по щекам, несвойственными такому шебутному некогда мальчишке, когда Дилюк прикладывает к своим губам руку в задумчивом жесте. «Как тебя…подойди сюда», — говорит тот совсем растерянно. Кэйя подходит как ему велели, смотрит снизу вверх на младшего Рагнвиндра выжидающе, пока всё тело белого цвета снега дрожит как лист на ветру из-за понимания, какими именно будут последующие слова. «Ты потерялся? Или ты новенький из персонала? Тогда странно, потому что отец мне о тебе не рассказывал», — следует совершенно не неожиданный вопрос растерянного человека, который не понимает почему незнакомец находится тут, а они стояли в главном зале особняка… Дома. В этот вечер Кэйя смотрит на звёзды в последний раз, не ощущая своих белых рук и каштановых прядей волос, те колышет мондштадтский ветерок также на прощание. Призрак всеми забытого ходит по Мондштадту, кричит в уши тех, кого некогда знал… или знала. Но никто не видит, не замечает. Тот воет по ночам страшным ветром от боли и тоски, но уже даже собаки и кошки на него не лают и не шипят. А потом чёрное пятно прошлого забывает, кем оно когда-то было окончательно. Боль больше не чувствуется, как и какие-либо другие чувства. Оно лишь следует за зовом небытия, летит, куда ему велят силы ветров. Потому за спиной, казалось бы, обычного парня — никто и ничто. Последнее звучало крайне разбито, хуже первого варианта. Но, кажется, всё тёмное всегда тянулось к светлому. Ветер завывает на краю утеса Звездолова. — Ты не знаешь куда тебе идти, да? — оборачиваясь, грустно говорит бард в зелёных одежках. Присаживается на корточки перед сгустком смолы, глядит на сгорбленное нечто. Чернота никак не реагирует. — Это всё же произошло, верно? — бирюза совсем тоскливо оглядывает чёрное пятно со вздохом обречённости. В ответ только тишина. Анемо архонт не может вмешаться, это вне его возможностей. Божество может направить, но было бы что направлять. Его бедное дитя, бедное-бедное, нижняя губа прикусывается почти до крови, а музыкант достает лиру и поёт о великих героях подземного королевства. Пытается не обращать внимание на чёрное пятно. То носят ветра глупо из стороны в сторону, пока ничто и никто не оказывается около семейного особняка Рагнвиндров. Темнота бесформенная обитает у крыльца, будто тут ему и место, пока на это крыльцо не выходит Дилюк Рагнвиндр. Чёрная бесформенность превращается во что-то похожее на осознанное, всего на секунду. Но за столь короткое время оно укладывается тенью за спиной солнечного юноши, будто там оно всегда и было. Принимает чужую форму тела и его движения копирует точь-в-точь. Всё встало на свои места. Теперь тень следует за своим хозяином. Как и раньше. Но после этого парень не спит ночами, потому что там, во снах, на него глядит неожиданно черный силуэт во время забытых, не своих детских воспоминаний, проектируемых мозгом. У того нет глаз, носа, губ, ресниц, бровей, щёк, подбородка, лба, но Дилюк уверен, что оно смотрит прямо на него. Где-то, кажется, проскакивает в каких-то движениях что-то давно забытое и родное, возможно, но испуганное сознание не успевает захватить мысль цепкими клешнями, вырывая Рагнвиндра-младшего из некомфортной и жуткой среды. Не его тень в свете луны нависает над кроватью юноши, вызывая жалкие хрипы животного ужаса перед неизвестностью. А после сошедшей с глаз от слёз пелены виднеется на стене пятном очертания капитана кавалерии, сидящего на кровати с одеялом в руках. Целыми днями он ходит, шугается не своей тени, которая следует за ним либо слишком быстро, либо слишком медленно, хаотично по стенам и пустотой на полу. Нервоз и паника выливается на подчинённых, после же всё свыкается, внимания больше этому должного не уделяется. Казалось бы, так было всегда. Его странная темнота никуда не исчезает, всё также балуется, напоминает что-то, кого-то, но неоформленная мысль таковой и остаётся. А потом умирает отец. Дальше всё как в тумане, тень почти его не беспокоит, по ночам только чёрным пятном смотрит на звёзды. Но Рагнвиндру настолько не до этого, тёмные силуэты ему не снятся более, сны в принципе покинули уставший разум. До заморочек собственного мозга ему как-то… Ни сил, ни времени, ни возможностей. У него война, а галлюцинации, очевидно, побочные эффекты. Потому что этот самый разум застилала слепая ярость и желание отомстить, судя по всему, довести себя до гроба быстрее нужного. Отец не был бы рад, но Дилюк совсем не думал об этом, скорее о том, как перебить всех виновных или же хоть немного, но причастных. Смирение пришло резко, когда, в очередной раз, дрожа всем телом в отвратительно морозной Снежной, Рагнвиндр смотрел на звёзды, такие далёкие и холодные. Вокруг валялись остывшие тела убитых Фатуи, а повзрослевший юноша впервые со сметой родителя обратил внимание на небо. Впервые остановился, впервые вздохнул, впервые открыл свои слепые очи. Пора было возвращаться домой, вроде бы его там кто-то ждал, кто-то был. Дома фонари небосклона были ближе, ярче и теплее. (Тень не интересовала вязь созвездий; безучастно существуя недалеко от хозяина за соснами, прожигая спину уставшего бойца, во снах оно приобретало красный оттенок) Отцовский особняк, принадлежащий теперь ему, встретил своего хозяина тишиной комнат, хоть из-за угла и показалась макушка Аделины. Пустота же неоформленным пятном забегала по стенам, будто помнила что-то. Она дергала картины, заставила стекло звенеть, — то чудом не разбивалось — книги на полках подпрыгнули, а шторы взлетели, главная горничная же будто этого не видела, не слышала, кидаясь на хозяина особняка с объятиями. Возникало ощущение, что чернота имела память о том, о чём забыл Рагнвиндр, и это создавало столь неуютное ощущение, которое даже радость от встречи с Аделиной не смогла перекрыть. Его бесформенная тень хрипами потусторонними шагала по скрипучим доскам, укладываясь за спиной хозяина. Ночью особняк горел. Испуганная хрупкая горничная вытаскивала своего господина из здания, пока тот пытался кинуться обратно за семейными альбомами, хоть за чем-то, что могло бы оставить у него воспоминания об отце, о детстве, о том, про что он забыл. А судьба услужливо ему помогала не вспоминать. «Не нужно, это не то, что ты должен помнить» На помощь о срочном вызове от ещё одного непримечательного работника особняка из города прибывают рыцари Ордо Фавониус. Один перекидывает взгляд с черных углей на всё ещё раскаленные чужих прядей волос. Упавший на колени, захлёбывающийся в горе молодой Мастер не обращал ни на кого внимание. Сжимал свои плечи собственными руками, рвал одежду, впиваясь ногтями. Всё было неважно, альбомы горели, последняя память тоже. Потому что здание не подлежало восстановлению. А причина пожара не была установлена. Звезда сгорает пламенем. Бесформенное смоляное меж горящих балок не особо по этому поводу беспокоится. Потом оно снова последует за своим хозяином на новое место — винокурня. (Под обломками будет валяться фотография, которую раздавит сапогом неаккуратный капитан Фавонии при осмотре территории. Всё равно там ничего не было видно выше плеч.) А ещё позже и в сам Мондштадт Дилюк наконец решается съездить. И увидит перед собой картонную декорацию прошлого, будто его не было в городе день или два. Ровным счётом ничего не поменялось, и кажется, что даже Тиммей у алхимического станка не вырос ни на долю. Тиммей у алхимического станка - такой вообще был 4 года назад в упадок алхимии? И с чего вдруг станку тут стоять, алхимии процветать, а Рагнвиндру сомневаться? Может быть, всё из-за того, что его жизнь смешалась в такую кашу? Может быть поэтому он такой рассеянный и ничего не помнит? Передёргивая плечами под неприятный прохладный ветерок, Дилюк направляется туда, куда он направлялся до настигших молодого господина смешанных чувств и в основном отрицательных. У входа в каменное здание он встречает парня немаленького роста с высоким хвостом цвета пепла, который спадал на его открытые ключицы шелковистыми локонами, в глазах его горят две бледно-васильковые звёзды, а кожа белая-белая и тонкая, что каждую венку видно. С виду мужчина был хрупким до невозможности, но уверенная улыбка ломает такое неправильное ощущение. Этой улыбкой он встречает Рагнвиндра и крио глаз бога на его бедре приветливо сверкает. — Куда Вы направляетесь? — парень суёт свой аккуратный ровный носик не в своё дело, на что Дилюк смотрит на парня крайне недовольно, стараясь не пялить на незнакомца слишком неприлично. — К действующему магистру, — кратко отвечает молодой господин, прижимая к себе стопку документов, словно они были сокровищем. Тот щурится как-то слишком хитро, хмыкает и отступает от массивных дверей вбок, открывая одну. — Вы не подумайте плохого, просто беспокоюсь за магистра, — мужчина слишком близко наклоняется к лицу молодого господина, нарушает личные границы, за их спинами хлопают тяжёлые двери штаба. — Она в последнее время очень устала… На этом нелепый разговор заканчивается, поскольку, опередив глупые вопросы от, видимо, капитана, так как форма того не была похожа на массивные доспехи нелепого вида, а на плечах блестели погоны, Рагнвиндр заходит в кабинет к магистру. А ту не видно за кипами бумаг, в которых она без остановки роется уже явно не первые сутки. — Джинн, я… — теперь понятно почему тот капитанишка завел этот крайне глупый разговор. Пытался предупредить, чтобы молодой господин не беспокоил уставшую девушку по мелочам, вот только жаль, что сгоревший особняк в число мелочей не входил. Та даже не сразу реагирует, поднимает свои бледно-голубые уставшие глаза, под которыми улеглись синяки подобного цвета. — Ох, я… — начала было та, но всплеснула из последних сил неаккуратно руками жестикуляции ради, из-за чего бумажки с радостью разлетелись в разные стороны под потолок, опустившись на пол плавно крупным снегом. — Должна отдохнуть, — закончил за девушку Дилюк, прерывая попытки той вскочить одним несильным толчком пальцев выше груди обратно на стул. — Я сам всё подниму… Краем глаза смотря содержание данной документации, выходило, что смысла особого она за собой не несла. Но ведь ответственность Джинн всегда переходила границы, что когда кого-то из их отряда ранили, она всегда непременно сидела рядом, пока человек не очнётся. С бумажками и ролью действующего магистра была примерно та же история. — Давай я тебе помогу с этим, — ненавязчиво предлагает действительно почти бескорыстную помощь Рагнвиндр, когда стопка документов на его руках становилась всё внушительнее и внушительнее. Гуннхильдр протянула свои дрожащие руки в сторону давнего друга, стоящего с документами. — Я помогу тебе, — стопка ставится подальше от Джинн, а из рук у неё очень неожиданно выхватывают перо. — а ты лучше приляг и отдохни. — Но ты ведь тоже тут по делу, — девушка выглядит крайне растерянной, на её лице буквально читается беспокойство и метание между двумя огнями. Отдохнуть всё же или заниматься работой дальше? Почему Гуннхильдр думает, что он, как друг детства, проигнорирует её состояние собственной выгоды ради? — Ерунда, если Ордо Фавониус за неплохую плату предложит мне в аренду одно из своих жилых помещений для капитанов, — вместо упавшей на диван действующего магистра за стол садится Дилюк. — Спроси ключи у Олбериха, он этим делом заведует, — Джинн расслабляется потихоньку, речь её уже не такая осмысленная и звучит с чрезмерной сонливостью. — Пусть он же тебя и отведет, скажи ему, что я так поручила. — Олберих? — чернила с пера неаккуратно капают на стол, из-за чего застывший молодой господин тут же отмирает и шипит не слишком уж довольно. — Олберих, — подтверждает магистр, смотря куда-то не соображающим взглядом в потолок, белая рука свисает с не самого аккуратного диванчика. — Капитан кавалерии… Звучит отвратительно. Рагнвиндр фыркает, размазывая чернила по аккуратному лаку стола. Только этого ему не хватало — загадить стол магистра чернотой, когда его взбушевавшаяся недалеко от Джинн жжёт в ней дыры взглядом без глаз. — Какой же он капитан кавалерии без лошадей? — хмыкает мужчина со смешком. — С чего ты взял, что без лошадей? — недопонимание чуть отрезвляет уставший мозг несостыковкой фактов. — Их, конечно, не так много, чем до экспедиции, но не настолько, чтобы расформировывать отряд кавалерии, — она даже приподнимается на локтях, чтобы посмотреть в хмурое алое сквозь темную дымку забытого. — Видимо до меня дошли неверные слухи, — мотает тот головой из стороны в сторону, смотрит на кончик пера, под ним… А под ним больше нет чёрной лужи чернил. Дилюк моргает часто-часто, думает, не нужен ли ему так же, как и действующему магистру, отдых с такими галлюцинациями. Пока внутренняя тревога, непонятно откуда взявшаяся, захватывает разум слишком резко, Рагнвиндр пытается себя успокоить мыслями, что это информаторы виноваты с ложными сведениями. Или он сам неправильно запомнил информацию, хотя точно явно помнил, что Варка забрал всех. Это точно из-за сгоревшего особняка, который прибавил головной боли к имеющейся, а ещё это всё… Эта тень над уже сопящей девушкой, да… С документами он разбирается только ближе к ночи, когда к нему заходит тот парень, с которым он виделся у входа в здание раннее днем. Последняя бумажка тонкими белыми пальцами подписывается собственными инициалами, потому что с этими документами сам молодой господин и пришел. А потом они встречаются взглядами. Две яркие звезды смотрят на Дилюка потеряно, когда тот сам усталым алым, тяжёлым вздохом. — Показывай куда идти, Олберих, — взмах пером, перед лицом мужчины напротив стола возникает документ со всеми подробностями. Тот, на удивление, не противится, в свете уличных фонарей через призму стекла тонет смешок, и искрами сыпятся звёзды из уголков чужих глазниц. Завораживающее зрелище, потому что Рагнвиндр теряется, а это совсем несвойственная ему эмоция. Эмоция неожиданного смущения, выливающаяся в розоватость на щеках, которая никогда почти не проявлялась бледном лице молодого господина именно в этом значении. Слишком резко, неожиданно, а главное - непонятно, как себя с этим вести. Темнота вокруг сгущается, смоль стоит за спиной звёздного мужчины слишком смиренно, на неё никакого внимания, это совсем неважная сейчас вещь по сравнению с нахлынувшими чувствами. Все крупицы осмысленности собираются воедино в попытках понять, распознать, не протянуть руку, чтобы стереть с век звёздную пыль. — Конечно, — хмыкает наконец тот, разрушая особенный момент, будто застывший на пленке воспоминаний. И непонятно, благодарен ли Рагнвиндр капитану за это или наоборот, хотел подольше полюбоваться тишиной, искрами и четырёхугольными звездочками в синеве. Фонари за окном мигают. Магистра они укрывают заботливо пледом из кабинета капитана кавалерии, тот, в свою очередь, заодно приносит огромную связку ключей. Казалось, что у этого капитанишки в этом ворохе железа есть ключи от всего Мондштадта в целом. Только интересно почему у него, а не у… Как её звали? Коротко говоря, капитана шестой роты, которая занималась распределением ресурсов и вопросами координации. — Ввожу в курс дела, — аккуратно закрывает за собой двери Ордо, чтобы было тихо, чтобы не будить спящий город. — у нас есть на окраине города однокомнатная квартира в сторону церкви Фавония, ещё есть двухкомнатная квартира недалеко от центра в сторону южных ворот, — он прерывается ненадолго. — В сторону Вашей же таверны, короче говоря. — добавляет мужчина шепотом со смешком таким, немного неприятным. — Остановимся на втором варианте, — бледная ладонь поднимается на уровень лица вверх, показывая жестом просьбу остановиться. — Это самый оптимальный, веди. Уверенность, что лучше варианта уже не найдётся, была слишком велика, несмотря даже на немного нахмуренный взгляд кавалериста. Однозначно там было что-то по типу «побольше, но в центре шумного города, который просыпается ни свет ни заря, а ещё где-нибудь в самом-самом дальнем углу города (чуть ли не за каменными стенами), откуда вообще невозможно куда-либо добраться». Он всё это проходил и знает уже со своих пятнадцати… Или четырнадцати… Шестнадцати… Дилюк слегка теряется, останавливается посреди улицы. Неприятно. Как он мог такое забыть? — Что такое, Мастер Дилюк? — капитан на удивление останавливается, глядит на спутника немного уставшим взглядом: видимо, не слишком хотелось возиться с магнатом винодельческого дела, несмотря на его красоту, привлекательность и прочие синонимы, потому что больше, чем возиться, хотелось определенно в кровать и в глубокий сон. — Когда… Возраст самого молодого капитана, скажи, пожалуйста, — язык заплетается от внутреннего волнения, что-то настолько противное выбивает воздух из лёгких. Олберих на него в ответ смотрит совсем растерянно, моргает глазами в попытках вообще разобрать, зачем и почему. — Вы, видно, устали, столько с документами сидели, — тот прикладывает ладонь к лицу, указательный палец ложится на верхнюю губу (кажется, это задумчивость). И Рагнвиндр смотрит на это, поджимая свои. Длинные тонкие пальцы на пухлых губах выглядят завораживающе — кто из них тут аристократ? — но чувство неправильности происходящего бьёт ещё сильнее, наконец показывая, что это за чувство. Возможно, он правда слишком заработался, стоит отдохнуть даже морально… С этой чередой неудач. — Это секунда самолюбия? — усмехается Олберих, приближаясь растянутыми уголками губ к чужим сжатым, расстояние между ними достаточное, но ощущения наоборот кричат смущением, что мало. «Ты вряд ли хочешь знать, что это.» — Нет, я не помню, когда именно стал капитаном, — ладонь лицо от себя отодвигает, но всё же приятные нотки, что об этом знают, отражаются где-то недохваленным ребенком внутри. — Вам было без двух дней четырнадцать, — со смешком напоминает кавалерист, хватая вдруг Рагнвиндра под локоть. — Наблюдаю у Вас сильную усталость, повезло, что рядом с Вами такой джентльмен как я. Беззастенчиво, под нос напевая только мужчине известную мелодию, Олберих ведёт своего спутника к дому последнего. А тот пытается настойчиво выбраться, бурча себе под нос что-то о невежестве капитана, который неточное слово обронил, называя себя, блять, джентльменом с большой буквы. — Ну что, Мастер Дилюк, мы прибыли, — локоть отпускает, из кармана звенящим движением вытаскивает ключи, открывает дверь нараспашку, что та о стенку ударяется деревянной ручкой. — Прошу! — ладонью белой в свете луны указывает внутрь, — Там чисто, убирались вот буквально позавчера, — листок с внутренней стороны двери срывается, где написана вся информация, протягивается молодому господину. У рыцаря зрачки горят искорками игривыми, будто он — хищник, а один целый винный магнат — жертва, заинтересовавшая своего охотника так, что тот думает прежде поиграться, чем убивать. Потому что листок плановой уборки по пятницам — капкан, возьми и попадись в подлую ловушку, поставленную своей неожиданной романтической стороной личности, прими правила чужой игры, танцуй на краю обрыва, жизни. Потому что азарт кипит текущей по венам жидкостью, желание взять и поддаться, пойти не по правилам, установленным некогда неким, растёт с каждой секундой. Ох, кто же знал, что Дилюка так привлекают… Листок выхватывается с силой сумасшедшего, назад пути нет, будто плитка Мондштадта вот-вот посыплется, остановившись только у пяток стоп. Взгляд напротив такой же самоуверенно игривый, но теперь там плещется какое-то счастье вперемешку с приятной неожиданностью. Не осуждение, не испуг. Кажется, этот момент для того тоже был точкой невозврата. Зрительный контакт сопровождался ветерком слабым, но холодным до дрожи, сдувающим тени сомнений и дилюковскую не совсем адекватную. — Добро пожаловать, Мастер! — за спиной капитана хлопает дверь. — Убедились в достоверности моих слов? — тот кивает в сторону уже почти святого листка судьбоносных решений. — Убедился, — смиренно как-то, уставши, непрямая просьба остаться одному. — Тогда, вот ключи, вот документы, — на обувную в прихожей опускается всё названное. — Спокойной Вам ночи. На этом Олберих откланивается, — в прямом смысле — и, посылая, воздушный поцелуй в качестве провокации, вылетает за пределы дома как можно быстрее, видимо предвидя чужую злость, исходящую из смущения (будто они знакомы очень много лет и знают друг друга в совершенстве). Но, оставшись в тёмном доме в одиночестве, Рагнвиндр лишь фыркнул и прикрыл красные щеки воротником, правда непонятно от кого.