Мальчик, который собирал звёзды

Chaleur de l'oubli       Приспособиться к жизни в небольшом домике было совсем несложно, особенно после прожитых то там, то тут четырёх лет в гонке за невозможным. Было только несколько одиноко без Аделины, без отца тоже… уныло, несмотря на то, что про последнего молодой господин пытался не думать, не знать, но помнить как героя. Тем более тьма под его ногами все ещё была неспокойной, хоть Дилюк уже и привык к своей интересной особенности, почти не обращал внимание, но всё же галочкой в уме отмечал стабильно раз в месяца два. Дни текли — почти — ленивой патокой стабильности. Утром мужчина поднимался не слишком рано, но и не слишком поздно, чтобы отправиться на смену в таверну. Та работала на старых излишках, которых было… ну уж слишком много, потому что во время отсутствия владельца персонал особо не разбрасывался собственными решениями. Это было на руку и одновременно с этим наоборот доставляло проблемы, поскольку работа на винокурне была приостановлена из-за её же ремонта. Именно туда собрался переезжать Рагнвиндр, как когда-то жил там летними знойными днями. (Под яблоней приятно было слушать шелест её же листвы, пока в руках книга, а на коленях сопение разморенного полуденным солнцем) Но сейчас, превратившись со временем, полностью в рабочее помещение даже по документам, срок отделки, переделки и починки скрипучих полов, дряхлого потолка-дома маленьких птичек, потёков на стенах, растянулся на добрый год или даже год с половиной следующего. Это не совсем радовало, но деваться было некуда. Работать на запасах, излишках, пытаться выкрутиться на минимальном количестве нового товара не лучшего качества из-за работы «Рассвета» в режиме «лишь бы выжить на рынке». Дела шли не очень хорошо, но в панике хозяин не бегал из угла в угол, скорее плыл по течению собственных решений, лениво принимая новые — сейчас от него особо ничего не зависело. Только приходить в свободное время в особняк и наблюдать за качеством ремонта, собственными силами и руками помогать рабочим. Всяко лучше чем этими руками держать клеймор, — даже если казалось, что эти четыре года были когда-то в прошлой жизни — разрезая тёплую плоть всех виноватых, причастных. А в понедельник утром снова проснуться на столе в ворохе бумаг, половина которых из Ордо Фавониус, потому что Дилюк обязался брать на себя часть документов Джинн. Собраться медленно, ковырять вилкой тарелку, запивая горьким кофе, натягивать на себя одну штанину минут пять, а другую десять, потому что не выспался, потому что спать по ночам не хотелось. Потому что чернота, шмыгающая по квадратной комнатке, не оставляла в покое ни на день. Хоть и Дилюк привык к ней в некоторой степени, но все ещё дёргался от испуга, когда открывал глаза после сна. В темноте комнаты над кроватью молодого господина стояло это. Стояло, смотрело без глаз и никуда не уходило, ожидая своего хозяина, ведь тени нужно следовать за обладателем. Потом на утро, открывая глаза, в лучах рассветного солнца оно все ещё было в том же положении, что и ночью. Каждый раз Рагнвиндр обречённо выдыхал, понимая, что это не сон. Поднимался не с первого раза и проходил сквозь смоли, чтобы не получить никакого урона от этого, убедиться, что собственная тень не сделает ничего плохого — помимо сломанной психики, очевидно. Что-то в этом определенно было неправильное, но разбираться не особо хотелось. Потому что все и без это странно поглядывали за скачущими силуэтами за спиной молодого господина, что уж говорить о слухах. Судя по всему другие не видели фигур, все же тень к ним никак не относится, но что-то странное замечали. Возможно влияла аура, как говорила старшая горничная. Хотя обычно остальное странное игнорировали в упор, никто толком не мог объяснить, что именно его беспокоит… неправильно… Рагнвиндр не мог объяснить что именно казалось ему странным и пугающим. Но что-то такое тревожное присутствовало постоянно. Может он просто устал от всей этой беготни, постоянной нужды принимать важные решения, от которых зависит его дальнейшая жизнь, бизнес? И влюбился, определенно. — Это громко сказано, — хмурит брови как можно строже, а руки складывает на уровне груди накрест. Вот только слишком резкий, громкий ответ ломающимся голосом и зардевшиеся щёки говорят абсолютно об обратном. — По тебе видно, — бесстрастно отвечает Джинн, пожевывая щёку изнутри. Минутой ранее она поставила Рагнвиндра в неловкое положение, намекнула, — припечатала, как ту фамильную печать, которая секунду назад оторвалась от поверхности бумаги — что он выглядит как влюблённый подросток одним простым фактом: «Ты любишь Олбериха.» Конечно, бумажки в руках Дилюка, отнести которые он и собирался, полетели на пол неаккуратной грудой, вызвав у действующего магистра лишь тяжёлый вздох. Подобная реакция явно её позабавила, но выглядела девушка всё равно слишком уж расстроенной. При этом продолжая настоятельно выбивать все самые сокровенные чувства из своего друга детства. Тот, кажется, был занят своим смущением, вдобавок не всегда был достаточно проницательным. — Мы просто быстро сдружились, — невозмутимо гнёт свою линию молодой господин. — Поэтому ты постоянно улыбаешься ему во все тридцать два зуба, нянчишься с Кли, хотя бы пытаешься… ладно, ходишь с ним на задания Ордо Фавониус, которые тебя не касаются, — на этой фразе на слишком грустном лице Джинн проступает слабая торжествующая улыбка. Она была чертовски права. Крутя перо между пальцами, совсем непохожая на себя, обводит взглядом свой же кабинет и роняет его в документацию. — Я всё сказала, можешь спросить у Лизы, если не доверяешь мне, она у нас в этом мастер, — аккуратная подпись ставится в углу папки и передаётся мужчине напротив в руки вместо той, что он принёс ранее. — Я считаю, что тебе пора прекратить бегать от себя и своего возможного счастья, не думай ни о чем, просто попробуй. Я же вижу, что он тебе действительно нравится. Тогда в чем твоя проблема? В этот раз с большим усердием свою ношу на руках удержать ему удаётся, но слова подруги заставляют холостяка Мондштадта #1 кусать губы. — А вдруг он… — начинает было тот, как перед ним тут же появляется ладонь в просьбе остановится. — Он не лучше тебя, — этот вздох действующего магистра кажется ему уж совсем обречённым, то как она пальцами разглаживает на лбу морщины — тоже. Спрашивать в чём именно Олберих не лучше — перехотелось. Потому что взгляд вправо и на столе лежит стопка с жалобами на небезызвестного капитана кавалерии. Тот видимо пустился во все тяжкие, раз уж решил пропускать службу, дебошить в «кошкином хвосте» и не сдать книги в библиотеку. (Ощущение, что за последнее кавалеристу влетело больше всего, проходится по спине неприятной дрожью.) — Наша доблестная магистр определено права, милашка~, — с груды макулатуры алые глаза тут же переключаются на фигуру позади блондинистой девушки, которая массирует последней плечи, но смотрит на Рагнвиндра просто убивающим взглядом. — Поговори со своим ненаглядным и вежливо напомни вернуть ему книгу, которую он одолжил у библиотеки, пожалуйста… Хоть и на лице её сияла улыбка, а просьба была составлена очень вежливой, повысившееся в комнате электрическое напряжение говорило об обратных мотивах библиотекарши, которая слишком незаметно появилась в комнате. Должник либо возвращает книги или же становится жареным петушком в собственном соку. — Я поговорю, — угрюмо кидает молодой господин, но разговор продолжать не желает, потому поворачивается спиной и идёт к выходу тотчас, хотя пылающие алым щёки он старательно скрывает. — Мы ждём от тебя новостей! — кричит ему в спину Лиза, поднимая лицо уж совсем раскисшей Джинн со стола. — И все же я назвал бы это симпатией нежели любо… — Рагнвиндр, кыш отсюда! — в один голос, а ещё кажется недалеко от кончиков волос проскакивает разряд электро, под пятую точку его подталкивает вон из помещения анемо пинок. Неприятно, зато красноречиво. Свежий воздух бил в лицо, развевая алые волнистые пряди и придавая сил на новые размышления. Тот факт, что его так быстро раскрыли немыслимо волновал. Не обязательно, чтобы весь Мондштадт догадался, но имеющий хоть толику внимательности и логики человек, определенно уже все понял. Только они как два дурака ходили друг перед другом смущались, превращаясь в томаты. Да настолько красные, что любой торговец позавидует. Случай же нашел его сам. Спустя добрые полгода принятий своих чувств, внутренних колебаний в ответной симпатии, в попытках понять нужно ли ему всё это. Джинн с Лизой были очень недовольны, смотрели осуждающе на его медлительность. В работе у него такого никогда не наблюдалось, кроме первых порывов симпатии и резко подскочившей несуразности — синдрома всех влюблённых. Когда перед лицом появилась знакомая макушка, присыпанная пеплом, когда в этот раз коса была перекинута через левое плечо, между прядями были вплетены Сесилии и он сказал бархатным голосом: — Кли зовёт нас на пикник, — улыбка Олбериха сияла белоснежными зубами, мягкими на вид губами, румяными щеками, что уж совсем ему несвойственно. Он будто ожил, задышал всей грудью, не был похож на бледнейшую копию прошлого себя из первой их встречи. Верно, ведь тогда капитан хоть и был вежлив, но выглядел, как фарфоровая кукла. — Кли хочет видеть хмурого дядьку у себя на пикнике? — вырывается со смешком, приподнятых уголков обкусанных губ. Олберих как-то поджал свои — знак задумчивости, пытался вспомнить. — Не было такого, чтобы Кли называла тебя хмурым дядькой, — тонкими пальцами обхватывает бокал с недорогим шампанским, почти безалкогольным. Казалось, что этот мужчина заходил в таверну только ради бармена. — Но да, она хотела тебя там видеть. — Когда она планировала его провести? Я освобожу день, — на лице остаётся непоколебимость, пока в голове ворох недопонимания заставляет действовать автоматически. Помнит же детским голосом «почему этот хмурый дядька никогда не улыбается?» — палец уставился на него, а кто-то в дымке потянет малышку на себя со смешком и шепнет что-то загадочное, что девочка после этого даже погрустнела. Отдаёт Рагнвиндр не тот заказ не тому клиенту, Олберих услужливо меняет напитки как нужно. — Тебе и вправду не помешало бы отдохнуть, — звёздочки выказывают волнение, слегка дёрнувшись, когда взгляд устремляется на бармена. — В субботу, вместо винокурни, приходи на пикник. — Хорошо, я обязательно приду, — кивает, прячет улыбку меж полок с алкоголем самым нелюбимым. — Буду ждать, — глаза прикрываются, густые ресницы прикрывают собой четырёхконечные звездочки. Повисает довольно-таки комфортная тишина, потому что слова излишни. Вид расслабленного, счастливого капитана, который тихонько попивал своё слабоалкогольное шампанское, делал свое дело в виде смущения и чувства комфорта. Дилюк был слишком эмоционален, что было несвойственно ему ещё со времён своей службы в Ордо Фавониус, со времён, когда отец был жив, когда было что-то, что навсегда ушло из памяти. Это пугало, но азарт подстёгивал идти дальше, не останавливаться, попробовать новое, впервые не задумываясь о последствиях. Появилось желание жить, помимо невозможных целей по установлению абсолютной справедливости. В субботу Рагнвиндр стоял перед штабом Ордо Фавониус, выжидающе глядел на двери немного недовольный. Признаться, было слегка жарковато в плотном сюртуке, он уже почти жалел, что надел его и в силу своей упертости не снимал. Пока не менее негодующий голос сбоку не окликнул его. — Мог бы и полегче одеться, в самом деле, Мастер Дилюк, — за плечи капитан поворачивают к себе ходячую капусту. — У меня нет другой одежды, — фыркает, стягивая с себя сюртук, накидывая его на плечо. — Архонты, ты серьёзно? Да твоим состоянием весь Мондштадт можно одеть в не самое дешёвое тряпьё, — сам же стоит в полупрозрачной рубашке белого цвета, на голове панама, чтобы светлую макушку не напекло, на ногах просторные шорты до колен. — Мне просто было это ни к чему, — голос становится тише, недовольные, превращается в бурчание, на которое его с закатывающимися глазами хватают под локоть. — Пока Кли не поспела, пойдём, я одолжу свою одежду, — тащат почти насильно, поскольку он ногами упирается в землю. — Но это одноразовая акция. Стоять за спиной Олбериха, пока тот копается в ящике с одеждой, раскидывая её в разные стороны — смущающе. Держать в руках чужие черную рубашку без рукавов, лёгкие штаны выше щиколоток и слишком большие сандали — красные щёки и чрезмерно медленные движения, наполненные неловкостью момента. А, ну… и неудобством. Потому что плечи были шире положенного, чужие щиколотки оказались уровнем выше рагнвиндровских пяток, но это уж если слишком придираться. — Очень даже неплохо, — оценивающим взглядом проходится с торчащих прядей на макушке до носков огромной обуви, но судя по довольному выражению лица, остаётся в наилучшем впечатлении от себя же. — Ты какой-то маленький, но я-то всё ещё слишком хорош, так что… всё в порядке. Возникал такой вопрос. Зачем этот мужчина подался в рыцари и для чего он капитан кавалерии? А не дизайнер одежды, образов, работал бы при самом Дилюке и зарабатывал в разы больше. Был бы всегда рядом. Когда они выходят на улицу, дышать действительно становится легче, а по спине больше не ползут неприятные капли. На душе также легко, каким хлопок на коже белой воздушным ощущается. Он идёт под руку слишком смущённый за рыцарем, который явно спешил к штабу. А потом издалека стало понятно, предельно ясно. У дверей, держа в руках лямки своего рюкзачка, стояла малышка Кли. На голове её была алого цвета панамка, а сама девочка была в лёгком сарафане, около ножек в босоножках стояла корзина (видимо, с содержимым для пикника). Завидев издалека Олбериха, та резко просветлела ярче Мондштадтского солнца, расставила в стороны руки и понеслась с радостным обращением к капитану. — БРАТИИИИИК!!! — малышка прыгает на него, когда в ответ её подхватывают с бархатным смехом, кружат в стороны, поднимают выше. — И тебе привет, Кли. Долго нас ждала? — он ставит девочку обратно на землю, опускается на её уровень, заглядывая в её красные глазенки. — Просто достопочтенный Мастер Дилюк слишком долго возился с одеждой, пришлось задержаться, — белая ладонь треплет малышку по голове, но взамен снега перед глазами кажется карамель, и молодой мастер не понимает собственных мыслей. Моргает часто-часто и наваждение проходит. — Ты сегодня такая нарядная, Кли, — улыбается ей резко включившийся в беседу Дилюк в попытках отвлечься от тревожных мыслей. Та крутится перед ним, придерживая полы сарафана с гордым видом, красовалась новым приобретением. — Я всегда нарядная, — девочка задирает носик вверх, упирает руки в бока, чем вызывает мягкий смех в кулак. Давно Рагнвиндр не ощущал себя таким расслабленным, когда Олберих по-детски маленькую ручку брал в свои большие белоснежные, когда брал Кли на руки, когда сам молодой господин шёл позади них с корзинкой еды. У небольшого озера посреди Шепчущего леса было тихо, спокойно и безлюдно. Поверх воды около некоторых берегов плавали себе спокойно кувшинки, а сквозь кроны деревьев просачивался свет солнечных лучей. Было тут не так жарко под раскидистыми дубами, да и от города недалеко, сплошные плюсы. — Ну что, Рагнвиндр, будешь прыгать в воду? — он смотрит за спину лукавого Олбериха, где малышка Кли ножкой дотрагивается до кромки воды, проверяя температуру. Вокруг её бёдер в прозрачном бублике бушевала энергия анемо, а сама девочка придерживала тот ладошками, чтобы он держался где нужно. — Люди в Фонтейне достаточно умные, скажи же? — спрашивает капитан мнение своего возлюбленного друга, ухаясь рядом с ним в бессовестно расстёгнутой рубашке. — Насчёт купаться подумаю, — Рагнвиндр прикрывал лицо от летящих в лицо листиков, от лучей солнца между ветками. Сквозь ладони синий шёлк видится, край улыбки грустной до безумия, но убирая бледные пальцы Дилюк за пепельным по плечам наблюдает. Их будто вот-вот небесное светило прожжет как память молодого мастера. — Кли, не заплывай далеко! — бессовестно на задумавшуюся красную макушку прилетает рубашка, слышится только всплеск воды, радостные визжания и смех задористый. Откидывая с лица рубашку с фырканьем, бесстыдно упирается взглядом в рельефы белого тела, на отдельный шёлк пепельных прядей, намокших, как с кончика носа падает на водную гладь взволнованную капля воды. — Мастер Дилюк, айда к нам! — рукой машет зазывающе, Кли рядом в кругу тоже двумя ручками активно жестикулирует. — Вода теплая! Дилюк подорвался с места как только освободил правую ногу от сандали, с разбегу нырнул под воду. Пузырьки воздуха взмывались к водной поверхности, пока что-то извне тянуло его в темную пучину беды и в мир за гранью. Будто во сне, где нырять чревато лишением жизни. Он почти потерял связь с временем… Но вовремя справившись с паникой, выныривает как ни в чем не бывало и смотрит на счастливых компаньонов. Под собственный смех, кашель от попавшей в горло воды, почти весь день они плещутся в озере, прерываясь на ленивый перекус лёжа с риском подавиться и умереть. Хозяин огромного винодельческого бизнеса чувствует себя очень расслабленным и счастливым несмотря на моменты, когда вместо бутерброда с птицой в руке резко оказывается надкушенное яблоко, хотя их они не брали, только закатники, когда собственные руки совсем без шрамов и гораздо меньше чем должны быть. Они развалившиеся на пледе с рисунками созвездий на ткани, хихикают с постыдных историй других, пока удочки стоят у берега, вкопанные в землю. Хотя в поломанной памяти Дилюка отпечатался явный запах гари и звуки взрывов. Почему и откуда? Неясно было совсем. Поэтому опускалось. Все, что не поддавалось объяснению — забывалось и забивалось в дно сознания. Побег от проблем, страхов и себя же. Но несмотря на это вечером он всё равно, сжимая чужие плечи, самозабвенно целуется с капитаном кавалерии Ордо Фавониус, пока малышка Кли после сытного обеда задремала сладким сном с крошками от печенья у рта. Эти же крошки слизывал рыцарь с обветренных губ винодела. Приятно, чувственно, а главное до кислорода оказалось необходимым. С Олберихом жить очень даже приятно. Тот оказывается ещё лучше чем любые представления и ожидания об этом человеке. Они живут вместе в доме Дилюка, выделенном ему услужливым Орденом, съехавшись достаточно быстро, хватило нескольких свиданий и признания в симпатии. Просыпаясь утром под звон заведённого будильника, Дилюк спит на его груди и не жалеет о своем решении. Получая лукавую улыбку и поцелуй в щёку перед тем как рыцарь отправится на службу, Рагнвиндр совсем радуется своей резко наладившейся личной жизни и спокойной череде событий. Встречает летние рассветы и пение птиц на небольшом балкончике в лёгкой рубашке, когда в комнате на широкой кровати спокойным сном отдыхает его возлюбленный. По вечерам они ужинают вместе приготовленный ими же ужин (а иногда покупают еду у Сары, когда их кулинарный эксперимент проваливается с треском и чумазыми лицами), обсуждая прошедший день. Перед ними стоит канделябр тёплых свеч и уют разливается по небольшой кухне. Ночами перед сном молодой господин вскользь вспоминает их первую встречу, и уткнувшись лицом в чужую спину, заснёт безмятежно. Одним летним днём, на красную макушку будет падать солнечное тепло, а в алых глазах стоять засветы из-за яркости жизни и эмоций, распластавшихся на лице изогнутой линией вверх. Аделина встретит их на пороге отремонтированного поместья объятиями и Рагнвиндр с Олберихом поселятся на винокурне в верхней комнате справа. Та просторная, светлая и главное, что с большой кроватью. Также будут вставать по утрам лохматые, чистить зубы, опираясь на плечи друг друга, пытаясь сморгнуть сон. Дилюк будет пить кофе с сахаром, а его рыцарь насыпет себе заварку прямо в кружку и будет пить горький чай (винодел пробовал — ему не понравилось. — «Как ты пьешь эту гадость?» — «Кто бы говорил, любитель приторного кофейного осадка!»). По вечерам парочка будет также сидеть на кухне уже под светом белой лампы (снова изобретения Фонтейна, внедряющиеся где только можно и нельзя), а Аделина смотреть на них и прятать улыбку между спицами и синим шарфом. — Тебе идёт синий, — поправляя связанный главной горничной шарф, Рагнвиндр оставит поцелуй на щеке и отпустит в утреннюю росу своего возлюбленного, наблюдая как силуэт спины испаряется в тумане. По утрам мелькают тени, смотрящие в душу Дилюку, вещи падают из рук слишком часто, когда заместо белого к нему тянется чёрное неестественное. (После очередного передёрнувшего все тело испуга, Олберих собирает с пола осколки кружки, пятна приторного кофе и выглядит слишком грустно, когда просит наконец обратиться к врачу — хорошо, что не к экзорцисту, в Тейвате и такие были.) Возможно проблемы с психикой, но врач разводил руками и говорил, что всё в порядке, однако, наблюдаться просил. Проблема закапывалась на дно игнорирования, безграничного счастья, недостающей ранее заботы, сейчас восполняющейся с новой силой. На светских приемах они танцуют на балконах, потому что где-где, а вот в танцах капитан оказывается крайне нелепым сколько бы они не падали в просторных залах винокурни под собственный заливистый совсем детский смех, а также скрываемые в локте смешки, беззлобные совсем, персонала. Вместо василька в темноте сверкает ярко-ярко голубой. Звёзды с неба смотрят осуждающе, но их лбы соприкасаются и всё уходит, забывается, все проблемы и волнения. До следующего раза, до следующих пропавших со своего положенного места вещей, до следующих провалов в памяти, несуществующих событий. Дома уставшие они поцелуются, по щекам будут течь слёзы усталости, потому что перед глазами настойчиво пятнами по белой коже рассыпается чернота. Моргнуть пару раз, прогнать синеву с пепельного и потереть алые глаза, спрятать свое плохое состояние от беспокойства чужого василькового. Бояться быть уязвимым перед самым дорогим, бояться услышать рассыпающийся волнением голос. Просыпается вопиющее ощущение неправильности. В попытках успокоить красноволосого мужчину прижимают к себе, укладываются прямо так на кровать, не отнимая рук. Дилюк провалится в беспокойный сон спустя время. Проснётся раньше будильника и ничего не поменяется, только добавочная вина от слёз, будучи уже давно взрослым. Он продолжит разговаривать за завтраком, натягивать улыбки, начнет хватать волосы на голове и рвать их в разные стороны с растущего негатива и отвращения. (Бледные ладони бледными пальцами разжимают под успокаивающий шёпот. «Дилюк Рагнвиндр, я тут, слышишь меня?») Потому что так быть почему-то не должно, а подтверждением тому все мелькающее чаще и чаще, почти в покое не оставляющее. Пару дней подряд он ужинает один в беспокойстве тёмной столовой, документами рассыпется по холодному полу, почти дойдя до кровати. Не спал все эти несколько суток, работал, лишь бы не видеть, не думать, не знать, не замечать, избегать. Аделина смотрит на своего почти сына с неспокойным сердцем напополам с возлюбленным почти сына. Рыцарь будет приносить в дом светяшки, говорить больше приятных слов. Неприятно испугается, когда его возлюбленный подорвется среди ночи и буквально выбежит из спальни. Куда? Неясно. Зачем? Тем более. Но протянувшаяся вслед рука упадет на постель вслед за холодной каплей пота с виска. Кинуться следом, кажется, выше его сил. В ночной рубашке и лёгких штанах, раздирая лицо ветками, внезапным озарением неправильных деталей, несуществовавших здесь локаций, — Дилюк знает Мондштадт как свои пять пальцев, чуть ли не каждый кустик — он будет бежать на утёс звездолова. Все провалы памяти, ощущение не того человека рядом, неприятно, что-то плоское в людях, будто пустых, имеющих прописанный код маршрута и слов — не больше, не меньше. Когда они смотрели на него своими пустыми безлицыми кругами голов, был ли это сон или его искажённое воображение? Все окупалось тихонько складываемым пазлом словно возвращающихся на место воспоминаний. Но на самом деле одними галлюцинациями и влиянию на мозг беспокойства и событий извне, всегда известных и никогда не совпадающих. Где он? Что с ним? Сошел с ума? Уверенность в своём здравомыслии не подтверждалась ни капли, но все самые талантливые врачи, экстрасенсы, маги и кто только мог быть со всего Тейвата уверяли в здоровье и шагающей позади неестественной тени потустороннего. Его возлюбленный сыпался в израненных руках пеплом своих прядей, заменяясь забытым образом, который он не может разглядеть как следует, тот скользит меж пальцами шелком волос. А медовые средь гроздей винограда, закатного солнца, холода осени, говорили ему где-то не тут и не здесь: «Он тобой гордится, я знаю это.» Усталость лилась невозможностью успокоиться хоть на секунду, резкому беспокойству ко всему зарытому под грудой незабываемого счастья, улыбок и солнцасолнцасолнца, его тепла, света. Это самое счастье момента сыпалось и утекало неостанавливаемым потоком тревоги и боязнью исчезнуть как сыпавшиеся грани мира и потеря во времени резкая, поздно осознавшаяся. Поэтому задыхаясь, мастер остановится позади сидящего на краю барда в зелёном одеянии и больше не сможет игнорировать, дело касалось тех, кто ему дорог. — Барбатос, это не моя история! — уверенно восклицает Рагнвиндр из последних сил, наблюдая как сыпется там за горизонтом небо куском неприятностей. Понимание кто именно Архонт анемо региона было высечено огнем где-то на дне памяти. Ветер беспокойно трепал его волосы, там на балконе во время танца. Из глубин достался известный будто всегда факт и непонятно откуда взявшийся, но под сомнения не ставившийся ни в коем разе. Потому что он был прав, видя сложное выражение лица Венти недавно в таверне, когда ветра были особенно неспокойны. Потому что от парня, похожего больше на незрелого подростка, сквозило чем-то свыше. Стоять рядом со знанием, что перед тобой многовековое существо — сложно, колени гнутся. — Нет, Мастер, это твоя история, — уперто утверждает бард, явно чем-то расстроенный, но не удивившийся Дилюку ни капли. Пальцы его задевают струну слишком сильно, та рвётся тотчас неприятным ударом по аккуратной ладони. Красный прочерк — доказательство ошибки Рагнвиндра. — Ты сам сделал эту историю, Дилюк, сам её создал, — тонкая струна свисает неаккуратным идиотизмом, испорченным звеном. — Но… так быть не должно, — оседая на колени, голос следовал физическому состоянию, а безысходность создавала ком в горле. Да чтобы Дилюк Рагнвиндр перед жизнью на колени, да никогда. Весь такой сломленный кашей, болотом вязким, зыбучими песками времени, событий, мыслей, догадок, озарением, непониманием. Шквал эмоций, чувств, что аж дерёт изнутри, вот-вот порвётся сам Рагнвиндр. Жёсткая трава щекотала сквозь ткань, бард выглядел на удивление злым, но будто на себя. Дрожь бегала по телу закалённого воина резко вылившимся порывом осознания, боли и паникипаники. — Искать, — даёт подсказку Барбатос, поднимаясь с земли, зажимает пострадавшей рукой лиру с порванной струной. — Ищи брешь, догадывайся о тайнах сокровенного, — голос его льётся спокойной патокой внимой безмятежности. Божеству тоже было страшно. — Я не могу разжать свой кулак в прямую ладонь, это против законов мироздания, В следующую секунду прозвенит будильник, слипшиеся глаза встретятся с раздражающе светлым потолком, а уши до боли знакомым мягким: — Доброе утро, любовь моя.