Мальчик, который собирал звёзды

— Доброе утро, любовь моя. Развеваются шторы, скользя по полу, за окном хмурость утра и зачатки дождя. Даже запах стоит сырой в преддверии тяжёлых капель с неба. По голым плечам проходятся мурашки, сегодня прохладно, дует. Безмятежные поцелуи, растерянное выражение лица, обрамленное красным недоразумением на голове и аккуратный щелчок двери. Всё продолжает течь своим чередом, несмотря на важный кусок чего-то, отсутствующий между. По спине всё ещё скатывались холодные капли пота, обдуваемые холодным воздухом с окна, а на щеках оставалась фантомная боль от несуществующих царапин. Сердце же валялось разбитым у ног, ха, как же привычно это ощущалось. Он обнимает себя за плечи и тихо усмехается. Что ему снилось, раз он чувствует себя таким потерянным? Дилюк садится на край кровати, когда в комнату заходит уже одетый Олберих и по традиции гребнем проходится по спутанному колтуну алых волос. Это было настолько успокаивающе и приятно, что хотелось остаться в этом моменте на ближайшую вечность. Может ему и не стоит ничего искать в попытках вспомнить? — У нас сегодня плотный график, помнишь? — хрупкая на вид рука с просветами синих вен опускает гребень на прикроватную тумбу. — Не совсем, — кратко отвечает Рагнвиндр, слегка несвязной речью не до конца проснувшегося человека, который еле языком шевелит. Мыслями он где-то на горящих от царапин щеках до забытого сна. — Что можно было ожидать от крайне рассеянного Мастера Дилюка? — хихикает рыцарь, собирая волосы с висков в единый хвост – абсолютно точно случайно он зацепляет пальцами мягкую кожу щёк. — И вовсе я не рассеянный, — несколько оскорблённо шепчет Дилюк, хотя это будет больше похоже на надувшуюся сонную сову, забавно в общем. В противовес всему этому он откидывает голову назад, чтобы Олбериху было удобнее. Дилюк Рагнвиндр никогда не был рассеянным. Всегда собранный капитан кавалерии, а впоследствии, владелец винокурни "Рассвет" с кучей тайн и проблем за спиной. О какой рассеянности речь? Но, кажется, скажи он подобное вслух и его засмеют. — А ещё у тебя хорошая память, да? — издевается, но таким мягким тоном, что звучит так, словно это был самый нежный в мире комплимент. Вот чёрт. — Когда у меня день рождения, м? — Тридцатого ноября, — без каких-либо промедлений отвечает Рагнвиндр полностью уверенный хотя бы в этой информации. Но собственная уверенность сыпется, действительно неожиданным тяжёлым вздохом, хотя его кажется пытались скрыть. Ошибка. Та, которая неприятно задела за живое, даже если это было тихо и почти незаметно. Если бы чужие руки не дрогнули выбившейся прядью из косы. — Двадцать девятого, Дилюк, — голос не звучит надломленным, но чувство вины ползет по позвоночнику к загривку неприятными мурашками. — Извини, я снова перепутал… — его достаточно искреннее раскаяние прерывают поцелуем в щёку, перекидывают через левое плечо аккуратно заплетённые волосы. Рыцарь смотрит на него заботливым выражением лица, словно Дилюк ни капли не виноват перед ним. Это определённо заставляет думать, что он недостоин такого отношения. Алая коса красива до безумия, без единой неаккуратной детали, в этом был весь Олберих. Жаль к концу дня всё снова превратится в торчащий тут и там наваленный абы как стог сена или кратко – в гнездо. Но его возлюбленный считал это почему-то красивым в любом состоянии волос. Сам же Дилюк – как обладатель этой львиной гривы – думал, что шёлк чужого жемчуга, стекающего с плеч словно водопад, в разы лучше его торчащего в разные стороны недоразумения. Но Олберих любил в нем это. — Ничего страшного, — прикосновение теплых рук уходит, как и чужое тело отстраняется назад. Как же Дилюк любил наблюдать за белыми руками, что завязывают неаккуратный пучок на голове и это совсем не вязалось с косой у сердца. — С утра мы отправляемся на задание от Ордо Фавониус по зачистке лагеря… У зеркала он надевает на свои белые плечи совсем слегка загоревшие рубашку. — Потом нужно поиграть с Кли в пиратов… Также у отражающей поверхности звенит пряжка ремня, пуговицы рубахи просовываются через петли без труда и секундного промедления. Поверх он накидывает на себя бледно-синюю желетку, прицепляет под воротник рубашки на цепочку короткий плащ цвета ночи. — А после церемония твоего посвящения в Ордо Фавониус, они хотят устроить в честь такого события праздник. Улыбка на лице капитана чрезмерно счастливая, будто это его в рыцари посвящают…а не…а не Дилюка что-ли? Сам же Рагнвиндр сидит в растерянности, потому что помнит ведь, что не зря покинул рыцарей, что они некомпетентны. Логика в своих решениях теряется и не хочется верить ни единому сказанному слову. Но его капитан кавалерии обычно не врёт, да и радость искрами рассветного солнца переливается в чужом зрачке-звёздочке чрезмерно искренне. Отец… отец говорил, что именно так выглядит настоящая любовь. Интересно одобрил ли он его союз с мужчиной? Интересно одобрил ли он, что его непутёвый сын снова становится рыцарем? Жаль, что ответов на эти вопросы Дилюк не найдёт никогда, лишь предположения. — Теперь мы сможем вместе официально ходить на зачистки лагерей, на другого рода задания, ездить в командировки, — у груди брошь в виде светяшки, голос мягкий-мягкий, губы уголками вверх. Его рыцарь выглядит как истинное олицетворение уверенности. — Тогда, раз у нас так много дел, то наверное стоит поспешить, — просыпается молодой господин нелепыми потягиваниями, ленивыми движениями. Пуговицы долго просовываются через петли, руки слегка трясутся от волнения. Одной ногой нелепо застревает в штанине, чуть ли не летит на пол, пока пытается исправить положение. Самым последним элементом становится старый-старый белый мундир, который покрыла пыль, несмотря на вчерашнюю стирку, пока в кармане прячется давнишняя проженная глазом порчи дыра. Он снова станет рыцарем… К чему это приведет? Как будет протекать служба? А что с работой в таверне, на винокурне? Голова шла кругом, в это время зубная паста падала с щётки и разбивалась о керамику, с щеки заботливо вытирали салфеткой как раз-таки очередное неудачное попадание мимо рта. — Дорогой мой, прекрати витать в облаках и возвращайся в Тейват! Мы опаздываем! — возмущением упирается в бока. — Сам же говорил, что нужно поспешить! — на щеках ямки от улыбки и это заставляет ответно растянуть губы, заливая в себя остатки приторного кофе и подняться из-за стола полностью готовым. «Как я только пью эту адовую жижу?» — проносится в голове пониманием, что вкусовые рецепторы в отвращении. Может быть зубная паста придала такой отвратительный вкус, раньше же пил как-то. Воротник поправляется Аделиной, ладони её приглаживают полы мундира и с прищуренными глазами она смахивает пыль с белой ткани. В завершение женщина встаёт на носочки, чтобы за плечи обнять своего почти сына. — Смотри мне! Не испкачкай! — шуточно она ударяет совсем несильно кулачком по макушке услужливо наклонившемуся Рагнвиндру, который в ответ раздаётся смешком. — Я постараюсь, Аделин, — за порогом у тропы уже фырчат Белянка и Сайто, придерживаемые молодым совсем парнем, — недавно устроился — последний раз махнуть горничной рукой и выйти за порог под руку с возлюбленным, который тянет за собой медлительного Дилюка вперёд и только вперёд. Поездка проходит в комфортной тишине, которую никто из них не видит смысл наполнять ненужными будничного характера диалогами. Достаточно просто вдыхать запах утренней росы в попытках окончательно стряхнуть с себя сон, но это только в случае Люка, у Облериха же все было замечательно, он бодр всегда. (- Люк, вставай! — названный чувствует как его трясут за плечи и не совсем видит разницу с кромешной тьмой под веками, когда их поднимает. — Сколько времени? — почти нечленораздельно хриплым голосом. — Четыре утра, но неважно, там снег! — О Архонты… Пока он по голову кутался в тёплое одеяло, мозг решил наоборот использовать набранный запас энергии за сон в размышления о том, почему его возлюбленный ну настолько активный и отмороженный. Дилюк ворочался из стороны в сторону, пока в итоге не поднялся абсолютно бодрый и недовольный.) Очнулся от мыслей Рагнвиндр только когда сжимал рукоять меча среди горы истлевших хиличурлов. С зачисткой уже было покончено, настолько он ушёл в себя от мыслей про то, как Олберих любит над ним подшучивать из-за его сложных пробуждений, до тех, что маячили паникой. Просьба заметить, передёргивающимися руками, слабостью в них и неуклюжестью. Держать двуручник тяжело, а использовать пиро ещё труднее. Запах горелой шерсти смешивается с плывущим взглядом на свой глаз бога, мерцающий будто умирающим огнём. Будто сквозь толщу воды он слышит как его зовут и в следующую секунду открывает глаза уже в неизвестный ранее потолок, хотя скорее неопознанный, ведь тот выглядит знакомо. — Дилюк! Ты там заснул что-ли? Мне выбивать дверь? — слышится за белой дверью, на которую Рагнвиндр тут же перевёл свой взгляд паникующего зверька. — Нет! Не нужно, я в порядке… — слова выходят из горла с трудом, он блять совсем не в порядке. Во-первых, оглянуться, это первое решение, что приходит в голову, по которой словно легонько дали подзатыльник какой-нибудь многовековой сковородой, пережившей уже два тысячелетия и поцелуй одного пьяного Барбатоса. Не слишком длинная шторка, маленькое окошко почти у потолка и кактус на подоконнике — наверняка засохший — у входа раковина с тумбой, на которой лежит его аккуратно сложенная одежда вместе с пиро глазом бога. Это же ванная комната в квартире Олбериха, а значит они уже закончили с лагерем хиличурлов. Сам Дилюк ушел мыться, а капитан ходил в штаб, чтобы отдать магистру отчёт. Вот только Рагнвиндр обеспокоен тем фактом, что полностью не помнит дорогу до сюда и сам бой. Единственное только дрожащие руки говорят о пережитом стрессе и всплеске эмоций, но тут так спокойно, несмотря на шум с улице и солнечные лучи сквозь окошко. Вода падает каплями с мокрых волос, когда Дилюк думает, что в этом месте так спокойно и было бы славно отсюда вообще не выходить. Остаться прям в таком положении и не двигаться, потому что стало так лень и там за дверью жуткая суматоха… Наедине со своими мыслями, слушая смех детей на улицах, в месте, где свет проникает сквозь окошко, огибая тень кактуса. Выматывающе. Он засовывает свою мокрую ногу в штанину из-за чего приходится прыгать по всей комнате в попытках натянуть до конца. Гадкая своей подлостью дверь открывается, когда он со всей дури влетает в неё спиной, конечно же, открываясь. Рагнвиндр глупым мешком вываливается наружу, где его в таком состоянии находит Олберих. — Я уж думал, что ты тут убился, грохот такой, — он хватает упавшего подмышками и поднимает его такого нелепого в одной штанине по колено. Дилюк выглядит ещё более глупеньким весь такой растрёпанный, с мокрыми волосами, ожидавший, что сейчас над ним будут смеяться. Нет, правда, он даже слышал в своей голове зарождающийся не свой смех. Такой, что хотелось ударить его обладателя, даже если он звучал красивым звоном колокольчиков. Смех Олбериха же был ласковым бархатом, не в его стиле, как конь ржать над упавшим, хоть и нелепом. — Я в порядке, — отмахивается Рагнвиндр, когда преждевременная, заранее состроенная хмурость сходит с лица. Самый большой плюс пиро и анемо — всегда можно что-то быстро высушить, чем активно пользуется Рагнвиндр, создавая на голове сущую катастрофу. Даже сейчас, перед зеркалом рыцарю приходится налитое кровью облако распутывать и с трудом расчёсывать. Сломанные гребни были в стиле Рагнвиндра. Но когда это делает не он, а его любимый человек, то неприятная процедура, наполненная болью несильной, но раздражающей, превращается в что-то расслабляющее настолько, что вводит в сонливость. Приоткрывая глаз под тихие ругательства Олбериха, он заранее расстягивает губы в улыбке, пока не замечает над собой чужие руки и водопадом свисающие синее. Сердце замирает от пронизывающего ужаса. Кто стоит позади него? Нечто до ужаса знакомое, но такое далёкое. Он поднимает взгляд на лицо, а в ответ глядит то, что обычно ходит позади без глаз и рта. Рагнвиндр дёргается вперёд резко, ударяя стекло кулаком. То тут же трещит разбитыми осколками, боль в кулаке и он открывает глаза, пока на колени спадает клок волос. Олберих смотрит на него несколько испуганно. Это всего лишь сон, да? Точно? — Ты меня напугал, — шепчет пораженно капитан, держа в руках гребень с клоком волос между зубчиками. Ах, его прядь слева у сердца. Для кого? Для чего? Почему он не может её отрезать? — Прядь слева, она в порядке? — спрашивает Дилюк, не решаясь смотреть в это треклятое зеркало. — В порядке, но кончики придётся подстричь, — Ну у нас ещё есть время, верно? Олберих выглядит расстроенным, но ничего против не говорит, лишь кивает. Кажется, они обещали поиграть с Кли в пиратов. (- Тогда отдавай мне свои сокровища, я буду пиратом! — восклицает Дилюк, надевая на голову шляпу капитана корабля. — Ты не похож на пирата! — хмурится девочка, пытаясь дотянуться до чужой красной макушки. — Почему это? Вот была бы у меня повязка, то из меня вышел бы полноценный пират! — А мне кажется, что Олбериху это больше бы подошло! — она неприлично показывает Дилюку язык, тыкая в белую щёку капитана кавалерии как факт. — Хорошо, вот принесу повязку и посмотрим! — Олберих начинает щекотать девочку, которая отбивается как может и это, кажется, один из самых счастливых моментов жизни Рагнвиндра.) И вот теперь на тумбе у зеркала лежит черная повязка с криво нарисованным черепом, он действительно к этому готовился. В тишине комнаты никто не хочет разговаривать, пока под давлением ножниц хрустят постоянно секущиеся концы его огромной алой шевелюры. Дилюк стучится в комнату девочки, пока Олберих хихикает у косяка с некоторым азартом, что-то новое и неизведанное, не его будто. Прожигающий взгляд тени, от которого Дилюк только отмахивается, чтобы это значило. За дверью ожидаемый грохот различных неизвестных предметов (возможно не самых безопасных), капитан кавалерии завязывает узелок повязки у себя на затылке, деревянная поверхность раскрывается резко и из-за косяка выпрыгивает сегодняшний пират. Малышка вскрикивает от испуга и лицо её приобретает оттенок детской безобидной злобы (и капелька стыда). Она топает ножкой и желание возмущаться вот-вот перерастёт её саму. — Ну, как я выгляжу? — говорит с улыбкой Олберих, когда его громкий и задорный смех — которым заразил рядом стоящего Рагнвиндра, он честно не смог сдержаться! — наконец сошел на «нет». Когда Олберих наконец показывает своё лицо полностью, давая возможность положить руки по линии подбородка. Держа чужое лицо в ладонях, смотря в один глаз, он не видел того, что ему так сильно нравилось раньше. Что-то наверняка изменилось, но что? Это отвратительное ощущение эффекта Манделы, преследующее его всю жизнь. Кажется сейчас усталость достигла своего пика вкупе с отрицательными эмоциями, их вагон, как и переживаний. Он снова не может понять, что именно не так, отсутствующее между, ускользающее из-под носа. Задержав свой взгляд гораздо дольше, чем нужно, он глядел и радость сползала с Дилюка некрасивыми мазками страха, тревоги. Василёк такой пустой, вокруг округлой черноты в ответ с беспокойством, положить свои ладони поверх чужих, убрать со своего лица. Дорогой, что с тобой? Расскажи мне пожалуйста. Сжимает ладони в утешительном жесте, открывает рот, чтобы спросить. — Я в порядке, — уверяет неловкой улыбкой Рагнвиндр, вытаскивает свои ладони из чужих. Его голос также нелепо дрожит, как он сам, как уголки губ. А в памяти черная ткань непригодным для ношения куском повисает на двух ниточках, на него уставилась проклятая смоль четырёх концов. Дилюк виноват. Кли обеспокоенным взглядом ребёнка на краю перед истерикой смотрит на него, когда глаза наконец научились видеть и воспринимать объекты перед собой. — Ты упал в обморок, — говорит капитан кавалерии, подозрительно воняет медикаментами. Неужели бежали до церкви? Он с трудностью перебарывает помутнение в глазах и приступ головной боли, чтобы сесть под неодобрительные взгляды. Поистине смело и глупо. — Прости, Кли, я не хотел пугать и обидеть те… — его рот, издающий хриплые почти неразличимые звуки, накрывают ладошкой и кажется малышка слишком сильная девочка для своего нежного капризного возраста, еле сдерживаемых эмоций. Она слишком умна и это явно хорошее влияние капитана кавалерии. — Ты не должен извиняться, достаточно предупреждения о том, что плохо себя чувствуешь, мы же волнуемся, — нравоучительно говорит Олберих, одобрительно кивая Кли, которая убирает свою ладошку от чужого лица. — Но я чувствовал себя хорошо, я даже не помню… — перед глазами мелькает неразборчивое чёрное, что заставляет нахмуриться. — не помню почему так резко упал. — Может не пойдёшь на праздник, — обеспокоенно спрашивает капитан. Это лишено смысла. В честь его посвящения устраивают праздник, Дилюк просто не может его пропустить. — Я отдохну и буду в порядке, — он прикрывает глаза, не имея сил на то, чтобы снова открыть их, сонливость перебарывает чувство такта. Во второй раз открывает очи Рагнвиндр посреди шумного зала, в его ладони стакан чего-то тёмного и новоиспеченный рыцарь Ордо Фавониус отряда кавалерии уверен, что это вино. Дилюк ведь всегда не любил неприятный вкус забродившего винограда, Дилюк не любил вино, Дилюк не любил алкоголь в принципе. Почему он здесь, почему в его бокале алкоголь, почему он не чувствует себя отдохнувшим, в порядке? Он ставит бокал на стол слишком резко, жидкость выплёскивается из стеклянной тары, попадая на белую скатерть губительными пятнами. — Дилюк! Вот ты где, — улыбающийся Олберих окликивает его со спины, вплетая в ладонь свою. Сегодня он действительно выглядит нарядным. Белый мундир, высокий хвост пепельных волос, румяные щёки и лучезарная улыбка васильковых глаз. У Дилюка коса через плечо с вплетёнными цветами и сам он в форме, которую носил когда-то в свои 14 вместе с… А куда делся этот человек, существовал ли он вообще? Безучастно глядящий, как его тянут за запястье на балкон здания, как они кружили в танце. Глаза его любимого такие пустые и почему он вообще сравнивал их с небом, не из-за цвета ли? На колонне у входа отпечаток его тени, другое телосложение, другой характер, существовал ли человек, кому этот незримый монстр принадлежал изначально? Мир плыл перед глазами, Рагнвиндр прикрывал глаза, принимал поцелуи, искреннюю радость и поздравления, но всё проходило мимо. Поездка до дома, кажется они совсем не скрываясь сбежали. Он безучастен, руки держащие поводья перед ним, Олберих взял одну лошадь? Дыхание его тяжёлое, лицо белое, как снег, сейчас наверняка краснее малины, помидор капитану не шёл к лицу. Они вваливаются на винокурню через главных вход и не единая душа не встречает их, когда белый мундир падает у двери, пока губы обладателя поверх других. Жажда, Олберих явно больше не мог и не хотел терпеть, слегка выпивший, неловко двигающий его в сторону спальни. Неужели Дилюк тоже пьян? Он не выпил ни единого глотка. По лестнице разбросаны ботинки, на перилах висит сюртук рядового рыцаря кавалерии. Матрас кровати прогибается, когда Рагнвиндр прижимает к себе за щёки нависающего над ним рыцаря, когда по скулам мажут пряди чужих волос и влажные губы. Пуговица за пуговицей, он одной ногой снимает штанину другой. Забыться и отдаться желанию, когда горло сжимает железными тисками. Невидимый отпечаток остаётся на шее и чужие зубы размыкаются, чтобы оставить видимые. Сердце кажется останавливается на секунду, чувство вопиющей неправильности скользит по позвоночнику дрожью, его руки перенимают эту сумасшедшую тряску, когда Дилюк накрывает ею чужой рот быстро. — Нет, — голос хриплый, дрожит, возможно он действительно был возбуждён, но Рагнвиндр просто не может позволить этому случиться. Немой вопрос в чужих глазах, он чертовски хорош, что даже не напирает, лишь спрашивает причину. — Я хочу побыть один, я правда устал, — аккуратно отодвигает Олбериха, упираясь в его грудь. Он садится спиной к любимому, тяжело вздыхая, пока пытается трясущимися руками застегнуть рубашку на все пуговицы. На последней, правда, сдаётся. У двери с вешалки Дилюк накидывает на плечи свой повседневный сюртук, выходя из комнаты, прикрывает за собой дверь медленно и аккуратно. За ним никто не следует. Лестница не скрипит, хотя обычно очень даже злоупотребляет этим, а темнота ночи — ничто по сравнению с лунным светом и безоблачностью. Он выходит на крыльцо не главного, а чёрного входа для работников, присаживаясь прямо на голые доски. Слабый ветер треплет его волосы, а в основном прядь у сердца и Рагнвиндр думает есть ли в этом намёк, ветер всегда разговаривает, теперь он понимает. Но что ему пытаются сказать, предупредить нечеловеческой речью? В кармане руками холодного пота он находит бумажку, в которую завёрнуты сигареты. Никто в его доме не курил, даже работники, тем более Олберих или он сам. Но сейчас, будто он делал это миллион раз, затяжка проходит без последствий, правда огнём, слабой искоркой еле-еле вышло зажечь. Это вызывало гнев, грубые мысли и прилив ненависти к себе. Его пламя слишком слабо, потому что сам Дилюк слаб. Быть слабым для него непозволительно, когда из безграничной войны его существование превратилось в мирную жизнь? Почему он не в состоянии довериться Олбериху, который ни разу не давал повода для сомнений? Почему он чувствует себя здесь чужим? Почему… — Я могу? — спрашивает тихо так низкий голос сзади, перебивая очередную тревожную мысль в голове Рагнвиндра. Он кивает, он хочет сделать затяжку, даже если знает, что за такое вполне можно получить подзатыльник (не то чтобы его били, но это было бы абсолютно правильным действием). Вот только сигареты между пальцев и в помине не было, а его раскалённый мозг стреляет болью по вискам. — Хочешь я покажу тебе красивое место? — надежда искрами, прядями пепла, когда он наклоняется на уровень лица Дилюка. Рагнвиндр не должен соглашаться. Тишь туманная и кажется там за горизонтом уже затевается рассвет, но так только видится, просто ночи белые, на дворе лето. — Давай… И вот он следует безмолвно, снова и опять, за тянущей его ладонью в сторону Вольфендома. Дилюк не совсем понимает какими именно словами его пытаются отвлечь от тревожной пучины, в которую он себя вгоняет. Тем не менее чем ближе обещания, тем больше бьётся сердце. В детстве смытом лавиной горя виднеется ручка поменьше, что тащит за собой в этом же направление. Он знает подсознательно, что Олберих хочет показать ему ту поляну, скрытую от глаз остальных. Это заставляет капризничать, повышается желание выдергивать руку и бежать. Никто не должен был видеть это место, никто не должен был знать где оно. Это слишком интимно и тот, кто мог помимо Дилюка, такого никогда не существовало. Его тень ложится поверх ладони Олбериха, будто плёнкой забытой показывает чьё-то воспоминание. То ли от его хозяина, то ли своё, то ли дилюковское. Капитан ветки в стороны разводит, пропуская своего верного подчинённого вперёд. Рагнвиндр нехотя проходит сквозь зелень, переступает своё нежелание и оказывается совершенно там, где ожидал. Тень более его не беспокоит и посреди полянки светит луна, а вокруг мириады звёзд. Дилюк смотрит на небо, лёжа на колючей траве рядом с любимым человеком. Всё бы замечательно, ночное полотно прекрасно, вот созвездие Кли, вот его тусклым светом, вот созвездие Джинн, Лизы, Эмбер, неизвестное кита, прочие другие связи звёзд, которые он не разбирает. Сердце пропускает удар, Дилюк вскакивает, принимая положение сидя, пока на него светит луна и озарение. — Где твоё созвездие, Олберих? Вспышка света слишком болезненная для его глаз, вокруг хаос, всё горит, кажется над ними камни. — Где твоё созвездие?! Они посреди многолюдной улицы, Дилюк почему-то уверен, что это Снежная, Дилюк почему-то уверен, что это не их век. — Где созвездие, Олберих?! Миры сменяются с бешеной скоростью, он задаёт один и тот же вопрос, когда до него доходит смысл его существования здесь. Задать это, спросить эту связь слов. — Где твоё созвездие, Олберих? Вокруг дождь, поле и всё слишком темно, пока спёртый воздух заполняет лёгкие. — Где твоё созвездие, Олберих? В руке его непонятное устройство размером с кирпич, которое без остановки вибрирует, издаёт слишком громкие звуки. Вокруг снуют люди и все куда-то спешат в непонятных одеяниях, также как и огромные железные коробки с бешеной скоростью пускают пыль и ветер в лицо. Кажется он прожил здесь целую жизнь и она явно не первая в этом бесконечном хаосе. Где начало и где конец? Он сходит с ума, чтобы задать один единственный вопрос. Люди вокруг спешат, ветер бьёт в его лицо, единственное неизменно — человек напротив. Человек ли? — ГДЕ ТВОЁ СОЗВЕЗДИЕ, ОЛБЕРИХ?! — он хватает его за плечи, слишком сильно встряхивая тело. Из глаз льют слёзы усталости — апогей его сломанной в край нервной системы. Дилюк прожил не одну жизнь в этом хаосе, он повидал сотни миров и ни один не оказался его, когда это закончится, когда он вернётся домой? Всё размывается перед глазами, именно в этот момент, в момент произносимых слов он вспоминает всё. Жизнь не тут и не там, сотни сменяющихся миров. — ГДЕ ТВОЁ СОЗВЕЗДИЕ, ОЛБЕРИХ? В руках Дилюка одноручный меч, он чёрт возьми, никогда им не пользовался. Вот почему он никогда не видел как капитан кавалерии дерётся и использует своё крио, вот почему в его васильковых глазах больше не сверкают звёзды. Потому что у него их нет, совсем. Когда Дилюк осознаёт где он и кто он, то по лезвию вниз катятся багровые капли, а луч встающего солнца показывает, что одноручный меч слишком легко крошил кровля и слишком мягко воткнулся в чужую плоть. Подступащий крик, останавливается безмолвным ужасом. Средь рёбер убитого сверкает нечто, но Дилюк не видит органов, их вообще нет. Дилюк знал как выглядят трупы и явно не так, явно не поломанным механизмом. Его Олберих не был наделённым, его Олберих совсем не был человеком. Дилюк падает перед ним на колени, царапая руки об искусственные рёбра, единственное, что было внутри, кукла не наделённая ни душой, ни сердцем, иллюзия. В его окровавленных ладошках светилась маленькая звёздочка, не имеющая форму, но режущая без ножа.