— Глава XVII. Марионетка
2 июня 2023 г., 17:00
| Часть 2 — Out of fire: Afterlife |
Амореса на работу привезла жена. «Миррамори помирились», — телеграфировал всему персоналу диспетчер со своего наблюдательного поста — десятифутовой башни-обелиска при входе в Госпиталь. Главврач украшал собой выглаженную протокольно-синюю рубашку (под цвет рабочего халата) с жестко накрахмаленным воротничком, а его супруга на прощание вышла из автомобиля, чтобы ещё раз его поцеловать. Ну как вышла… осторожно выкатилась. Потому что у нее онемели бедра, поясница и другие нежные места: ужин-завтрак из бараньей лопатки был коротким, а утречко после ночи пожара — ещё короче. Мирра смущённо улыбалась, не замечая ничего вокруг. Зато Мори замечал — как на стоянку возле морга стремительным и невообразимо опасным полным разворотом паркуется гробовщицки-черный Феррари и выплёвывает из своих надменно-кожаных недр… Невероятно! — Господин Санктери! — Аморес тут же забыл про жену и побежал. Его колени, кстати, пребывали в великолепной форме для спринта, все оба, два. — А, Гринни, — Ксавьер вяло ответил на рукопожатие, то ли хронически сонный, то ли безнадежно витающий в трихромовых облаках. И, как всегда, избегающий зрительного контакта. — Сэкономим время. Отведешь меня в мою палату. А то я сам не найду. — Вы… по доброй воле хотите вернуться? — А ты видишь кругом кого-нибудь, кто меня заставляет? Аморес проверил: бесшумного Феррари с парковки след простыл, в небесах не реял ни один красноволосый пьяный летун, а дорогой пациент уже норовил прилечь прямо на асфальт, о чем не преминул откровенно сообщить. — Слушай, Мори, я устал. И хоть ты видел, как я спал, а из трёх раз, когда я напичкался таблетками, два состояли из седативных и обезболивающих — я ни хрена не спал. А отрубался хуже покойника. Потому что, как ты, вероятно, заметил, всякий раз меня вытрясали обратно, приходилось воскресать и выкарабкиваться из забытья. Дай мне… что-нибудь лёгкое. Травы какой-то безвредной. — Каннабиса? — по привычке переспросил врач. — Нет! Только этой вонючей дряни не хватало! Нет… Мелисса, ромашка, мята, эвкалипт и всё в таком духе — нормальная трава, лечебная. Я простужен, окей? Но не горлом. Не телом. Аморес взял его под локоть и повёл. Ксавьера не шатало, но он опирался на провожатого как тяжелобольной. Чрезмерно горяч для удава. И напряжён. Немного расслабился в кабине лифта. — Температуру померить надо, — предложил Мори без особой надежды, сразу предвосхищая протесты. — Нам надо только, чтоб я побыл тут. Пока суматоха не уляжется. Я убедился, что тут скучно, но безопасно. — И вас больше никто не похитит? — Похитит, конечно. Но явно не сегодня. Лимит исчерпан. Не более двух похищений за зиму. — Ничего не понял. И почему вы так запросто об этом рассуждаете? Вам совсем не страшно? Ксавьер рассмеялся — коротко и неприятно, дребезжа и расцарапывая нервы как плохая скрипка. Мори покрылся гусиной кожей на голых участках рук и шеи. Всё же его фаворитом из верхушки «мафии» был и оставался Хэлл. — Чем вас развлечь, если не уснете, господин Санктери? Травяной чай не панацея. — О, я усну, не беспокойся. Разве ты не рад, я так устал, что уже сплю на тебе. — Это не сон…«Не тот сон, который я пожелал бы для тебя, бледный тощий фрик. Матерь лисья, какое облегчение, я сказал это. Наконец-то».
Но Аморесу тотчас стало стыдно. Ксавьер не был виноват в гипердрайв-метаболизме, пожравшем почти всё мясо с его костей, в патологии гена OCA02, окунувшего глаза в бочонок с зелёным спиртом, или в фатальной гениальности мозгов, чьей обратной стороной медали стала вечная мигрень. Своим видом Ксавьер скорее сбивал с толку, чем раздражал. А раздражал преимущественно из зависти. И потому что однажды давно проклял традиционную медицину, наотрез отказавшись сотрудничать. Стоило признать, злопамятность тоже мешала. Однако Мори не собирался ничего делать с ней: в его возрасте и начальственном статусе поздно метаться, то есть меняться к лучшему. — Я красивый, — внятно произнёс Кси. Тяжелее привалился к плечу главврача. — Белый, худой, еврей. Тебе не нравится, а демоны просили завернуть с потрохами. И с запчастями. И просили не париться, если кто-то дразнит. Но, видит бог, я всё ещё парюсь… Аморес обнаружил, что пациент отрубился на полном ходу, норовя сломать себе лодыжки. Остановил его, остановился сам и неловко поддержал поникшую на грудь голову. С учетом бескрайних волос она как будто перевешивала остальное тело. Нести всю композицию оказалось удобнее, убрав спутанную шевелюру назад (и за его, и за свою спину) и пристроив Ксавьера на руках как кота. Или младенца. Мысленно возблагодарив мастера-инженера за автоматические раздвижные двери цокольного этажа, Мори нацепил на левый мизинец свой рабочий саквояж (наклониться за ним категорически не получалось, поэтому врач пнул и подбросил его вверх, как заправский футболист, работая так вовремя исцеленными коленями), на правый… — Мирра! Мирра беспрекословно подбежала и повесила ему на правый мизинец бумажный пакет с ланчем. — Спасибо. Жена, довольная своей находчивостью, полезла к нему за нежностями на прощание, правда, полезла сбоку и не учла препятствие в виде другой пары коленей, непреодолимо острых в согнутом положении: они врезались ей в мягкий округлый живот. Кси при этом даже не шелохнулся. — Не сейчас, глупая! — осадил Мори суровее, чем собирался. Вздохнул и загладил оплошность: — Передай Дуэйну, чтоб поцеловал тебя от меня. На ужин не жди, лучше сама приходи, выкопаешь меня из завала, если повезет. Твой пропуск у Констанс, напоминаю, без него нельзя набирать лекарства в аптечном пункте, но можно вольно шастать по моей больнице. Не кури за рулём. Увидимся. «Миррамори пережили утро», — телеграфировал неугомонный диспетчер, когда белый Шевроле седан миссис Грин покинул территорию Госпиталя. Мистер Грин получил у дочери два ключа от секретной палаты (брать в зубы их не пришлось, спящего Ксавьера санитары мгновенно оформили на ближайшую каталку и почтительно толкали ее впереди, чтоб главврач не перенапрягся), ежедневную кипу пахнущих принтерной краской документов на подписание и небольшой увесистый предмет в кожаном чехле. Мори, утопившийся в мысли о тяготах еврейской анорексии, просто положил презент в карман. И только после характерного негодующего покашливания Констанции «всплыл» и понял, что подержал сию минуту в руке. — Пистолет? Зачем мне пистолет, милая? — Это послание, папа. У него есть устная часть. Тебе велено, цитирую, резать огурцы, а не кусать. Кстати, объяснишь? «За мной слежка, — наугад стрельнул Мори. — Опасаются, что я вздумаю самовольно взять у Ксавьера кровь и другие анализы. А оружие — в доказательство серьезности. Чтоб я даже чашку, из которой он пил, трогать не смел. И волосы, которые он оставит на больничной подушке, в мусоросмеситель отправил. Но почему? Я же плевал в лицо угрозам. Бесполезно меня запугивать. Нет, я ошибаюсь, пистолет мне выдали для самообороны». — Объясню позже. А комплект амуниции есть? Констанция, поломавшись для виду, вытащила из глубокого кармана халата картонный коробок патронов. — Кто был посланником, апельсинчик? — Я между прочим испугалась! Неужели тебе не важно, в порядке ли я? Вот не скажу, кто эту гадость в больницу пронес. — Не лучшее время кукситься и обижаться, Констанс. Ты мой апельсинчик, но ты взрослая и ответственная девочка. Пистолет разряжен, повода для паники нет и не предвидится. От кого послание, скажи мне. — От… хм… Ну, он такой… — она уже врала, где-то у себя в голове, и виновато отводила глаза. Поняла, что не справляется, передумала врать. — Ты не поверишь, папа. Я бы — не поверила. — Да неужели опять тот краснокрылый летун объявился?! — Что?.. Нет. Нет! Ты совсем не туда подумал! Это начальство, папа. Commandante grigio. У Амореса вытянулось лицо. Серым или лунным «комманданте» Изменчивые прозвали сэра Эстуолда.* * *
— Хорошо доехали, мэм? С ветерком? — дворецкий защелкнул калитку с чистым звоном серебра: именно из него, точнее, из его химически чистой аллотропической модификации кузнецы инферно выковали ключи и замки для особняка и прилежащих территорий. Мерцедес местных уникальных красот и диковинок пока не замечала: героически боролась с желудочными спазмами и желчью, достигшей высшей точки пищевода. Скорость, с которой ее довез «Predator II», немногим уступала крейсерской скорости человечьих авиалайнеров. Конечно, Ангел «забыл» об этом предупредить. — Фирменный юмор и манеры вы у хозяина переняли? — Никак нет, то мои собственные. А князь радушно предложил бы вам исцеление и отдохновение, проверенное средство от тошноты на дне его августейшего глаза. Осмелюсь предположить, что левого. В правый рекомендовано не засматриваться, или хотя бы не нагло с лютым любопытством, если… если случай всё-таки представится. Механомонстра я заведу в гараж сам, не трогайте и не беспокойтесь. — То есть «Хищник» не повезет меня обратно в Хайер-билдинг? — Ответ отрицательный, мэм. Так вышло, что сэр Анджело и сварливый ИИ программировали сей прекрасный мотоцикл на путешествие в один конец. Не нарочно, могу вас уверить. И разрешите, я поясню. Едкий запах, причинивший вам в дороге известные гастрономические неудобства — запах лысых горелых покрышек. Ввиду успешного освоения космических скоростей наш двухколесный подкопченный друг буквально остался без колес, отдельно замечу, что без последней пары, ergo он никуда не поедет — пока фирменный завод Hell Star Inc не пришлет три комплекта новенькой резины на замену. Доставка габаритных грузов с материка случится завтра, при идеальном раскладе — сегодня к ночи. Думаете, нам дорого обошлось внезапное огненное шоу? Мы еще не начинали разгребать реальные последствия в статьях расходов. Из-за паники и визита уважаемого вице-президента логистика прилегла на чаепитие. И это только первая ласточка. Мерцедес в раздражении дождалась, чтобы вставить: — А на чём же я вернусь тогда? — Вопрос не по адресу, мэм. Вопрос не по адресу. — Вы как будто довольны моим незадачливым положением! Улыбаетесь! — Я просто завидую, мэм, — Иэн задорно покаянно сложил брови домиком. — Полжизни мечтаю прокатиться на спине хозяйского воителя-яутжа. Не судьба. Желаете отведать кенийский чай и сорбет? — Если в библиотеке вашего князя можно есть и пить, то желаю. — Нашего. Можно. Прошу. Мерцедес относилась к тому типу людей-оборотней, которых не впечатляли архитектурные изыски и роскошь, выверенная геометрия монументального сада или зеленого кустарникового лабиринта, а также она равнодушно протопала мимо цветного четырехуровневого хозяйского фонтана, воплощавшего времена года с помощью сочетания вымирающих растений и заоблачно дорогих отделочных материалов. Казалось, эту девушку не поколеблет ничто. Однако она споткнулась на полушаге и замерла — да фактически закостенела! — когда из хозяйского розария волей случая в донельзя удачный момент выползла многометровая бледно-голубая змея. Королевская анаконда. Восторг или ужас? — Знакомьтесь, если с вами это впервые — леди Оникс Офидиан, — представил Иэн чопорно, не вылезая из рамок своей коварной флегматичности. — Оникс голодна, специально для нее я выпустил в сад семейство белых кроликов. Судя по нулевому размеру желудка и горячему следу из кроличьих экскрементов, мессирова бездельница пока не нашла ушастых ни на первое, ни на второе, ни на закуску. Так что если не желаете становиться легкой добычей, мэм — не стойте дубиной, проходите уже в дом. И всё-таки — ужас: Мерцедес не повиновались ни ноги, ни язык. Дворецкий, неявно, но определенно наслаждающийся доминирующей ролью человека-хозяина положения, волоком затащил молодую женщину (женщину-гепарда, на минуточку!) в холл особняка и захлопнул тяжелую створку парадной двери (правую из двух), сам оставшись снаружи. — Библиотека — по коридору налево! — прокричал он и ушел за ловчей сетью. Леди Офидиан, так и быть, требовалась помощь в поимке ужина. Спустя секунд пять Иэн прервал путешествие, вернулся к дверям, чтобы добавить громче: — Господин Ангел поручил вам важное дело! Не забыли? Не спите! — и уже точно ушел за ловчей сетью, лежавшей в гостевом бунгало среди садового инвентаря. Ушел с улыбкой до ушей.* * *
«Светоч мой, ты добрался до первопричин?»«Времени выяснять что-либо больше нет. Пора выходить в зал на публику».
«Не проблема, публику я прорежу. Прирежу. Одно твоё слово».«Когда же я научу тебя морали, понятию уместности, умеренности и целесообразности?»
«Никогда, дорогой. Ну или не раньше, чем толпа галдящих мерзко пахнущих обезьян перестанет походить на обезьян» Демон был прав, но чуть-чуть опережал события. Шума не наблюдалось, и шум поднялся не тотчас, а когда команда президента синхронно выступила из-за поднявшегося бордового занавеса. И лишь тогда и именно тогда — бриллиантовый зал погрузился в единовременное безумие, дикое, штормовое, словно кто-то мелочный, глупый и беспощадный дал команду не работать, а неистовствовать. Щелчки и вспышки фото- и видеооборудования слились с всеобщим нестройным воплем ажиотажа, радости и хищного предвкушения, подсовываемые под самую сцену микрофоны на длинных штативах, что не принадлежали трибуне, начали валиться, а штативы — гнуться, ломаться и топтаться. Некоторое время перекричать никого нельзя было физически. Четверка избранных агнцев тупо стояла по знаменитому принципу «улыбаемся и машем», и вежливые дежурные улыбки на их сдержанных лицах даже не казались вымученными. Помимо прославленного агрессивного мастера Хэлла и уставшей леди Эллин к стервятникам вышла куда менее известная финдиректор Глория и сэр Впервые-Вижу Эстуолд. Всё? Потому что это не всё. И предела для шумовой атаки не существовало. И тревожный вопрос «ты уверен?» бесполезно завис на полпути между «братьями». Ангел успел и подоспел волшебно, вишенкой на торте вставая по центру делегации — и вызывая в зале новую напасть, чуму и гастрономический атомный взрыв своим совершенно целым видом, милым и невинным. Можно было бы сказать, всем невдомёк, что сделал он это во второй раз за жуткий суматошный день, полный несанкционированных повторов и перегрузок. Можно было бы. Но кто-то знал. Кто-то видел. И кто-то зафиксировал ошибку как преступление против Системы. Демон продолжал сидеть в удобной засаде колледжа Капиолани напротив здания театра и водить прицелом то по груди обожаемого мастера-инженера, то по груди необожаемого наместника Марса. В голове у него вился, удлинялся и сочился сквозь тоненькие трещины панциря Тьмы скупой телепатический торг и бартер по принципу «чем нелепее, тем лучше». Не разговор, но спор — с единственным имевшимся у него островом рассудка и здравомыслия, который уговаривал по-киллерски не ломать комедию, потому что ни Хэлла, ни Эстуолда убить выстрелом из винтовки всё равно нельзя. Тогда почему? «В сей знаменательный день нашего коллективного позора и бессилия разве не могу я насытить хотя бы жажду крови?»«Крови, говоришь? Я заражен кровавой скверной и упрятан с потрохами в бездонный мешок. Если я правильно считал упреждающие знаки, то искать и возвращать меня ныне бесполезно. А также опасно. И чревато новыми неведомыми катастрофами. Хотя я по-человечески упрям и пытаюсь вопреки и изо всех сил, несмотря на все возникшие препоны. Сойдет в качестве причины?»
Наконец, роялем пала тишина. Дирижерским хлыстом и раскаленной цепью по залу прошлась Эллин, на честном последнем издыхании, финальным рывком требуя благоговейного внимания к делегации и к себе лично. Но слово (и микрофон) неожиданно взял Эстуолд. Он — говорил как король. А присутствующие — столбенели, и не важно, из чего их лепили, и имелся ли в их обыкновенно шумных резонансных телах хоть грамм мокрого скользкого мяса или горсточка хрупких припыленных костей. — Акция была спланирована. И пожар — не несчастный случай, а намеренный поджог. Две восточноазиатские террористические организации должны разделить между собой ответственность за случившееся, я назову их, я могу, хотя нужды в этом нет в силу их печальной известности. Это гонконгский синдикат «Белые тигры» и японские «Изгои Токугава». Бросок микрофоном, и минус один журналист, мгновенно лишившийся чувств, с черным синяком во лбу. Наместник ускользнул, не мгновенно, правда, но быстро работая ногами, раз-два, раз-два, хорошо отлаженный робот. И Хэлл, наплевав на всё, рысцой побежал за ним, внаглую пользуясь своим невысоким ростом и вертлявостью. Эллин, Энджи и Глории так не повезло, они статные и высоченные, кто просто родился для кукольного стриптиза, а кто спасибо клубной мании и каблукам. Со вздохами разной степени отчаяния они остались отвечать на глупые вопросы, стихийно долетавшие из начавшейся драки за упавший микрофон, и уже никто не пробовал побороть шумного демона хаоса, царствовавшего перед поднятым занавесом с символичным кровавым скипетром в зубах — чьим-то свежевырванным позвоночным столбом. За кулисами театра, далеко и близко, в тесной плохо освещенной комнате, забитой вешалками с карнавальными нарядами и полками с клоунским реквизитом, Хэлл нагнал главного клоуна своей жизни, в угол загнал — и в гневе схватил за сильно отросшие белые дреды. Схватил Эстуолда, прикоснулся в третий раз за всё их диковинное трансгалактическое знакомство. И разве ему нужно было что-то говорить? Нет, но он орал, он требовал, его инженерское горе слишком велико и еще ширилось, не выплаканное, не выкашлянное и не выблеванное. — Объясни, ядреный гелиевый батон тебе за щеку! Объясни этот коллоидный спектакль! Потому что я не собираюсь покрывать виновного, не могу, не буду больше, не хочу! Ты хоть знаешь, что это такое, монохромный болван?! Когда стыд невыносимо жжёт! За ложь! Я не могу так жить, обманывая мою создательницу и моих любимых крестников, моих убитых подопечных, они убиты теперь оба, это-то ты хоть понимаешь?! Ты, инфузория космическая, ты виновен в смерти Энджи, пусть косвенно, пусть третейские судьи оправдали бы тебя, а мне плевать! И это чудо! — что Демон сумел его коряво заштопать при помощи печеночных узелков, верблюда и двух игольчатых ушек! Монстром Франкенштейна из-за могильной плиты поднял, вовремя причем! Его хроническая болезнь, его противоестественная горячка помогла, представляешь?! А не мой гений, мой аппаратный ковчег и молитва механическому богу! И куда распадаешься, трусливая лужа нулевой плазмы?! Вернись или я никогда не прощу тебя! Хэлл замахал руками не хуже семигранных вертолетных лопастей, которые недавно проектировал, но первичное вещество Эстуолда, грустное, невидимое и неосязаемое, затекло ему за спину. Однако остался голос, тихий, горький и раздавленный. — Мастер, Энджи угодил в ловушку, предназначенную для меня.
