Life is killing me / Жизнь доканывает меня

| Часть 2 — Out of fire: Afterlife |

— Хвори и эпидемии, м-м-м, лу-ла-ла. Страдания и погибель, ах, лу-ла-ла… — серафим покачивался в такт колыбельной, певшейся в контр- и субконтроктаве. Близнецы дрыхли без задних ног, уютно лежащие в сгибах его локтей, а пушистыми головами прижавшись к плечам, Викки — к правому, Элф — к левому. Могло показаться, в колыбельной они вовсе не нуждаются, но Дэз знал, что делает. — Вот чем она промышляет, бэйби, да, лу-ла-ла. Осквернять святыни, охмурять глупцов — вот что она обожает, лу-ла-ла. Наделённая властью, искушённая в магии, взирает на мир прожорливыми вороньими очами, ха, лу-ла-ла, — он длинно вздохнул перед припевом: — Чума во плоти девичьей, непокорная блудница, принцесса-еретик… и сатана — её хозяин. Он поднял голову, щурясь на льющийся сверху слепящий свет. Солнце стояло в самом зените. Балконные перила, увитые зеленью, равномерно вибрировали, отзываясь на его тихий, но ненормально сильный и всюду разносящийся голос. Люди внизу слушали колыбельную тоже. Прекратили ходить туда-сюда. Заметно притихли. Простучав босой пяткой два пустых такта, серафим запел дальше: — Соблазнительная, утонченная, да, лу-ла-ла, она будоражит ваши слабые чресла. Демоническая красота, м-м-м, хэй, лу-ла-ла, нетленная, с лёгкостью забирает в плен ваши умы, раздетые, беспомощные, оцепеневшие… — Дэз мощным дуновением убрал ярко-золотую кудряшку, ненароком свесившуюся Элфу на нос. И вновь запел припев, но в другой, более серьезной интонации: — Ты пропащая донна, своевольная шлюха, ты принцесса-отступник. И ты навечно, ах, лу-ла-ла — во владении сатаны. Маленькая дрянь, ты принадлежишь дьяволу. Суккуб в голых доспехах, скорченный экстазом, ты — собственность ада. «Ты им понравился», — телеграфировал Асмодей с первого этажа. Песня закончилась. Две стрекозы отбились от пасущегося над слабоалкогольным бассейном стрекозиного стада и пытались опылить растущий над балконом эндемический гибискус: серафим расправил хилые лепестки, помогая растению выжить. Над его шевелюрой завис амазонский колибри¹, не сообразивший с ходу, что за новый огненный цветок нашёл, интересный такой, с двумя «цветочками» поменьше на раскидистых руках-ветвях. Дэз установил с настырной птичкой телепатический контакт. И в тот момент, когда благополучно разубедил её в своей ботанической принадлежности к отделу покрытосеменных — пал жертвой очередного нелепого недоразумения. Пал буквально. От ножа, воткнутого в его широкую и моментально обидевшуюся спину. Но… точно ли какой-то там нож торчит в этой Спине? Наблюдавший сцену не без смеха хозяин дома (по-прежнему заседая тремя этажами ниже) решил для ещё большего повышения настроения пересмотреть её во второй раз на медленной перемотке. Но вместо обычного, записанного на хроноплёнку повтора пройдоха Асмодей — нечаянно или намеренно, тут сам Бог не рассудит — запустил окончание эпизода в «прямой эфир», предлагая переиграть его и кое-что подправить. Близнецам «нянечка» понравилась, они уснули — сия основополагающая часть осталось без изменений. Серафим сидит на балконных перилах четвёртого этажа, в стрекозах и густой зелени, а на согнутых локтях у него лежат малютки — в стоп-кадре достойно увековечивания, грех было бы вырезать. Колибри — надоедливая и в целом лишняя птичка, убрать, упрятать обратно в розарий. Сзади к соням подкрадывается решительная Сесилия с намерением всадить в Дэза кухонный нож — смешно, но надо ли? Точно надо? Темптер в раздумьях покачивал выходной тростью, украшенной свинцовым набалдашником в форме головы дракайны. Трость ненадежно балансировала в положении лёжа на его костлявой коленке, вот-вот норовя свалиться. Наклон вправо: Лиллиан проснется, свесит голову, увидит, что происходит за спиной у Дэза, и заверещит. А князь получит комик-дуэт круглой воинствующей толстушки и оправдывающегося титана, не дающего отобрать из лапищ деток. Наклон влево: любимый внук не проснется. И некому будет пронзительно верещать, упреждая удар. А демон-интриган, к своему садистскому удовольствию, опять упьется аллегорической сценой предательства и ранением, которого нет. Потому что лезвие погнется. Потому что кожа тверже камня. Потому что, согласно вечность назад подписанному «пакту о ненападении», серафиму запрещено расставаться даже с крупицей своего естества: дарить, терять, случайно и намеренно тем или иным образом сеять божественные микрогранулы по миру. При победе «левых» сил домоправительница подойдёт неприлично близко и рано к запретным знаниям о богах и антибогах. А если верх одержат «правые» — ничего не поймёт, сочтя Дезерэтта обычной нянькой. То есть нет, конечно, сочтёт ужасно экстравагантной нянькой, сугубо в силу внешности (и после того как амнистирует из опасного злоумышленника). Но на внешности всё и кончится: Сесиль поворчит и уйдет по своим делам. И не познакомится с реальной силой шестикрылого вообще. Или познакомится слишком поздно. А будущее и так не сулит ничего хорошего — и миру, и дьявольскому дому. Что же выбрать? Эти надоедливые мелочи, подобно раздавленным крыльям доисторических бабочек, влияют на длинной дистанции. И никому, кроме него, охраняющего Время на дне винного бокала, они не заметны. Пока он думал и взвешивал, трость, укачавшись до тошноты, сделала самостоятельный крен вправо. — Нож! Нянечка, нож! Свершилось. Лиллиан вопит, серафим уклоняется. И во второй раз Асмодей время вспять не обернет, не обнаглеет, не настолько. Сесилия теряется, но переполняющая ее решимость куда сильнее страха за свою шкуру в очевидно неравном бою. Эта мирная душа полна сюрпризов. Крепче хватается за рукоять, выставляет смехотворное оружие перпендикулярно перед собой и вновь переходит в наступление: — Отдайте детей! — Ни за что. — Они не ваши! — Но и не ваши, мадам. — Прошу по-хорошему! — Страшно представить, что вы берете с собой, когда просите по-плохому. — Я не хочу причинить вам вред. — А по виду — очень даже хотите. — Как вы сюда пробрались?! По чьему разрешению? — А старина Мод опять «забыл» упомянуть, где и кого расквартировал? Спросите у него, мадам. Я тут подожду. — Охотно спрошу. Когда отдадите близнецов. — Нетушки. Меня восхищает ваша храбрость и приверженность делу, но я предан этой семье ничуть не меньше вашего. Малых не получите, извините. — Я вас честно предупреждаю! Что не люблю насилие! Не вынуждайте меня! Сесиль сделала ложный выпад. Дэз не шелохнулся, стоя ровно лицом к ней. Элфа с Викки без труда держал в огромных пригоршнях, заведя обе руки себе за спину. Ни детей, ни рук не было видно, то есть вообще — настолько мощно развитой спинной мускулатурой серафима наградили его крылья. Сесилия оттолкнула неуместно накативший восторг (зрелища частично оголенного мужского тела на своем веку она повидала достаточно, но тут ей преподнесли супертело), сделала второй ложный выпад, и за ним — целую серию коротких ударов, то есть попыток заколоть падшего ангела. Но напрасно тыкала ножом в воздухе. Дэз шагнул на другой балкон. На другой этаж. Задумчивый. Фантастически серьезный. И от того вдвойне забавный в вечной неспособности объясниться с рядовым человеком и решить возникшую проблему простейшим путём. — Мод, а кто я тебе? Как нас представить? Ты уже придумывал мне цивильное имя? Наше генеалогическое древо растёт корнями вверх. Родство лучше не трогать. Я республиканец? Пресвитерианин? Расовая сегрегация, которая недавно выходила из моды, ещё обратно не зашла? А мне в принципе надо знакомиться с твоими домочадцами? У тебя был на это великий план? И что скажут дети? Внуки? Может, у тебя и правнуки есть? Стоит на минуточку отвернуться, ты и не такое устроишь… Умолк и специально отвернулся. Ожидал и предвкушал ответный голос в нетерпении, озвученный вслух на полную, а не в воображении, как всё время до: падающий на голову необъятной массой, целиком и полностью накрывающий, иногда больно давящий и сминающий, словно темптер функционально поменял его местами с кулаками — из нежелания марать свои холеные руки, конечно же. В нём сочетались ленивое течение вулканической магмы и быстрое схождение снежной лавины, учтивость и издёвка, приторность и яд. Причем ни яд, ни издевка никуда не девались даже в разговоре с возлюбленным сыном. Дэз обыкновенно не искал причины, не рассуждал, за что же любит этот тиранический голос. А просто принимал то, как чудесно он разбавлял, и контрастировал, и успокаивал хаотично перемешанное серафимское естество. — Моншер, ты там, где ты хочешь быть. Да. О, да. Вот оно. Дэзу показалось, что темптер буквально льётся ему в рот. Не в уши. Каждое отдельно взятое слово — произведение ещё не открытого искусства. И лучше бы никому это не открывать, не называть, не приобщаться… — И ты мне как брат. Роскошь, которой я разжился совсем недавно. Роскошь, недоступная ранее. Заслушавшись, он пропустил смысл и позволил застать себя врасплох: — Я тебе как младший брат?! — И разве ты не рад? У тебя такого тоже никогда не было. Вообще-то было. Но Дезерэтт зажмурился и помолчал, скрывая за гримасой дурака помрачневший взгляд и характер набежавших мыслей. Темптер, разумеется, заметил, но не взялся за лопату. Копать в серафима как копать могилу. И с не менее жуткими последствиями. Расскажет, если захочет. Когда-нибудь захочет. А пока — следует линии сопротивления и темпу допроса: — Мод, твои люди безопасны? — Ты очень правильно сказал. Мои люди. Разумные. Рассудительные. Но теряющие головы, когда дела касаются потомства, любого потомства: икринки, головастики, мелочь пузатая, беззубая и беззащитная. Ту чересчур сильную прошивку, которую твой старик им подарил и назвал инстинктом, я, знаешь ли, не менял, когда принимал их на работу. Так что гоняются с ножом за тобой до тех пор, пока не заколют. Или пока не прокричишь им через рупор три волшебных слова. Ты уж сам реши: хочешь быть своим в доску или сохранишь дистанцию, обратную квадрату радиуса твоего нимба? Как истинный ценитель свободы, ты не разбил заклятье-наказание, наложенное Ксавьером. Хотя мог. Мы оба знаем, что ты соблюдаешь правила, только когда на тебя кто-то смотрит. Эти правила обязаны казаться нерушимыми, всё супер, ты слился с ландшафтом, помогая поддержанию мирового обмана. Но сейчас смотрю лишь я, моншер. Можешь разорвать любые клятвы и путы. Иди, если хочешь уйти. — А если останусь? — Свобода покинет этот чат. — Будет ли что-то взамен? — Что-то, — демон выразительно пожал плечами. — Не равноценное. — Но тебе тут нравится, Мод, бэйби. Значит, обмен тебя устроил. — О, но я… Не сравнивай. Я снова нашёл Талисман, Дэз! Конечно он меня устроил! — Нет, ты снова нашёл его окаменевшие Глаза. И любопытно, как ты заискрился при одном упоминании, — серафим не стал трогать и раздевать мысль, что обнаружил ахиллесово сухожилие Асмодея. Прошел мимо, подмигнул издалека. Он еще займется нечаянной брешью в броне темптера. Ликвидирует ее, например, с помощью цемента и кельмы. А пока — снимет маску блаженного дурака секунд на десять. — Талисман беспробудно спит, Глаза остыли достаточно, чтоб ничьи вороватые пальцы не обожглись, мой сварливый старик отвалил на покой, раздувающейся вселенной правит святой помазанник Тьмы, назначенные им Архивариусы плошают и не справляются с произволом сценариев Времени после нечаянного раскола, а я… — А ты? Дэз пошевелил губами, пробуя улыбнуться. Неудачно. Понёс внуков сатаны в их детскую. Догадывался, что там его караулит Сесилия, сменившая нож на топорик для разделки мяса, и понёс нарочно. Они смотрелись рядом прекрасно: маленькая женщина, крайне неуважительно, зато честно похожая на шоколадный пончик, и красно-белый шкаф без дверок, возвышающийся над ней на добрых полметра. — Мадам, я старый солдат и не знаю слов капитуляции. Ксавьер нанял меня для охраны и развлечения. Я вам или понравлюсь без оглядки, или мы враги до последнего вашего «ой». С благословения лорда Сидонаи я тут приживалой и украшением интерьера надолго. Смиритесь, проклинайте, режьте, лобызайте мои останки, только не повышайте голос. Малютки так здорово сопят, почти поверил, что истинно малютки, а не быстрорастущие подарочки Бафомета. Сесиль работала в дьявольском особняке пятый год без отпусков и больничных и привыкла к самым разным внезапностям. Не первый и не последний проблемный гость. Но первый (и, вероятно, единственный), кто посягает на ее тайные пристрастия и требует подвинуться там, где, она надеялась, никогда не возникнет конкуренции. Она души не чает в маленьких близнецах. Она быстро и с радостью смирилась, что царственные родители пренебрегают родительскими обязанностями, и ухаживала за детьми всё то время, когда ими не занималась приходящая няня Беатрис. Сесилия приняла за аксиому, что небожители замечают своих птенцов лишь тогда, когда те достаточно подрастут и начнут выпрыгивать из гнезда. Почему вдруг появляется нарушитель идиллии, шататель устоев и отниматель радости? Она проворчала беззвучно нецензурную версию фразы «чтоб мне провалиться», опустила топорик и пошла из детской. Недовольная, шагала как можно медленнее, грузно переваливаясь и постоянно оглядываясь на дрыхнущих близнецов. В ее пуританском представлении рогато-крылатая братия делала всё правильно, потому что совершенно не подходила для воспитания детей: безнравственные, безответственные, разнузданные весельчаки, ноль положительного примера и ноль женской руки! Признаться, она в принципе не видела демонов-фемин. А уж этот раздетый и гулко басящий великан был квинтэссенцией бестолкового мужского доминирования — и, главное, непонятно над чем! Неужели у господина Ксавьера всё настолько плохо со вкусом или с выбором? А куда смотрит князь?! Лет еще через пять она, наверное, привыкнет даже к этому и смирится. Хотя признать победу конкурента в лице такого… ну, такого «няньки», это предел ее человеческих сил и терпения. Однако как она поняла, что сдается и принимает вражеского лазутчика в семью? Дэз мог выкинуть из своей блестящей тирады всё, кроме одного слова, слова-пароля: лишь самые приближенные к хозяину личности, самые странные и потусторонние, знали, как его зовут на старом-старом человеческом языке. Сидонаи/Асмодей отложил трость. Продолжил отсиживать княжеский зад в кроваво-черно-зеркальном готическом кабинете, казалось, не делая ровным счетом ничего. Он делал. Наблюдал и записывал. Анализировал и резюмировал. Например, что тяжелый свинцовый набалдашник сыграл роль не хуже иного крыла бабочки, создав обманчивый крен влево: повлиял не только на балконную сцену особняка, но и на устойчивость небоскреба корпорации, и на градус пресс-конференции в Diamond Head Theatre. Или что серафим не осознавал своей уникальности. Основополагающий аспект его бытия, как и чисто номинальная принадлежность к серафимам: шесть крыльев как способ уклониться от одиночества, короны и скипетра. И поэтому ему так хорошо и уютно с Кси, в ссорах и недомолвках, в гипнозе отрицания обоюдного притяжения, что будет расшифровано нелегко и очень нескоро, фактом и посредством спорного родства. Но спорно или нет, а Лиллиан с Вильгельмом — семья кровная, а не ветром принесённая. Необязательно знать, если можно чувствовать. Знать — когда-нибудь потом, а почувствовать — прямо сейчас. Дэз чувствовал. Нежное беспокойство и гордость. Разложил близнецов по противоположным углам их кровати, как в углах боксерского ринга, восхитился полученным результатом и вышел. Плотно притворил за собой дверь. Домоправительница ждала в коридоре с топориком наперевес. Несгибаемо упрямая женщина. Неужели у нее не накопилось насущных хозяйственно-бытовых дел? Если только не задвинутых куда подальше ради удовольствия пристать банным листом к пятке серафима. — Значит, новый, постоянный, жилец, — выдала она с паузами после каждого слова, неприязненная и ощетиненная. — Ну, потрясающе. Два вопроса, уважаемый. — И у меня есть, и у меня! Почему, когда устроились работать, первым делом не попросили хозяина избавить вас от тягот чрезмерности вашей материи? — Чего? — не поняла Сесилия. — От лишнего веса, — не моргнув глазом, конкретизировал Дэз. — Да вы! Вы… — она поискала, к чему бы придраться в отместку. К сожалению, цель выбрала неверно. Первоангел был великолепен как подобает первоангелу: пополнил список существ, не имеющих изъянов внешности, волос на теле, родинок и возрастных морщин. За мгновение ей стало дурно. — Меня же не уволят? Пока я тут… — она вздохнула и сдалась. Разжала кулак, уронила топорик. — Понятия не имею, — серафим перехватил мясницкий инструмент, не давая ему расквасить пол и наделать шума. — А вы чем-то рассердили лорда? Сесилия прервала вздохи и возмущенно впилась в его прекрасное носатое лицо. Как так можно вообще и где подвох?! Чудной красноволосый громила правда не врубается? Дезерэтт снова пробовал улыбнуться. Снова облом. Безымянная катастрофа, нависшая над ними, не рассосалась, он ощущает её угловатым бременем, неудобно лежащим на исполинских плечах. Больно и давит. Как там справляется малыш Демон? А Энджи? Мод не позволит узнать. Нельзя вылетать на разведку. Это жестоко, но он же согласился довериться. Он даже наконец кое-что понял, усвоил. У каждого свои тяготы чрезмерности, материи или духа. И у чернокожей хранительницы дома тоже есть причины не расставаться с бременем. Буквальным. Напоминанием или в наказание. — Извините меня, — хрипло попросил Дэз. Прозвучал ровно настолько странно, комично невпопад, насколько мог изобразить только он. И не догадывался, что запускает прецедент: ныне и присно дарил намек, что у разговоров с ним есть изнанка, очень-очень далекая от обсуждаемого на поверхности предмета. — А вы не очень похожи на них, — ответила Сесилия, отмерев после удивления и найдя внезапное применение своей набожности. — Господин Ксавьер поэтому доверил вам крошек? — Нет, я наломал так много дров, что он мне и ночной горшок не доверил бы вынести. У него просто не оставалось выбора. — Судя по тому, что я выяснила о ЧП в городе, только вы сегодня: свободны, летаете не хуже вертушки, избавлены от необходимости прятаться от папарацци, передвигаясь в кустах кувырками как ниндзя, и в придачу не боитесь ножа и топора. И дети в восторге от ваших вокальных партий. То есть вы почти как князь… но без тонны его устрашающих айсбергов и британского пафоса. Я со всем уважением к нему, если что. — Три реплики назад я был не очень похож. — Не в том смысле! Вы «хорошая» версия мессира. То есть вы ангел. Вы ангел? И в третий раз не удается улыбнуться. А многообещающий разговор резко поскучнел. Меньше всего Дэзу хотелось трепаться о себе. — Если я ангел, то никудышный. Я дам вам знать, когда кризис минует. Сядем в столовой, позовем Жерара, накроемся тазиком пирожков и посплетничаем вволю. А до того времени я немой рыцарь печального образа. И крошки-демоны у меня на поруках, не пытайтесь их отнять, хорошо? Адьос. Был рад знакомству, мадам. — Неужели? Далеко собрались? А имя на прощание назвать можете? Могу ли… Дезерэтт взмахнул одним крылом и очутился в Саду: реальном, виртуальном, один хрен — густонаселенном, цветущем и плодоносящем. — Мо-о-од? — простонал он, протяжно и изнуренно, практически S.O.S., да и букв столько же. — Сюда. Двигай на запах апельсинов, радость моя омерзительно трезвая, — Змий плеснул блестящим белым телом из ветвей одной вечнокруглой и вечнозелёной кроны.

* * *

— Что ещё ты нашёл в ящике Пандоры? — Ничего живого…

Демон, как обычно, презирал ложь. Хоть в этот раз и шёл по самому краю недосказанной правды. Повелитель мух, сидевший у подножия статуи Ангела в нелепой позе, забыв или презрев царственные осанки и манеры, уж никак не мог считаться живым. Кстати, чёрный коммандер никогда его прежде не видел. То есть не видел даже в день своего обращения — по причине глубочайшей искусственной комы, в которую его погрузил отец (и которая всё равно не избавила в полной мере от сумасшедшей боли). Чудовищность, помноженная на чудовищность и возведенная в степень чужеродности. Он помнил обрывками, но и их было довольно, через край и чересчур. Без проблем стирая память другим, Демон не мог позаботиться о собственной выборочной амнезии, поэтому постарался сдать эти нежелательные воспоминания в своеобразный архив Тьмы. Только эти — короткий, но плотно набитый криками аудиофайл. А маленькая скрюченная фигура с всклокоченными волосами, похожими на красновато тлеющий пепел, швырнула ему в грудь этот проклятый архивный файл. И он пошатнулся — крепко стоя на ногах. Пошатнулся там, где начиналась и заканчивалась его холодная высокомерная личность. Боль, единожды заставившая поверить в бренность, жалкость и уязвимость его великолепной оболочки, в бесконечно перекручиваемые и перемалываемые внутренности, которых нет, но они были — появились в тот злосчастный день по такому торжественному случаю. Живописная каша костей и мозгов, мяса и потрохов, орущая, всхлипывающая и беспомощно стонущая масса, не сдающаяся, упрямо не сдыхающая в том самом — хитром страшном смысле. И каждый размолотый кусочек проживал боль по-своему, орал на отдельном нервном наречии, и что гораздо хуже — молил о пощаде. Унизительное разноголосье могучей, самой могучей… но медленно сдающейся плоти. Для всех посвященных кровавое причастие занимало часы: четыре-пять их, семь максимум. А его трясло и заворачивало в немыслимые жгуты и спирали целый долгий оборот Земли вокруг оси, до нового заката бесстрастно взиравшего солнца. Так сильно он противился смене сущности. Так сильно страдал и убегал, подсознательно раскаиваясь в желании принять обещанный дар. И несмотря на то, что не приходил в сознание до самого конца церемонии и ухода своего третьего нечаянного «родителя»… — Почему я тебя сразу же узнал? — спросил Юлиус, когда волна неприятной дрожи прошла по нему сверху донизу и, не получив отпора, отправилась дальше гулять в каменный пол пирамиды. — Кровь приветствует меня, — ответил лорд Вельзевул, поднимая голову и выпрямляясь. — Моя кровь. В тебе. — Твой облик — истина? — К чему досужие вопросы, дитя. Приблизься и убедись. Прикоснись. Всю жизнь я думал, ты стар и страшен, ужасен в неподобии божьим и дьявольским тварям, людям и нелюдям. А ты… ты меня слышишь? — Я твой предок из колена Смерти, ничем не хуже Люциферова колена. Почитать меня ты не обязан, но род свой знать. Корни древа фамильного. Почвы и глины, обнявшие их, слишком молоды и не помнят, что было в начале начал. Лишь корни помнят всё, дитя. Прикоснись. Почувствуй. И поведай, что узнал. Не стесняй себя в эпитетах и сравнениях. Кожа. Нежное нестареющее лицо того замечательного синюшного оттенка мёртвого фарфора, что всегда сбивал с толку в Асмодее, лёгкий вопросительный зуд на кончике языка, много лет не дававший покоя: откуда это у дьявола-патриарха. А вот отсюда. Но мертвее раз в сто. Цвет, запрещающий и забивающий молотком радость бытия. Словно плотный слежавшийся дурман, болотная жижа, не могу объяснить, но внимаю. Прикасаюсь. Подбираюсь к сути. И становлюсь неотъемлемой частью. Губы. Какие губы? Если у тебя их нет. Двойная кровавая рана, расползшаяся далеко на щеки, на подбородок, и на шею, и к ушам — и это не придуманная мною специально к встрече метафора. Это настоящая рана. Твой язык и бритвенно острые зубы прорезали ее, предок, когда ты впервые проголодался. Потому что ты родился безо рта. Не имел ни одного, а стало два. Теперь я знаю. Потому что слушаю руками очень внимательно. Глаза. Неправильно. То, что возле глаз и вокруг. Поклонники героинового макияжа должны горячо благодарить тебя и отстегивать авторские отчисления всякий раз, как вздумают сыграть в ящик от передоза на тематической вечеринке. Ты улыбаешься полуприщуром, разглядывая этих беззаботных идиотов через меня, в чаше моей памяти. Но сами глаза, во имя седьмого солнца… — Не смотри в них, дитя моё, — тихо посоветовал Вельзевул. — Не ищи их. Не пытайся. Они правда заклеены сотнями зелёных и синих мушиных крыльев? — У меня нет век. И я защищаю тебя от влияния моих никогда не спящих очей. А большего не пробуй узнать. Не сегодня. Хорошо. Спрошу только то, за чем уходил так далеко. — Ты забирал моего Ангела? Ты причащал его? — Я сделал дело. Ты воззвал и поклонился мне в моём храме. — Гроб Пандоры — твой храм? — Твоё отчаяние — мой дом. Обреченный вопль — мой дом. И всякая обитель утерянных надежд — мой дом. — Всякая? — Я покровитель колена Люциферова. И храм мой открыт для них. Для вас. — Да, точно. Ты обращаешь только демонов, лорд Баал-Зебуб. Киллер взял его левую ладонь в обе свои. В сбившихся чувствах тревоги и любопытства констатировал наличие даже не шести, а восьми очень длинных жутковатых пальцев. Натуральные тонколапые пауки-альбиносы вместо рук. Тем не менее он поцеловал их с чрезвычайной преданностью и почтением, полной грудью вдохнул их запах, тленный, очень пыльный, медовый и кровавый. И если бы ко мне было применимо слово «любил» — я возлюбил бы тебя, предок. Как нашего оверлорда. — Разве это — цель, за которой ты уходил так далеко? Ты отступишь, покрыв меня позором? Струсишь? — Ты прав. Я боюсь. Быть погребённым под твоим ответом. Очистить от сомнений то, что уже понял сам, прочитал в рисунке раны-рта твоего левого: процесс необратим. Прежний Ангел потерян безвозвратно, без надежды. Нынешний Ангел в надежде и спасении не нуждается: нельзя вернуть под знамена света то, что под светом не рождалось и не блуждало. — Я не прав. Ты спросишь. Ты должен. Иначе не страх, но беспредельная гордыня затмила твой ум. Киллер задумался. Предок упрекает его! И за что! Вверху, над толщей воды мир, возможно, выстоял не только вопреки логике, но и вопреки справедливости. Мир, не достойный спасения, хохочет ему в лицо. Ну и пусть! Разве он печется о мире? Разве ему не плевать? На всё и всех, кроме… — Лорд Баал-Зебуб, в твоей ли власти изъять бессмертный дар? Избавь мою душу от кровавого причастия. — Только душу? — Только душу. Не меня, — он отпустил руки Вельзевула и приосанился, вовремя вспомнив, как должен держаться и в каком тоне убеждать: — Величайшей честью и привилегией я почитаю бытие твоим прямым потомком, хранителем наследия Смерти и продолжателем воли, что старше здравствующего мира. Но Энджи честь сия ни к чему. Для него твой бесценный дар превращается в тяжкое бремя. Уже сейчас он вступил во внутреннюю борьбу. Сущность вампира не совместима с правым светлым оком Талисмана. — Око угасло, дитя. Бороться не с чем. — Тогда почему мир еще стоит?! — И никто не нашелся с правильным ответом, да? Мир не стоит, дитя. Повис на волоске. Точнее, на твоей руке, непобедимый мой. Тебе держать и сдерживать мир от падения столько, сколько сам сочтешь нужным. А затем ты разожмешь кулак. По доброй воле погаснешь следом. И не в моей власти изменить что-то. — Но Ангел?.. — Ты никогда не задумывался, дитя, по какой причине бог умер? — Мне попался этот вопрос на экзамене в Академии, по теории пространства и непрерывности. Я ответил полагающейся случаю бородатой профессорской шуткой: бог надорвался камнем, который не смог поднять. — Но? — Но… — Демон с ужасающей точностью разглядел ответ сквозь покрытые багровой патиной клыки предка, — но неподъемный камень бог не создавал. Камни. Это не шутка. Они солгали. — Состояние смерти для бога — легендарный предел, которого он не может достичь. Он близок, слился в бесконечном поцелуе агонии, он продолжает и продолжает, в неимоверности своего предвкушения. А Смерть — всё убивает и убивает его, в неутомимости бесстрастной и методичной, давно погубив прочие меньшие формы жизни, расщепив пространство и остановив время. Ничего не напоминает? Напоминает? Я видел это. Видел тысячу раз. Демон преклонил колено. Прощание и благодарность. И слабое, быстро вытесняемое удивление: предок никуда не исчез, неудобно сел и скрючился в прежнюю странную позу, окаменел, закостенел, погрузился

в приятный сон о смерти бога.

Пирамида — альков лорда Баал-Зебуба, храм и обитель, выброшенная на океанское дно и в условную сотню других мест и вовсе не тут, не в местной сетке координат, не на Земле. Предок ушел и остался, и забрал с собой в дремотную медитацию чёрно-голубую статую Энджи,

будто сунул себе под подушку.

А Юлиус, преступно обнадеженный, вновь стоял в темноте наедине с книгой писарей. Книгу можно прочитать нормально лишь вблизи капризного Кси. Но Юлиусу временно не страшны ужасы нормы, ее наказания и ограничения.

Это как вакцина от слепоты.

Он развернул и пролистал в самый конец. Он точно знал, что увидит и почему эти жестокие слова проявятся. Потому что им пора.

Нам — пора.

Мертвец, последуй за Рукой Туда, где спит сверхновая