Не так плох, как кажется

Снег падал тихо и густо, крупными мягкими хлопьями. Он ложился мне на лицо, таял на ресницах и почему-то совсем не холодил. Наоборот — казалось, будто кто-то заботливо укутал меня тяжёлым, тёплым одеялом. Где-то неподалёку, на катке в парке Свободы, играл старый джаз. Негромкий саксофон плыл над заснеженными деревьями, смешиваясь с редкими весёлыми голосами тех, кто ещё не разошёлся по домам. Обычный зимний вечер. Обычный город. Обычная жизнь. А я лежал в снегу и умирал. Кровь медленно растекалась подо мной тёмным пятном. Три пулевых ранения в груди и животе уже почти не болели — тело перешло в ту странную, почти милосердную стадию, когда боль отступает, оставляя только тяжесть и странное тепло. В голове проносились обрывки. Не вся жизнь, а только самые важные, самые болезненные куски. Вот мама, плачущая на кухне после того, как её уволили. В голове звучит её дрожащий голос… Девушка с каштановыми волосами и ярко-зелёными глазами, которая когда-то что-то мягко шептала мне на ухо. А потом ушла, потому что «тебя никогда нет рядом». Я так и не смог объяснить ей, что просто пытался вытянуть нас обоих из этой бесконечной ямы. Пустая квартира после её смерти. Пустой холодильник. Пустые обещания чиновников. Я просто устал. Устал смотреть, как система медленно, методично ломает всё, что мне дорого. Устал молчать. В тот вечер я шёл через парк домой после очередной бессмысленной смены на складе. Просто шёл. А потом навстречу вышел человек в кожаном плаще и чёрной федоре. Он кашлянул, потянулся рукой во внутренний карман… Я успел только понять, что это не салфетка. Удар. Ещё один. И третий. Время замедлилось. Перед глазами мелькали лица: мама, улыбающаяся мне в детстве; девушка, краснеющая от моих неуклюжих комплиментов; старый доктор, который когда-то сказал мне: «Некоторых вещей не исправить. Можно только жить дальше». Я лежал и чувствовал, как силы уходят. Где-то вдалеке послышался властный голос. Я не разбирал слов. Из последних сил я открыл рот. Губы были липкими от крови. Голос вышел слабым, хриплым, почти неразборчивым: — Жить… дальше… Я не знал, правда это или просто хотел, чтобы так было. Хотел, чтобы последнее, что я скажу в этой жизни, звучало не как проклятие, а как надежда. Снег продолжал падать. Саксофон всё играл. А где-то на краю сознания мне послышался низкий, упрямый рёв. Потом мир мягко и почти ласково погас.