tek it

день рождения кая они справляют всё в том же доме, купив в ближайшем хозяйственном магазине несезонные гирлянды — бомгю хватает одну со звездами, обматываясь в нее, и фотографируется, — которыми украшаются комнаты, а вместо торта — тэхён с ёнджуном пытаются приготовить клубничный пирог, имея при себе минимум инструментов и ингредиентов, но зато максимум энтузиазма. выходит, честно признается ёнджун, когда субин вплывает в кухню, смешно. на них с тэхеном старенькие фартуки, не спасшие футболки от муки, а руки окрашены в малиновый цвет, оставшийся от помятой малины. всё выглядит как место преступления, а тэхён с ёнджуном — не успевшие спрятаться нарушители спокойствия, стоящие перед лицом правосудия с виноватыми минами. перед субином сдастся любой, кому дорога жизнь, а потому ёнджун возвращает всё свое внимание на готовку. тэхён смазанно поправляет фиолетовую челку чистым пальцем и переводит глаза на ёнджуна, укладывающего тесто в форму. повезло, что родственники хюки оставили здесь посуду — было слишком весело наблюдать за тем, как кай отскакивает от вонючего тазика с засушенной рыбой, пролежавшей так год. ёнджун тогда заснял это, с удовольствием слушая недовольное мычание друга, пока тэхён героически пошел соскабливать рыбу со стенок. присоединиться к нему никто не пожелал. — хён, да ты прямо… — бомгю повисает на плече субина, нагоняя его по росту из-за белых кроссовок, так и не скинутых на пороге дома по каким-то причинам, и осматривает ёнджуна со счастливой улыбкой на лице. она мечется между почти смущенной и заигрывающей, но глаза блестят васильками — стесняется, — ягодка. можно попробовать? в его руке, перекинутой через грудь субина, букет полевых цветов, повязанный белой лентой, походящей на шелк для ёнджуна — без очков и субин сойдет за модель. он старается абстрагироваться, отрезвляя себя мыслями о соседе, и не думать слишком много о том, что произносит бомгю, потому что в последнее время их общение начало качаться на волнах ёнджунова непонимания. то вода вильнет невольным прикосновением ладони бомгю к бедру, пальцами задирая черные шорты, то чужой нос прочертит косую линию на шее ёнджуна, заставляя четырехкамерное бешено стучать. бомгю беззаботно пожимает плечами, когда делает это, но ёнджун искренне хочет знать — понимает ли тот, как сильно горит в чужой груди? взращенные годами ледники таят из-за бомгю, а сам он находится в его мыслях гораздо больше, чем ёнджуну того хотелось бы. ёнджун не думал, что за реберными дверьми его существования может оказаться нечто подобное — мысли о человеке, которые хочется утопить из-за страха. кай, стоя в дверях дома, зовет бомгю на улицу, нетерпеливо размахивая руками, и ёнджун выправляет линию плеч, возвращаю собственному силуэту мнимую уверенность. вывод получается очевидным: именинник, вероятно, выгнал бомгю гулять с ним, а незапланированным подарком стали аккуратные васильки, чьи-то — точно не полевые — гвоздики, и несколько зеленых листочков. ёнджун видит, как бомгю перебирает васильки в пальцах, играя с острыми трёхконечными лепестками, и задумчиво кусает свою губу, переводя внимание на тэхёна. тот подходит к столу, отойдя от ребят на небольшое расстояние, и ласково улыбается каю, предлагающему сыграть в камень-ножницы-бумага, раз уж есть время. ёнджун давит дрогнувшие уголки губ, наблюдая за тем, как легко сдается тэхён, выбрасывая первые ножницы. — бомгю, — субин закатывает глаза с укором, дернув бровями, и просит, — они готовят пирог для кая, а нам его потом есть. тебе нормально думать о ёнджуне, как о ягоде? в следующий раз я буду внимательней выбирать с тобой фильмы для просмотра. бомгю соскальзывает с плеча субина, наблюдая за краснеющей шеей ёнджуна, открытой черной майкой, и беззлобно показывает язык, отвечая скорее на автомате. потому что глаза всё еще приклеены к одному человеку: — я не предлагаю тебе есть хёна — это моя работа. если хочешь, займись тэхёном. каю, так уж и быть, не расскажу. ёнджун замахивается на бомгю венчиком, изляпанным в яйцах и сахаре, и грозится с озорным смешком, ловя гирляндные блестки в чужих распахнутых глазах, — не делай из моего друга изменщика, гю-я. или каннибала. — что мне за это будет? бомгю заискивает, игриво положив узкую ладонь на талию ёнджуна, подойдя со спины, и тэхён коротко рапортует, проигрывая каю и замечая, как субин трет переносицу в пальцах — начинает раздражаться: — субин не оторвет вам головы. . ёнджун выходит на террасу, когда все напиваются дешевого шампанского, газы в котором искрились новогодними фейерверками — он выпил за кая вместе с ребятами, говоря короткий, но чувственный тост на трезвую голову — что-то о здоровье, творческих успехах и любви, а потом остался сторонним наблюдателем. безучастно улыбался, стараясь выдавить чуть больше эмоций, чем у их искусственного цветка, но, танцующие под совсем не романтичную песню, именинник и его парень, к которым иногда присоединялся бомгю, не вызывали радости. желания подключиться, набить голову шампанским и пирогом не было тоже. праздник проходил мимо него, блестел гирляндами и мишурой, жужжал голосами и музыкой. словно все были счастливы и довольны, энергичны, и лишь он один — растерян и запутан. хотелось скинуть всё на магнитные бури, дождливую погоду с холодным ветром, залезающим под ворот рубашки, но причины находились только в самом себе. есть ли смысл винить кого-то, когда единственная отправная точка происходящего — ты? он слышит шумного хюнина, горло которого охрипнет к сегодняшнему утру, и тэхёна с субином, которые успокаивают его пьяные расстройства. он щебечет что-то о маме с папой, которые звонили с поздравлениями утром, и ёнджун думает, что тот, наверное, жутко скучает. сам он по родителям перестал тосковать еще в подростковом возрасте, сепарировавшись от них быстрее, чем они того захотели. дом остался под присмотром матери-домохозяйки, лишившейся молчавшей мишени для выплеска раздражения, а глава семейства больше не порочил свою репутацию среди знакомых. блудный сын ушел — нет ни сережек в ушах, ни татуировок, ни разгульной жизни. может, нужно было понять их? скандального отца, нервную мать, гром и ругань в доме. может, и стоило, но ёнджуну легче жить с пониманием, что это его больше не коснется. за стеклянными дверьми тэхён с субином в разнобой поют песни the academic и beach weather, пока кай пьяно подвывает, попадая в ритм ещё хуже, чем они. бомгю, еще до ухода ёнджуна ставший тише, вероятно, залип в инстаграм, упав на диван, облепивший всю стену, а потому за него переживать не хочется, но всё равно переживается. ёнджун подносит сигарету к губам, щелкнув колесиком зажигалки, и понимает — осталось две недели до возвращения в сеул, где их общение с бомгю и накроется, спрятавшись за «я был на парах, прости. учеба» или ёнджуновыми подругами, интересующимися о свободных днях в конце недели. он не хочет быть свободен для них сейчас, когда его внимание фокусируется только на бомгю, но отказать прямо не получается. что, если к тому времени интерес к бомгю остынет и перестанет так волновать? вдруг он всё же окажется очередным, а не единственным? таким же, как все. старые знакомые, желающие перейти на более близкие уровни взаимодействия, не помешают. всё это мерзко. ёнджун ощущает себя грязным с ног до головы, облепленным маленькой ложью, которая продолжает наслаиваться «никто от этого не пострадает». очевидно, что масштаб проблемы давно вышел из-под ёнджунова контроля — ложь травила его в первую очередь, а не других. дверь скрипит, приглашающе пуская на террасу душный воздух помещения, и ёнджун, выпустив сизый дым изо рта клубком, похожим на надкушенный пончик, поворачивает голову на вошедшего. — бомгю? тот вяло кивает, устраиваясь за столиком в углу, и молча достает длинную пачку сигарет, название на которой в темноте не читается. его пальцы, стабильно красивые в глазах ёнджуна, тянут на себя одну из, уже потрепанную, и ёнджун занимает свой рот бездумным комментарием: — тонкие? — бомгю зажимает сигарету между указательным и средним пальцем, хлопая себя по карманам юбки, и ёнджун кидает ему свою зажигалку, задерживая взгляд на стройных голенях. — ещё и кнопка сладкая, да? бомгю благодарно кивает, поджигая кончик, тут же начавший тлеть, и поднимает голубые, с жутким серым цветом, глаза на ёнджуна, повернувшегося к нему полностью. вместо привычных васильковых переливов — незнакомые капли молока, разводами текущие по воде. мутно и вязко. затягивает.

весна — сергей лазарев

— даже не говори, что это девчачьи сигареты, — посмеивается бомгю, стараясь расслабить лицо, держащее улыбчивую гримасу весь день, и замечает то, как ёнджун просто пожимает плечами, соглашаясь со словами бомгю безмолвно. он правда считал, что только девчонки курят тонкие, потому что в его окружении находились именно такие, отказывающиеся от крепких, но это не делало бомгю хуже. разве могло что-то изменить образ бомгю в глазах ёнджуна сейчас? он же в него по уши, словно в липком и сладком сиропе. — раз хочешь, то не скажу, — бомгю кивает на его покладистость и затягивается, смотря за тем, как звезды впервые за ночь начинают выходить из-за туч. мелкая морось прекращается еще десять минут назад, но августовский воздух щекотно накручивает волосы на призрачные пальцы. — но скажу, что они тебе идут. ты с ними невероятно красивый. да и без них…очень даже. ёнджун поджимает губы, туша уже истлевшую сигарету в пепельнице-банке, и окидывает смущенного бомгю мутным взглядом, останавливаясь на его губах. он облизывается, проходясь языком по мягкой коже, и замирает с приоткрытым ртом. глаза ёнджуна возвращаются на чужое лицо, меняющее эмоции с осознания до колючей жадности, впивающейся в ёнджуна колючими сучками. — будет ли считаться флиртом предложение поцеловаться? — бомгю, вероятно, задает риторический вопрос, когда поднимается со стула, в последний раз сильно затянувшись, и подходит к ёнджуну вплотную, заведя руку за его спину — окурок летит к ёнджунову, а ладонь остается на перилах. между ними расстояние — предплечье бомгю. — для меня — да, — ёнджун снова проводит языком по своим губам, когда бомгю наклоняется ближе, деля сигаретное дыхание на двоих. от него слышен аромат ярких и свежих духов, тонкость никотинового стана, и замятое еще в начале желание. это не пугает так, как должно, потому что за ними — шумит кухня, в которой то и дело ходят ребята, а еще ёнджуновы проблемы в голове, решение которых избегается привычным образом. им нужно было поговорить. хотя бы кому-то. может, ёнджуну следовало поделиться с тэхёном происходящим, потому что он, даже если и осудил бы, дал толчок к правильному решению. может, бомгю должен был послушать субина, справедливо отгородившись от ёнджуна. но сейчас — между ними минимум слов и ожидания предстоящей боли. ёнджуновы мелко дрожащие пальцы реагируют быстрее, чем голова — вплетаются в волосы бомгю, погладив шоколадные пряди соскучившимся движением, а губы следуют за смелостью рук, прижимаясь ближе. кай в доме визжит, раскрывая подарок от тэхёна, привезенный из сеула, а затем слышится глухой звон хлопушки. бомгю обхватывает его талию, скрытую за парадной тонкой рубашкой, и гладит бок рукой, словно приручая дикого зверя. ёнджун никогда не считал себя таковым, честно показывая кошачьи привычки в общении, но если бомгю захочет — так тому и быть, лишь бы он не переставал целовать его нежными приливами. молоко в воде льется кривыми линиями, плетет нить узора, и простота кажется чем-то неизвестным. трещины на губах бомгю, заполненные клубничным бальзамом, ощущаются правильно. сложно. ёнджун гладит шею бомгю, играясь пальцами с длинными волосами, вьющимися на концах, лезет под ворот майки, тянет нижнюю губу в рот, старается получить всё и сразу, не давая вселенной разлучить их одним властным жестом. ведь если не она, то ёнджун сам справится. губы бомгю и ёнджуновы — настоящий апокалипсис, устроенный собственными руками. люди возводят для себя бога, чтобы верить чему-то, находить спасение в ком-то, кого не видели, а ёнджун ставит всё на конец света, просто потому что рот бомгю отдает сигаретной дымкой и химической клубникой. просто четырехкамерное ликует, празднуя свое падение с очевидным концом. по крайней мере, бомгю сейчас с ним, на краю этого обрыва, и его ладонь, выправляющая рубашку из брюк, невероятно бархатная и всеобъемлющая. ёнджун обнимает чужую шею, опираясь на холодные перила спиной, и позволяет себе потерять связь с миром — до его взрыва всё равно несколько секунд. обратной дороги нет. .

triggered — chase atlantic

ёнджун не помнит, как они проскальзывают мимо сонных ребят, обнявшихся на длинном, небесно-голубом диване, но помнит, как быстро ступни поднимаются по лестнице. нелепый смешок почти слетает с губ, потому что бомгю путается в ногах, скованный узкой бежевой юбкой, и пронзительно смотрит на него васильковыми глазами. такой простой, но изящный — бомгю невероятный. ёнджун прижимает к щеке бомгю поцелуй, продолжая тянуть его на второй этаж — он тут же тает под ёнджуновой нежностью. сплетает их руки, сложив губы в скромной улыбке, и тянет ёнджуна в его комнату, прикрывая дверь аккуратным движением. мрак тянется по стенам сплошным пятном, играясь с тенями предметов мебели, уже обжитой за месяц с хвостиком, но не душит. темнота открывает свои объятия, как и бомгю, вновь прильнувший ближе. — я не хотел бы спешить, но ты невероятно красивый в этой рубашке, и, мне кажется, я хочу тебя съесть, — бомгю вкрадчиво шепчет это, играясь с четвертой пуговицей ёнджуна, ногтями подцепляя глянец, и не остается никаких шансов. голова ёнджуна работает так туго, а вместо шестеренок там — летящие на пол монеты, звенящие металлическими вскриками, и всё кажется правильно-тягучим. лицо бомгю остается четким, хотя очки остались на кухне, но дело, наверное, не в них. мозг запоминает бомгю досконально, цепляясь за все детали. ёнджун притягивает бомгю ближе за узкую талию, прикасаясь к поясу кожаной юбки, облегающей бедра бомгю точеными изгибами. он не может противиться словам, произнесенными бомгю, потому что одного поцелуя, перетекшего во второй, а потом и в третий, хватило, чтобы возжелать, но изо рта вылетает задумчивый хмык: — ты так нарядно оделся, — пальцы гладят стык майки и кромки плотно сидящей юбки, а под подбадривающее мычание бомгю сползают на его ягодицы, сжимая нетребовательным движением. ёнджун примеривался, пробовал и старался найти какие-то минусы, чтобы бессовестно и трусливо сбежать, но бомгю в его руках — податливая силе огня свеча, плавящаяся и оставляющая свои отметины на безликой подставке. единственный минус, замеченный за это время, — тело бомгю всё еще скрыто за плотным слоем ткани. — я надеялся, что тебе понравится, — мурчит бомгю, обнимая лопатки ёнджуна длинными ладонями, и невесомо целует кожу шеи, тут же покрывшуюся мурашками, — ты так смотрел на меня, когда я был в плиссированной юбке… и ёнджун почти уверен, что он смотрел на бомгю так, потому что невозможно выглядеть беспричинно красивым во всем, что оказывается на твоем теле. не одежда красит бомгю, а он её. пальцы ёнджуна гладят ягодицы, вжимаясь в кожу и прижимая бомгю к собственному телу сильнее, и он миролюбиво — отрывистое дыхание и блестящие глаза его выдают — произносит: — я всегда смотрю на тебя так. плиссированная юбка была приятным дополнением, а не причиной. комната звенит отзвуками летнего щебета кузнечиков и пышных крон деревьев, перешептывающихся друг с другом, но ёнджун четко слышит то, как впивается сердце бомгю в собственное, цепляясь дрожащими конечностями цепко, словно когти бродячей кошки к манжете рубашки — боится, что уйдет. боится, что останется. — поцелуй меня, чхве ёнджун, иначе я за себя не ручаюсь, — почти молит бомгю, стискивая в пальцах ткань на лопатках ёнджуна, и тянет его на себя. . — у тебя… — ёнджун глотает воздух, садясь на кровать послушным движением — ладонь бомгю давит на грудь, — такая фигура. он натурально задыхается, когда бомгю перед ним, полный терпкого желания, медленно раздевается, стягивая майку плавным движением. это не похоже на стриптиз, не похоже на что-то пошлое, похотливое просто по природе своей. ёнджун любуется. смакует каждую секунду, раскладывая ее в своей голове на атомы и бесчисленные праздничные взрывы фейерверков. из-под откинутой в сторону майки выглядывают широкие плечи с выделяющимися, пусть и не столь явно, как у самого ёнджуна, мышцами; крепкие предплечья с витиеватыми венами, бегущими по коже голубой кровью; и узловатые пальцы, скользящие по бедрам бомгю, стиснутыми в объятиях юбки. ёнджун хочет, наблюдая за размеренными и нарочито спокойными движениями ладоней, чтобы бомгю его придушил. — какая? — усмехается бомгю, меняя свою тактику ловкими перебежками, и цепляется пальцами за собачку на юбке, находящуюся сзади, — не очень женственная? я выгляжу более хрупким, чем есть на самом деле. бомгю дергает замок вниз, но тот лишь жалостливо скрипит, не поддаваясь движению. брови бомгю сходятся на переносице, выдавая его волнение с головой, и ёнджун хочет помочь. он обходит напряженно мучающегося с собачкой бомгю, становясь за его спиной, и кладет пальцы левой руки на чужую талию, скользнув по ребрам, чтобы придержать для устойчивости. бомгю задерживает дыхание, безмолвно оставаясь в руках ёнджуна. подушечки мягко продавливают бархат кожи, а правая рука берется за замок — ёнджун слышит, как бомгю сглатывает. — мне нравится то, как ты выглядишь. я не видел ни одного парня, который был бы таким красивым. ты невероятный, бомгю. застежка легко поддается ловким пальцам, позволяя юбке упасть по тонким ногам резким движением, оставляя бомгю в белье. — так говоришь, словно часто заглядываешься на парней, — бомгю хочет прикусить свой язык, начавший язвить в неподходящий, интимный момент, но ему становится страшно. ему не хочется выставлять себя уязвимым или удобным, потому что комплименты ёнджуна обезоруживают. оставляют в голове жаркие пятна, отдаленно похожие на ожоги. — разве ты не гетеро? он неспешно, почти боязливо поворачивается к ёнджуну, чуть не столкнувшись с его носом, и видит взгляд, которым на него смотрят. глаза ёнджуна зеркально чистые, бессовестно скандирующие, что бомгю произведение искусства, спрятанное от его глаз так долго. словно он прежде не видел ничего лучше. словно бомгю для него особенный. — и я всё равно не могу отвести от тебя глаз, не могу перестать думать о тебе, не могу не хотеть тебя. не могу, бомгю, и дело тут не в том, что у тебя в штанах, — ёнджун качает головой, из-под черной челки беспокойно наблюдая за чужим лицом. ладони скользят по впалому животу, нервно поджавшемуся от плавного прикосновения, и ведут выше, ложась на грудную клетку, — это делает меня хуже в твоих глазах? думаешь, что использую тебя? ёнджун задает вопросы на полном серьезе, не желая шутить сейчас, потому что мнение бомгю невероятно важно. он прикасается сейчас к нему, а не к кому-то другому, и всё поднимается до критического уровня волнения. он хочет его не потому, что бомгю редкими моментами походил на красивую девчонку — он хочет его потому, что бомгю это бомгю. любящий слушать музыку на террасе, создавать плейлисты под настроение, выбирая описание и название дольше, чем песни; валяющийся в кровати с субином до обеда, не соглашаясь вылезать из-под пледа; собирающий хвост на скорую руку, чтобы потом всё равно распустить его, стоит каю загореться новой идеей. с широкими плечами, узкими ладонями и таким же высоким ростом, чуть ли не перегоняющим ёнджунов. не нашлось еще достаточного количества слов, чтобы ёнджун смог рассказать бомгю о чувствах, сидящих в грудине. бомгю — мерцающее пламя, которое ёнджун не хочет контролировать. только дать разгореться сильнее. он будет не против, если бомгю спустит курок. — я боюсь, — одними губами произносит бомгю и, повернувшись, смотрит в карюю дымку ёнджуновых глаз, смотрящих то ли с нежностью, то ли с полным покаянием, — но ты ведь не сделаешь мне больно, хён? ты сможешь пообещать мне это? просить подобное было просто нечестно, потому что человеческая натура переменчивая, до ужаса податливая и прогибающаяся, но ёнджун честно произносит: — я постараюсь, — его ладонь останавливается на левой стороне груди бомгю, слыша то, как неровно бьется его сердце, желая оказаться снаружи. ёнджун бы предложил свои пальцы, чтобы сохранить бомгю таким, какой он сейчас — особенным, но лишь проводит своим носом по его щеке, шепча сомневающееся, — тебя устроит такой ответ? — я убью тебя, чхве ёнджун, если ты сделаешь мне больно, — бомгю прикрывает глаза, иглами-ресницами прорезая кожу, и припадает к шее ёнджуна долгим поцелуем, подчеркивая свои слова. . на ёнджуна накатывает тревога, когда он понимает, что сделал. на что толкнул бомгю и себя, перечеркивая все здравые мысли. это глупо. это отвратительно с ёнджуновой стороны, потому что они с бомгю не говорят, когда заканчивают. он — со спутанными шоколадными волосами и красными щеками, ёнджун — с зависшей в янтаре дрожью и страхом в глазах. бомгю тянет его на себя, пряча лицо ёнджуна в собственной вспотевшей шее, и шепчет что-то мягкое и бездумное. мне было так хорошо. мне всегда так хорошо с тобой, знаешь? мне кажется, что это слишком. ёнджун поджимает губы, чувствуя, как страсть и желание, бывшие на месте в его четырехкамерном несколько минут назад, сменяются горящими глазами. бомгю ведет по его спине длинными пальцами, пока горло обтягивает терновник, оголяясь от лазурных ягод, а в груди испуганно бьется беспокойство, волнение и стягивающее кожу непонимание. земля почти уходит из-под ног, желая затянуть ёнджуна в рваную пропасть, призывно открывающую свою пасть. ёнджуну страшно — зачем он всё это затеял? вдруг он соврал, вдруг его действия уже завтра станут ужасным сном, вдруг он этого совсем не хотел? его тело, скованное тисками запутанной головы, напрягается, но не уходит от бомгю, пока не начинает слышать тихое сопение, сопровождающееся равномерным сердцебиением. в ёнджуновой груди — стальные пули бьют по своим, оглушая ужасающим ревом. субин был прав: ёнджуну нельзя доверять. потому что он сам себе не доверяет. не научился. . ёнджун копит зависимости, словно маленькие монетки, звенящие на дне сумки, как кай копит свои цветные татуировки на предплечье, как субин — терпение. хмурит свои брови, зачесывая вымывшийся красный, похожий на клубничные разводы, и упрямо молчит о своих выводах, сделанных по засосам на шее ёнджуна, нелепо замазанных тонким слоем тоналки. он поправляет ворот ёнджуновой рубашки, закрывая пятна, вылезающие под челюстью, и качает головой, понимая, кажется, всё. два года жизни вместе дают о себе знать, потому что даже тэхён скидывает поникшее настроение ёнджуна на приближающуюся учебу, а переубеждать его нужды нет. потому что и сказать нечего в свое оправдание. ёнджун затягивается, зажимая крепкую сигарету между обветренными губами, и вяло осматривает сочную траву под ногами, играющуюся с лодыжками. небо, звонко кричащее голосами птиц, затягивается тучами и начинает беспричинно переживать, словно с минуты на минуту начнет плакать. ёнджун хотел бы тоже — размазать слезы по щекам вместо пульсирующей головы, продолжающей преследовать пару дней подряд. таблетки перестают помогать еще в шестнадцать, а шутка про наркоманию оказывается не такой уж и смешной, потому что помощи больше ждать неоткуда. он чувствует перед бомгю непрекращающуюся вину, то и дело накатывающую морскими волнами — дикая природа в глазах бомгю, когда он тянет руку ёнджуна на себя, чтобы поцеловать в губы; тонкость, понятная только васильковым разводам, стоит бомгю спросить «что случилось?», а ёнджуну расклеиться, словно поношенный ботинок, сильнее. ты случился. и я в твоей жизни. ёнджун переводит живые, смущенные и побитые глаза на бомгю, лежащего на узкой кровати, и уязвимо хочет прошептать: всё это глупо, потому что ты мне, наверное, нравишься, но я не могу быть уверенным в своих мыслях и чувствах. не хочу тебя обмануть. мне кажется, что я так заврался и не могу выбраться из этого порочного круга. «ничего» и ёнджун смято улыбается, устремив карий взгляд на их сцепленные в замок руки, покоящиеся на его животе. ничего. вот только мне так страшно. . — расскажешь мне, что между вами произошло? субин в его комнате, когда время плавно перетекает за полночь, материализуется словно из темноты, жующей пространство, как лакомый кусочек. ёнджун, сидя на подоконнике в одних шортах, безвольно пожимает плечами. — хочешь — расскажу, — его губы механически произносят слова, а самому всё кажется до идиотизма притянутым за уши. вот разве должен он так расстраиваться из-за собственных решений, принятых, казалось, на трезвую голову? почему его всегда так волнуют чувства людей, стоит мозгам замигать красным и громко закричать «беги от всех». а куда бежать, если ёнджун прятался в людях? у него ничего своего нет. . — вы знали о том, что между ёнджуном и бомгю что-то есть? тэхён складывает напряженные руки на груди, осматривая кая и субина, сидящих на диване в гостиной, с неприязнью и непониманием. если они знали — почему никто не сообщил ему? почему ёнджун промолчал, не поделившись со своим другом чем-то подобным? тэхён считал, что в порядке вещей рассказывать подобное лучшим друзьям, вот только, может, он что-то упустил. когда ёнджун отдалился от него? сам кан оказался плохим другом, не замечающим происходящего между ними? это ощущалось полным провалом, настолько удручающим событием, в котором винить было некого. они стали друг от друга дальше, забывая о моментах, проведенных вместе? тэхён не верит, что ёнджун решился бы найти замену или охладеть так резко, но в голове ничего другого не складывается. когда они успели перестать понимать друг друга? понимали ли раньше? что, если тэхён всегда был слепым, а ёнджун беспричинно немым рядом с ним? кай, подтянув ноги к себе и обняв их, пожимает плечами, не видя того, как напрягся субин: — по ним видно, разве нет? — голос кая отчего-то уставший, почти хрипящий, но он смотрит на тэхёна теплыми глазами, какими привык смотреть всегда. — я думал, что вы оба знаете. — я знал, — субин устало прикрывает глаза, растирая переносицу между пальцев, и хочет добавить что-то еще, но вспоминает ёнджуново признание, почти капитуляцию, когда все вооруженные силы сложили оружия и добровольно отступили, и произносит лишь короткое, — и я не одобряю это, тэхён, ты знаешь. между ёнджуном и бомгю было слишком много недомолвок, о которых никто из них не заговорит. бомгю, по натуре своей внимательный, предпочтет дождаться лучшего момента, а ёнджун, субин уверен, знает, что «лучшего» момента не будет никогда. он просто сбежит, испугается окончательно и решит, что прекратить — панацея. — почему ты…вы, — кай поправляет себя, смотря на тэхёна растерянными глазами, полными непонимания, и переводит взгляд на притихшего субина, — против? в чем проблема? и кай не понимал так искренне, что это читалось по простоте его вопроса. он не видел проблемы в ёнджуне, открытом и всегда поддерживающем, не говоря о бомгю, который стал ему близок за это лето так, словно они общались гораздо дольше. — встречаться или нет — их дело, вы так не думаете? хюнин не злился, скорее вопрошал, ожидая мнения субина и тэхёна, молча переглядывающихся между собой, как будто знающих нечто большее, какую-то тайну. и это не обижало, потому что ёнджун и бомгю не его лучшие друзья, но то, как тэхён закатил глаза, делая кая почти глупым ребенком, не понимающим о чем вообще идет речь, подожгло внутренний фитиль. — они не встречаются, хюка, и, поверь мне, не будут, — субин качает головой расстроенно, запирая на своих плечах все переживания, копящиеся пару месяцев, прошедших быстрее сгоревшей спички. — ёнджун уйдет раньше, чем бомгю поймет, что есть проблема, — тэхён, произнося это, думает о том, а знает ли он нынешнего ёнджуна? вдруг он судит по тому, с кем знаком много лет лишь поверхностно, но субин на его слова кивает, подтверждая сказанное. — бомгю же не дурак, — рикошетит кай, серьезно смотря то на своего парня, то на субина, вставшего с дивана и ходящего из стороны в сторону. в комнате стало не так комфортно, как было когда-то, и хюнин, словно запертый в собственной глупости из-за чужого непонимания, выдает: — давно вы так спелись? тэхён хмурится, открывая рот, чтобы возразить, но кай вскидывает руку вялым движением. — я заметил, что вы с самого начала на одной волне, вечно переглядываетесь, осуждаете бомгю и ёнджуна, но это их жизни. их дело — влезать в это дерьмо, разбивая себе сердце, или оставаться в стороне от летних интрижек. — кай кусает внутреннюю сторону щеки, заводясь, и пытается собрать скоротечно сбегающие мысли во что-то стоящее. он просто хочет высказать свое мнение, искренне считая, что правильным будет не лезть в жизни друзей, но лицо тэхёна кривится на пару секунд, оставляя ядовитый осадок в легких хюнина. — ты думаешь, что я не прав, тён? тебе нравится осуждать своего лучшего друга за то, кого он любит, а кого нет? да ты его вообще знаешь? он пожалеет. кай чувствует, как вместо слов сочится раздражение из-за того, как тэхён относится к нему сейчас — безразлично, почти с отвращением, и его хочется задеть в ответ. у кая есть свое мнение, отличное от удобного субинова, за которое им нравится цепляться, окрашивая это всё в цвета справедливости. — кай. — тэхен зовет его твердым голосом, хмуря светлые брови, и делает шаг вперед, стараясь достать ощетинившегося хюнина ладонью. — отвали, тён. у тебя есть субин, с которым ты можешь обсудить всё, — он откидывает протянутую руку, выходя из комнаты в раздрае, и направляется на улицу, надеясь никого не встретить, чтобы не наговорить больших глупостей. тэхён, смотря вслед каю, прикрывает глаза, колящие горечью, и прячет лицо в ладонях. .

good looking — suki waterhouse

— давай так, — ёнджун теребит свои пальцы, выкручивая их в разных направлениях, — мы, которые были здесь, останутся здесь. ему неловко сидеть в собственной комнате под пристальным взглядом бомгю, который васильковыми бликами вопрошает, но ёнджун не может ничего поделать — он растянул их увлечение максимально долго, продолжая лелеять бомгю. завтра уезжать. август подходит к концу. ёнджун подходит к концу, к кусающейся пропасти, когда слышит колкие слова бомгю. — стыдно, что хочешь парня? — саркастично, почти шутя, произносит бомгю, сложив руки на груди, а ёнджун видит, как нервно двигаются его пальцы, сжимая кожу до красных лунок. ему не было стыдно. с бомгю было и, возможно, могло быть хорошо, но дело не в этом. никогда не было. — нет, бомгю, — спокойно произносит ёнджун, ощущающий на своей шее петлю, груз которой не должен быть таким ощутимым, но он оставляет фантомные следы — дрожь в голосе, — мы другие там. здесь нас всего пятеро, и было бы странно, если бы мы не сблизились, а в сеуле… — что в сеуле? не захочешь меня? у тебя будет вставать только на девушек, которые вьются вокруг тебе постоянно? что, хён? я не выдержу конкуренции? — бомгю почти рычит, словно забитый в клетку зверь, и выглядит не дико, а сломленно. его пушистые волосы, торчащие в разные стороны, длинная домашняя майка, стащенная в гардеробе ёнджуна, и шорты — всё должно быть не таким. ёнджун не должен жалеть, что произносит то, что поставит точку. — нет же, бомгю, не перевирай мои слова, — ёнджун отчаянно стонет, закрывая холодными руками лицо, и продолжает шепотом, — просто…зачем спешить? мы можем дать этому шанс, когда наверняка будем общаться в сеуле. сейчас можно наобещать что угодно, но вдруг мы разойдемся насовсем? найдешь кого-то, кто сделает тебя по-настоящему счастливым? ложь для ёнджуна стала второй кожей, потому что он не собирался сближаться с бомгю в сеуле ни в коем случае, решив для себя, что так станет лучше. он был плохим — бомгю не должен водиться с подобными, уходя из театра одного актера. ёнджуновы покои должны остаться пустыми и необжитыми. — не переводи стрелки! — бомгю раздражается только сильнее в этом бессилии, в два шага преодолевая расстояние между окном, у которого всё это время стоял, до ёнджуна. — как я могу найти кого-то, если мне нравишься ты? я не какой-то ветреный урод! — бомгю, — ёнджун поднимает на него темные глаза, полные вины, и признается как на исповеди, — я ветреный урод. — и сломанные непониманием брови бомгю, знающего это, кажется, с самого начала, всё равно причиняют боль, — но это не значит, что ты мне не нравишься. с самого первого дня нравился. бомгю расстроенно поджимает губы, стараясь спрятать слезы в глазах, и падает на кровать рядом с ёнджуном, ища в его лице что-то, что может перевернуть ситуацию с головы на ноги, убрать эту уязвимость, но ёнджун остается неизменным. как и всегда. он не меняется. ёнджун — это прошлое, прокручиваемое в воспоминаниях без желания отпускать. — это нечестно, хён, — сипит бомгю, сбросив с себя все иголки, и дрожащими пальцами подцепляет ладонь ёнджуна — холодные пальцы дрожат, — ты обещал, что не сделаешь мне больно. — я старался, гю, очень, — ёнджун качает головой, смотря на то, как ладонь бомгю обнимает его, пытаясь спрятать собственное, раздавленное за пластилиновой улыбкой, переживание, — но у меня снова не вышло. и никогда не выйдет, уверяет внутренний демон, так глупо названный мозгом, и ёнджун лишь крепче сжимает свои пальцы, зажатые в мягкой хватке, кладя голову на плечо бомгю. почему следовать своему сценарию так больно? . вещи по дому собирают в густом и дымном молчании, не давая ауре напряжения рассеяться. бомгю стал холоден и закрыт, играя кого-то другого, незнакомого ёнджуну совсем, но высокий силуэт всё равно отдавал знакомым теплом, потому что бомгю именно такой. наверное, в голове ёнджуна тот навсегда запечатлен пленочным изображением теплого моря, жгучих васильков, цепляющих глаза, и ощущения неизбежной влюбленности. его слова имели вес: стоит радоваться, что бомгю самостоятельно хочет от него отстраниться. его слова имели вес: ёнджун глотает горькие комки разочарования, которые испытывает по отношению к себе. что, если это был неверный ход? что, если он потерял нечто важное? по гостиной кай ходит призраком, то и дело оглядываясь на уже собранного тэхёна. их ледяная, почти ужасающе спокойная ссора, свидетелем которой ёнджун стал нечаянно и нехотя, оставила свой осадок в общении, потому последние три дня он слышал между ними только дежурные фразы. подай чашку, помой посуду, спасибо за еду. ни единого каева «люблю тебя, тён» — ёнджун чувствует всё аномальным и неправильным. разругаться после произошедшего здесь тепла глупо. бессмысленно. ёнджун жалеет, что родился собой, а не кем-то другим, кто может быть плечом для слез. не кем-то, кто может его принять. он бы вернулся в свое прошлое хотя бы для того, чтобы переворотить всё — сшить по-новому старый, заношенный свитер, а разорванные конверсы выкинуть. субин спускается со второго этажа, держа в руках кепку, скрывающую вымывшийся красный цвет, а на плече оставляя черный рюкзак, и коротко интересуется, двигаясь к остальным, — мусор выкинули? бомгю почти собрался, так что можем ехать. — выкинули, — тэхён кивает головой, подняв на субина задумчивые глаза, и встает с дивана, разминая спину, — я пойду загружать вещи в машину. кай уже на улице. дверь за тэхёном хлопает, напоследок скрипнув скворцовой трелью, и ёнджун устало прикрывает глаза, проведя по ним бледной, совсем не загоревшей ладонью. . дынное, уже вечернее солнце пробивается через серые тучи, сгустившиеся за прошедший час, и хюнин расстроенно шепчет, опираясь на водительскую дверь спиной, — наверное, дождь будет. ёнджун скользит пальцем по экрану, заходя в приложение с погодой, и задумчиво кивает на слова друга, — будет. через десять минут. кай, кажется, выдавливает из себя хмык, не чувствуя настроения разговаривать, и ёнджун рассеянно натягивает на голову серый капюшон толстовки, за это время стащенной бомгю несколько раз, и неосознанно утыкается в ворот — аромат пряностей и горечи, застрявшей в горле. все они присутствовали в этом моменте скорее на автомате, потому что нужно ехать домой, но внутри у каждого было пусто. видеть хюнина, обычно шумного и задорного, тихим было странно — ёнджун ощущал груз вины на себе из-за всего произошедшего. если бы он только не влюбился в бомгю. если бы он не был пережитком прошлого, а чем-то новым. тэхён аккуратно закрывает багажник хендая, оставив там большую часть вещей, и кивает всем остальным на двери машины, безмолвно прося уже сесть и уехать отсюда. вероятно, больше они не приедут на дачу хюнинов. или, может, один тэхён не приедет, распрощавшись с каем после этого. это ощущалось как уход солнца с небосвода — страшные предсказания, — без которого тэхён остается слепым и неспособным двигаться дальше. идти некуда, потому что дорога темная и густая, спрятанная за плотным туманом, почти эфемерная. он старался не надумывать лишнего, но этот вариант плотно засел в голове, не давая оценивать ситуацию трезво. они обязательно поговорят с хюнином об этом, просто не тогда, когда все остальные переругались между собой тоже. тэхён не хочет терять его. ёнджун, как и в прошлый раз, занимает место у окна, шмыгнув в салон после водителя, и бомгю, уставший и осунувшийся, цепляет субиново запястье, обращая на себя внимание стоящего с приоткрытой дверью под ладонью. — можно я сяду у окна? — он просит спокойно, излишне равнодушно, но субин понимает причину такого состояния. если бы с ёнджуном всё сложилось — он бы от него не отлипал, как неделю назад. вот только не сложилось, наверное, из-за самого субина, приложившего руку к тому, что так и не случилось. почему победа ощущается такой паршивой на вкус? разве это не отчаяние — плотное, скрипящее по зубам, оставляющее сколы? — конечно, — субин пожимает плечами, держа с ёнджуном нейтралитет из-за общего жилья, а потому без вопросов садится между ними, положив на колени рюкзак. бомгю слышит, как кай заводит машину, даже радуясь мурчанию хендая, и опускает глаза на открытый в телефоне спотифай. собственные плейлисты мозолят глаза, но бомгю выбирает большее из зол, надеясь разодрать всё сейчас, чтобы дома его раны дышали и заживали. это глупо, потому что и там, скрывшись от растерянной мамы за дверью, останется только заслушивать песни, совсем недавно поделенные с ёнджуном. не зря говорят, что это отвратительная идея — привязываться к людям в целом, а не только музыка, ставшая олицетворением близкого. «I wanna be yours» с их фотографией на обложке, где узорчатые следы губ бомгю занимают свое место цветами бордо на лице ёнджуна. он жмет на «перемешать», блокируя телефон, и отворачивается к окну, за которым мельтешат каменная дорога и зеленые ветви деревьев, продолжающие сочиться летним теплом. август пройдет через пару дней, так, может, и тоска бомгю? . ёнджун выходит из машины первым, в районе, где до их общежития еще тридцать минут пешком, и вяло оправдывается — нужно в магазин. в магазине он купил бы себе сигареты, может, бутылочку пива, но проблемы всё равно не решатся, а потому остается медленно, с наушниками в ушах, плестись домой. ему просто не хотелось видеть чужие лица, слышать голоса или, что еще страшнее, натянутое молчание людей, ставших ему слишком близкими. отвратительно важными. ёнджун так не умеет — привязываться не его конек, а сожаления не должны прикладываться точной пестрой маской на лицо. актер из ёнджуна вышел бы отличный, потому что обманывать получается даже себя. особенно себя. . хюнин, высадив субина и бомгю у дома последнего, словно слипшихся, останавливается у подъезда тэхёна, глуша мотор, но молчит. дети у подъезда задорно шумят, для семи вечера ведя себя активно и буйно — бегают вокруг клумб, ловя спокойные взгляды старших, хватают палки с асфальта и придуриваются. совсем по-летнему, вместе с дынным солнцем и землей, сохнущей после дождя. кай думает, смотря на жизнь за лобовым стеклом, что не стоит говорить вообще ничего, потому что ему не хочется разбираться со сделанным своими руками — той глупой ссорой, которая загубила их общение и оставила в подвешенном состоянии. подвешенные на льняной веревке стиранные вещи — вот кто они. только ни свежести, ни нагретого воздуха по телу, ни выбеленных внутренностей не ощущается. что кай может предложить тэхёну? извиниться и забыть? расстаться? скинуть вину на него, тыкая в то, как он близок с субином? кай со скрипом сжимает руль машины, заглушая этим стиснутые в миг челюсти. ему страшно, что он не только не починит, но и до конца разрушит. ломать — это не строить. тэхён, сидящий рядом, тихо вздыхает и кладет жилистую ладонь на колено кая, привлекая его перегруженное мыслями внимание. такой привычно спокойный и знающий, что сделать. даже когда кажется, что делать уже нечего, — поговорим? у него не было в голове плана, как стоит поступать и о чем именно говорить, но это было необходимым. тэхён страшился того, что их с каем не станет из-за чего-то глупого, бестолкового и совсем непохожего на причину для расставания. нужно быть взрослым, осознанным, умеющим говорить о своих чувствах, уверяет себя тэхён, пытаясь держать выверенно безмятежное выражение лица, похожее скорее на защитный механизм, потому что внутри всё скручивается от иррационального страха. — о том, что произошло? кай хотел бы отшутиться, сказать, что всё это — глупость, а они самые настоящие дураки, но дети на улице шумят, а жизнь движется удивительно быстро. — я, наверное, приревновал. — медленно начинает хюнин, смотря точно в противоположную от тэхёна сторону, и продолжает неспешно, стараясь разобраться в собственных чувствах. пальцы тэхёна на коленке греют не только тело, но и внутренности. — в плане? черт, ты просто так хорошо общался с субином, ваши мнения везде совпадали, а я…оставался на обочине наших же с тобой отношений. он знал, что тэхён не хотел оставлять его за бортом и даже не думал обижать, сближаясь с людьми из-за естественного благоразумия и притяжения, но это не отменяло того факта, что кай боялся потерять его, словно любимую детскую игрушку или бэймакса, прилипшего к приборной панели. ладонь тэхёна нервно поднимается, обнимая загорелое лицо кая, на котором спрятаны солнечные веснушки, и парень почти беззвучно извиняется, двигая губами на автомате. в его голове — взрывы, эффектные шоу в честь того, как собственные действия в голове перекручиваются. — мне жаль, кай, я правда не думал, что тебя это может задеть. и я этого точно не хотел, ты же знаешь? — пальцы заправляют светлые волосы за ухо, цепляя кудряшки ногтями, и хюнин кошачьим движением льнет ближе, прощая тэхёну всё быстро и безболезненно, как бы самого внутри это не страшило. — знаю. и знаю, что сам надумал трагедию, но я так испугался, что ты выберешь субина, а не меня. он же лучше во всем — красивее, умнее… — салон погружается в тишину, встреченную тэхёном с непонятливой гримасой, — и вы вдвоем можете осуждать ёнджуна за то, что у него было или есть что-то с бомгю. тэхён тут же закатывает глаза, отвешивая хюнину легкий подзатыльник, и чувствует, как на душе становится легче от осознания, что диалог между ними всё еще имеет силу. что разговаривать — ключ к пониманию друг друга, а не разрушению всего до основания. — не переводи тему, ёнджун сам разберется с тем, что и к кому чувствует, а меня волнуешь ты. — всё еще? — конечно! хюнин прощает детям мячик, прилетевший в дверь машины с резиновым звуком и писклявым вскриком, тут же отскочивший в испуганные руки, потому что тэхён обнимает его, возвращая все детали на место. в правильном порядке, где тэхён и кай имеют место быть. . ёнджун, когда первого сентября учеба вновь вливается в привычный ритм жизни, медленно начинает сходить с ума. конверсы рвутся, субин по утрам раздраженно проливает кофе, обещая выкинуть скользкий коврик, валяющийся в проходе, а голова работает с сильной натяжкой на троечку. на оценки это, к счастью, не распространяется, потому что его хвалят, а с началом практики ставят в пример — ни пирсинг, ни татуировки не мешают преподавателю ответственно заявлять, что он его лучший студент, с которого стоит брать пример, а ёнджунова работа с детьми заслуживает отдельного уважения. это должно радовать, потому что субин, сидящий рядом, толкает в плечо и язвительно, но искренне поздравляет, а девочки из группы просятся прийти в комнату, чтобы обсудить написание конспекта, но ёнджун коротко отказывает, ссылаясь на загруженность. она была, вот только в голове, стянувшая мысли тугим узлом острых струн. почему ни одна из них не обрежет те, где он мог бы увидеть бомгю? поговорить с ним, обнять, поцеловать. вернуть всё то, что удалось получить на даче хюнинов, дышащей летним теплом и удивительной отзывчивостью ёнджунова сердца. жаль, что ёнджун не может поменять свои мысли. его жизнь стала бы гораздо проще после этого. . лента инстаграма пестрит новыми фотографиями, связанными с приходом осени: сырые листья, раздевающиеся деревья, скрывающие ветками-ладонями тонкость своего тела, серое небо. дожди непременно приходили с началом сентября, подхватывая падающее, неподъемное настроение ёнджуна. такое же дымчатое, пахнущее копотью и отражающее природу кристальных капель — разбиться о серый асфальт их конец. слиться с ним, впитать бесцветие. интересно, васильковые воды в глазах бомгю стали такими же пустыми, нахмуренными и бессознательно грубыми? ёнджун хотел бы видеть их, даже если он — причина. осенняя хандра, слякотное присутствие вины. такое плохо сочетается с яркой, водной гладью, впитывающей отражения, потому что приносит только разочарование. . — ты собираешься есть, ёнджун? — субин, стоя в проходе из кухни в комнату, с сомнением осматривает зависшего перед ноутбуком соседа, чье лицо оказалось устремлено в телефон. — пост бомгю может подождать, он никуда не убежит. субин думает, что технически бомгю уже убежал, временами рассказывая о проблемах в универе, куда он поступил, и изредка заикаясь о ёнджуне, с которым после поездки так и не обмолвился словом. было то ли не о чем говорить, хотя жизнь кишила новыми знакомствами, шутками, интересами, то ли просто до ужаса страшно. бомгю хотел быть желанным, а не навязанным выбором, который остается грузом на плечах. от него нет толка — только раздражение, затягивающее всё в черную, вязкую дыру. бомгю считал себя другим. он хотел быть для ёнджуна его собственным выбором, а потому «вот зачем ему писать? что изменится? он уже отшил меня достаточно красноречиво». смотря на то, как ёнджун рассеянно откладывает телефон, неловко переводя виноватый взгляд на субина, действия кажутся гораздо более красноречивыми — план ёнджуна, кодовым названием которого было «слабоумие и отвага», провалился с триумфальным грохотом, похожим на бешеный стук сердца, когда бомгю выкладывал сторис или пост. забыть не получилось, как и заменить — это ёнджун даже не пытался делать, ругая себя за невозможность переключиться. когда собственные паттерны стали его подводить? — рис точно не убежит, субин, — ёнджун поднимается с кровати, медленно потягиваясь, и ловит осуждающий фырк прямо в дверях, когда хлопает парня по плечу, — сегодня, надеюсь, хотя бы другие специи? вчера тоже был рис. — не жалуйся, а, — субин стряхивает ладонь с себя, передавая ёнджуну теплую тарелку со вкусно пахнущей едой, и продолжает, подцепляя палочками мясо, все еще стоя у плиты, — я посмотрю на тебя, когда ты начнешь готовить из продуктов, что у нас в холодильнике. ёнджун качает головой, вяло хмыкая, и втыкает в разваренный рис палочку. . черные сапоги ёнджуна покрываются липкой грязью, лежащей под ногами, куда бы он ни ступил, а толстовка, накинутая на плечи поверх классической рубашки, греет совсем плохо. ветер продувает, гладит по тонкой ткани, залезает в мятые складки. может, ёнджун просто не может быть теплым сам по себе? бессердечная ледышка, которой удобно быть. бессердечные ледышки оставляют после себя замерзшие конечности, черное гниение изнутри, а в собственных внутренностях звенящую тишину. ни единой мысли о том, какого человеку, погребенному под этим холодом. «у бессердечных ледышек не было бы таких мыслей» — тэхён обязательно сказал бы это, превращаясь в голос разума, пока они вновь обсуждают ёнджуновы проблемы и переживания, но его рядом нет. ёнджун выбирает игнорирование, молчание, глупые прятки от самого себя в первую очередь. так, кажется, проще, потому что рядом нет тех, кого получается разочаровать лишь своим существованием. проблемы не создаются из страха сблизиться, а в ответ люди не получают пустоту. ёнджун не должен состоять в каких-либо отношениях — он превращается в непосильную ношу. сильный дождь, который ты встречаешь в одиночестве. в нем нет радости. ёнджун не должен был существовать. . тринадцатое число кажется очередной шуткой, потому что ёнджун не хочет примерять на себя праздничный чепчик, валяющийся с прошлого года в их комнате. ёнджун хочет молча лечь спать, когда нули сменяют закрученные одиннадцать часов, но его сон склеивается с апатией, страхом, отвращением. уснуть не получается даже с успокоительными, которые ему дал хёнджин из соседней комнаты, исправно посещающий психиатра раз в три месяца. ёнджуну не помогает. наверное, уже ничего и не поможет. может, ему уже и не нужно пытаться искать решение? в какой-то из дней он наверняка прибьется к берегу спокойствия, похоронной тишины, которая примет ивовыми ветвями. до тех пор, пока ёнджун вновь не вонзится ледяными иглами в свое же нутро. всё повторится, потому что у ёнджуна одно решение на каждую проблему — разные шрифты придают ему видимость разнообразия, когда за душой знакомые и заученные воспоминания. ёнджун не изменится. только заляжет на дно, чтобы проявиться чуть позже. телефон, лежащий рядом с подушкой, загорается тусклым светом, оповещая о пришедшем уведомлении. ладонь тянется к нему на автомате, предпочитая отвлечься на что-то извне, но ёнджуновы глаза, вернувшие фокус, тут же распахиваются в чистейшем неверии. 00:01 last kiss: с днем рождения, хён бомгю. ёнджун, чувствующий себя сумасшедшим, вцепляется в телефон, предавая вчерашние манифестации по поводу того, что больше его не будет ничего волновать. будет. трепет в груди, поспешно сжимающееся четырехкамерное, которое тосковало эти две недели, отзывается ластящимся зверем. бомгю его приручил? ёнджуна, знающего себя по чужим словам, влюбленным взглядам и уходящему интересу, держащемуся пару месяцев? мог ли ёнджун вообще чувствовать это? могли ли так ощущаться настоящие чувства? что он должен делать? пальцы ёнджуна мелко трясет, а губы тут же искривляются в сомнениях, напоминая собой чашу весов. сухое «спасибо». почти отчаянное, чтобы удержать «как ты, бомгю?». идущее с ёнджуном рука об руку молчание. услужливый смайлик, похожий на отмашку.

00:06

вы:

спасибо

00:11

вы:

бомгю

можешь ли ты принять меня обратно? я пустил бы корни, основываясь рядом с тобой ивой — тонкие ветви могли бы стать твоим приютом, пусть и разрушенным до основания. я стал бы берегом для твоих бушующих волн, когда ты захочешь раствориться пеной-нежностью на моих руках. только позволь мне. но ёнджун ничего не говорит, пережевывая собственные глупые надежды. он разрушил то, что было между ними, сдавшись давлению демонов-мыслей, а через две недели пожалел — такие придурки не заслуживают вторых шансов. они должны оставаться уроком. не исключением, которое можно простить. что, если ёнджун войдет во вкус? решит пользоваться этим, превратится в настоящего злодея, мистера «это не мои проблемы». разрушит мир бомгю окончательно, разрывая гобелены на грудине, чтобы добраться до чистого и трогательного — четырехкамерного. реберная клетка заменится на цепь обещаний, обернутую на манер подарочной ленты. наверное, проще остаться пережитком прошлого. «прости меня, я бы так хотел заслужить второй шанс» стирается продрогшим пальцем. . — ёнджун, правда, — субин хватает его за рукав клетчатой, пусть и похожей на шерстяную, рубашки, поверх которой лишь тонкий слой моросящего дождя, и пытается поймать уставшие карие глаза, спрятанные очками, — ты задолбал ходить трупом. — уж извини, но конспекты пяти уроков за меня никто не напишет. хочешь стать добровольцем? — огрызаться получается вяло, почти бессмысленно, потому что весь тогдашний запал — неспешно бьющееся сердце, так не подходящее крутящимся в голове мыслям. разноцветная юла, которую не получается остановить. она закружилась спутником вокруг бомгю, оставляя ёнджуну лишь один выбор, утешающий своими разноцветными всплесками — думать. — я не об этом, придурок. субин пинает камень, лежащий на лестнице, и выглядит таким же бесцветным, словно осень взамен на свое золотое одеяние опустошила остальных. как тогда любоваться на кружащие листопады, слушая шорох-мелодию? как спать под искусные стихи, созданные дождем? всё окрашено кроваво-серым. ёнджун никогда не думал, что печаль может быть такой яркой — бегущей по венам. — бомгю о тебе спрашивает. — а я спрашиваю о нем. и? ничего не изменится, субин. — ёнджун наклоняет голову вбок, уставший от правды, звучащей из его же уст. почему он не может жить так, как велит безропотно ждущее сердце? — я уже облажался. хватит с меня такого дерьма. он слегка дергает руку в сторону от субина, выдергивая рыже-черную рубашку, и, нахмурившись, сбегает с лестницы, отталкивая огненные листья дальше от себя, устраивая настоящий пожар. всё, что осталось в голове ёнджуна — сожаления. о том, что он не сделал раньше, что мог бы сделать сейчас, если бы хоть немного доверял самому себе, но его единственное, выученное годами умение — оплакивать разрушенное собственными руками. наушники, висящие на плечах белыми нитями, шепчут, подстраиваясь под дребезг горящих листьев: i replay my footsteps on each stepping stone trying to find the one where I went wrong writing letters addressed to the fire