Неважно.

голоса в голове, увези меня к себе бутылка вина в левой руке, правой держусь за твою что я сделал для тебя, я же последний мудак. викторова трясет. пробирает дрожь, аж до последней кости в теле. она укладывает его в постель, накрывает одним одеялом, вторым, закрывает его своим телом, но он все еще дрожит. она обнимает его до боли в теле, вот бы укрыть его от всех проблем в этом мире. горькие слезы по ее щекам текут, она их остановить совсем не в силах. так и лежат они, в ее квартире, далеко за полночь, постель холодная и их замершие, черствые тела ее совсем не согревают. она убаюкивает его, совсем как младенца, приговаривает: "все хорошо будет, глеб". глеб на грани жизни и смерти, ничего уже не соображает, затуманенным взглядом своими видит свою последнюю бутылку вина, на тубочке стоящую. алкоголь всю его жизнь замарал к чертям собачьим, на самое дно мира опустил, но отказаться от него не может. благодаря ему он жизнь поддерживает. или ее иллюзию. она на грани того, чтобы не зареветь во весь голос, как волки на луну в полнолуние воют, у нее на душе то самое чертовое полнолуние, когда орать хочется так, чтобы весь голос сорвать. без возможности восстановления. но она держится. ради него. потому что ему сейчас именно она нужна, в трезвом разуме, чтобы успокоить и спасти. она - его спасение в этом ебаном мире. и так каждую ночь происходит. когда он к ней стучится посреди ночи, будь то двенадцать или четыре на часах, в правой руке бутылка алкогольного, в левой — хер знает какая по счету сигарета выкуренная. он шатается, когда она дверь ему открывает. и ведь открывает каждый раз, хотя клянется на утро этого больше никогда не делать. но викторов — ее чертова слабость. и она этой слабости поддаваться будет раз за разом, пока он в ее смертный грех не превратится. но и тогда ей дорога прямиков в ад, к нему. она него разбитого и убитого смотрит, еле живой к ней приходит, взгляд в никуда смотрит, глеб только и может сказать: "помоги". конечно, она ему помогает. раз за разом спасает. пока сама в нем тонет. извини, опять запой, вези меня к себе домой укрой меня своей душой, мне кажется, я сам не свой меня окружают не те, с кем бы я был самим собой ее посреди ночи телефонный звонок будит. не смотрит на номер, поднимает трубку, уже заранее зная, кто и зачем ей звонит в такое время. глебу помощь нужна. глеб опять застрял, хуй знает где, хуй знает с кем. и ведь сколько раз она просила его не ходить никуда, не бухать с кем попало, зачем тебе нужны эти недовписки непонятно с кем. останься дома, глеб. прошу тебя. глеб никогда ее слышал. и никогда с ней дома не оставался. у него с другом в телеграме переписка последний месяц из адресов вписок состоит, которые ему кидают, чтобы тот приехал и набухался как в последний раз. ей только остается сидеть на диване и с трясущимися руками ждать, когда же этот раз станет для него последним. потому что по другому глеб викторов остановить в себя был не в силах. она на очередной адрес в очередную ночь едет. время за пять утра перевалило и завтра ее важный день ждал, но когда речь идет о глебе, все остальное как будто... неважно. такси за хуеву тучу денег вызывает и едет целый час, опять он в самое дерьмо забрался. на квартире той запах перегара едва ли не с первого этажа чувствуется. толпа алкашей и наркоманов, сквозь них пробирается и глазами свое, родное ищет. а оно ничком на диване валяется, ничего не соображает. глеб. глеб, очнись. трясет его, но безрезультатно. взгляд в потолок, викторов существует, но явно не здесь и не сейчас, не в этом мире вообще. на крик переходит, все внимание на себя собирает, но плевать на это, другое ее волнует. ей помогают его поднять, в такси до дома усадить. и лишь там он просыпается, в себя приходит, горькими слезами заливается и клянется, такого больше не будет. она его по щеке гладит, слезы своими пальцами собирает. будет, конечно будет. и не раз. не раз она еще его с этого говна будет вытаскивать, потому что поклялась всегда с ним быть. всегда и везде. сколько мне нужно слов, чтобы быть сильным вновь? я допиваю вторую бутылку, а ты будешь мне подпевать. она его дома находит пьяным в умат. глеб ее так и встречает, с бутылкой алкоголя в руках. речь развязанная, треплет все, что в голову взбредет. за словами совсем не следит. она на пол опускается. сил совсем у нее не осталось. руками лицо закрывает и плечи ее вздрагивают. плачет. викторов рядом с ней на колени опускается, до нее достучаться пытается. ну что, ты, маленькая моя, не плачь. и ее руки в свои берет. губами к ее губам приживается. но от него так разит алкоголем и сигаретами, что рвотный рефлекс сам по себе к горлу подскакивает. тошно, но не от него, а от его состояния. и она его от себя отталкивает, не трогай меня, не надо, пожалуйста. и так каждый день, когда она домой приходит, перед дверью еще минут десять стоит, потому что зайти боится. ведь там он, до жути пьяный и больной. и она больная. но только болезнь у нее своя, особая. от нее лекарства нет, потому что лекарство это от здоровья. глеб викторов делает ее счастливой и одновременно с этим из-за него она хочет умереть. спрячу свои глаза, дорога в никуда еду туда, где мне все рады, белая полоса. глеб, пожалуйста. все в очередной раз к ебаным чертям катится. она едва ли не на коленях перед ним стоит. но ни о каком унижении у нее в голове и речи не идет. лишь бы он дома остался, с ней рядом. и ни с кем другим. она любыми способами его удержать готова, даже во вред себе. глеб ее любит. правда. любит. больше всего на свете. но он ей пиздецки больно делает и от этого осознания у него внутри что-то наподобие сердца в маленький комок сжимается, а потом пульсациями по всему телу такой болью отдает, что терпеть это невозможно. и никакие таблетки обезбола бы не помогли, только терпеть и мучаться. глеб мучаться не хотел. как не хотел мучить и ее. смотреть каждый раз на глаза заплаканные, красные и опухшие от слез. слушать ее голос. надрывно кричащий просьбы не уходить, просьбы остаться. викторов делал ей больно, намеренно. и ничего с этим не мог поделать. каждый раз он уходил. уезжал. исчезал. пропадал на день, на два, на неделю. на месяц. потом как ни в чем не бывало на на нужный адрес такси вызывал. он знал: она всегда дома была, на диване сидела и его ждала, сколько бы времени с его отсутствия не прошло. знал и пользовался же, урод. приезжал, когда совсем невмоготу было. или когда муки совести его наконец замучили и он от них освободиться хотел. но чаще всего, конечно же, приезжал когда больно было. невыносимо. так, что ни одна тусовка не помогла бы. ни десятая по счету выпивка, ни пятая по счету пачка сигарет. но она бы помогла. миниатюрное, маленькое, ранимое, его второе "Я", в котором он нуждался всегда. только она его понимала, только она его таким как есть принимала, только она его демонов усмиряла. с ней она себя как дома чувствовал. только за порог переступит и в ее объятиях окажется, все, вот она, его конечная. дальше нельзя, да и не надо, незачем, она всю его боль себе заберет, а всю свою радость ему передаст. она его каждый божий раз клялась дальше порога не пустить. заебал, сука, вот и все на этом. но каждый раз, когда звонок в дверь ее раздавался, она бежала как сумасшедшая к двери, а там уже и все ее обещания надвое раскалывались, стоило ей его увидеть. не могла она. без него. не могла. твое тепло в моей руке, все остальное не важно. в последнюю их ссору глеб почувствовал себя мертвым. он как бы двигается, говорит, смеется, но это и не он был. кто-то за него все эти обыденные действия совершал, заставлял его существовать дальше. существовать, а не жить. глеб тогда поклялся, что в последний раз пьет. потому что видеть ее взгляд, презрительный до дури, было невыносимо больно. она устала. от него, от проблем, что он приносит, от этих качелей, что тебя раскачивают то в одну сторону, то в другую, а ты и понять не можешь, где тебе сказать стоп, ведь и там и там одинаково страшно. она больше не могла его лицо по утрам и ночам видеть, больше не хотела подрываться от каждого стука в дверь или звонка по телефону, истерично проверяя, не он ли это ее побеспокоил. боялась открывать диалог с ним или с его друзьями, боялась узнавать новости о нем. и каждый раз молилась, чтобы он в дерьме не оказался, чтобы с дороги нужной не сбился. а глеб сбивался. пока перед ним была четко очерченная тропа, он с нее сворачивал и глубоко в лес уходил. в дерби, откуда выбраться невозможно было, пока невероятные усилия не приложишь. глеб не прикладывал. ему и там хорошо было. она смирилась. правда смирилась. с тем, что глеба оттуда не вытащишь. потому что он сам этого не хочет. потому что пока ты его тащишь оттуда всеми своими усилиями, за шкирку как маленького вытаскиваешь с очередных пропитых хат, он на утро туда же возвращается. у нее же не хостел на ночь. не ночлег никакой. она устала, что он с ней рядом был только когда она его, пьяного, до своей кровати на своих плечах дотащит, разденет и спать уложит. тот ей в пьяном трипе что-то скажет, а что и сам не знает, язык сам по себе слова образует, что-то невнятное или клятвы о вечной любви. клятвы ей нравились. но верить она в них не могла. глеб их на утро никогда не подтверждал. да и самого глеба на утро никогда у нее не было. пока ты бесконечно и молча терпишь меня. глеб на какое-то время одумался. себя в руки взял, и пить бросил. в наркушку лег, чтобы прокапаться и зашиться. навсегда, желательно, но что-то ему подсказывало, что нихуя это не на долгий срок. но сейчас ему это нужно было. правда, нужно. потому что в своей квартире его она ждала. трезвого и адекватного. и он пришел ведь, с тысячными извинениями, которые из его глаз жалостливых сочились. больше не буду. никогда. а она же слабая. самая настоящая слабачка. у нее и в мыслях не было, что он ей соврать сможет. и она его в очередной раз принимает, в охапку объятий сгребает и насытится этим моментом не может. вот он, наконец, не только в ночи к ней пришел. не уйдет он теперь на утро, надолго останется, ведь поменялся ради нее, глупышки. глеб какое-то время свое слово сдержал. счастливым себя почувствовал. с ней чертовски хорошо было, не нужно притворяться кем-то, кем не являешься. вот он, глеб, она его целиком и полностью принимает. и любит. как не любила никого и никогда. а потом глеб срывается. она с работы приходит и его в окружении с друзей с алкоголем видит. это просто дружеская встреча. но она в то не верила. внутри нее уже тогда что-то треснуло, надкололось, сердце это было, трещина напополам его делить пошла. медленно, но верно. глеб всячески отмахнуться пытался. всего один раз, да и пил немного. все будет хорошо. но их история без счастливого конца. так будто предрешено было, а кем, остается только догадываться. глеб раз за разом свое обещание нарушает. опять где-то пропадает, опять ее волноваться заставляет. пока он в алко трипе у кого-то на хате ничком лежит, не думая ни о ком и ни о чем, она уткнувшись в подушу рыдает, чтобы соседи ее нечеловеческого крика не слышали, потому что по другому боль выразить никак. столько внутри накопилось, что слезами простыми не поможешь. она глеба проклинает. и себя. за то, что доверилась ему. за то, что любит его, не обращая внимания ни на что. гробит себя, в глубокую яму загоняет, из которой ей выбраться никто не поможет. но глеб для нее на первом месте был. на себя забивала, а на него нет. нездоровая любовь была. жаль, что этого она не осознавала. конечным в их истории очередное его приключение стало. когда она его на скорой увозила, в реанимационную сопровождала, вот тогда ее нервы сбой дали. когда она придумывала, что бы с его телефона в телеге написать такое, чтобы никто его пропажу на добрые две недели его отходосов не заподозрил. когда она от его палаты ни на шанг не отходила, даже когда ее упрашивали переодеться сходит, помыться или поесть, упорно рядом с ним сидела, руку его сжимая, в надежде. что он ее когда-нибудь в ответ сожмет. даже если рефлективно, даже не соображая, лишь бы очнулся, лишь бы на минуту. часами плакала в его руку, его лицо будто в последний раз рассматривала. на сумасшедшую походила. ее уже оттаскивали, поспать тебе надо, но ей все равно было. а если глеб очнется. а ее рядом не будет. что же тогда. а глеб очнулся. руку ее сжал, слабо, насколько его увядающий организм смог. прощения просил, за дурака такого, что ни одно обещание сдержать не смог. навзрыд она ревела, пока по его щеке одинокая слеза скатывалась, на большее у него сил не хватало. и сколько ошибок он совершил, в тот момент только об этом думал. и ведь давно мог кольцо ей на палец надеть, улететь от всего куда подальше и не думать ни о чем. она ведь с ним. рядом. и это все, что требовалось. но глеб викторов дурак. и понял он это поздно. когда спустя пять лет их общие фото в альбоме пересматривал. бумажные фотографии он не любил, терпеть их не мог, потому что хранить ему их было негде. он то вечно на концертах, в переездах. но их общий альбом он с собой везде таскал. где бы ни был и куда бы не поехал, первым делом в чемодан тот самый альбом забрасывал. и каждый раз его просматривал. где он был счастливым. рядом с ней.