Во имя твоё. Часть 1: Бог-отец

Антон добрался до квартиры ближе к вечеру — за минуту до времени, которое обозначил в сообщении хозяину. Суть проверки казалась простой: если тот не уедет к его возвращению, гармония между ними начала восстанавливаться. Да, существовали сторонние нюансы, которые могли от мужчины не зависеть, но ему нужно было за что-то зацепиться. Чёрно-серые стены встретили тишиной. — Я дома, — шепнул он в темноту и снял рюкзак. Конечно, к нему никто не выбежал, как сделали бы в нормальной семье или будь у них, например, собака — Эд наверняка находился на работе, а их владелец… Когда облегчение от нахождения в родной атмосфере ещё не заполнило его до конца, а горечь грусти не достигла горла, из двери напротив их с братом комнаты послышался голос. Его голос. Рваный выдох выпрыгнул из него, как парашютист — из самолёта, опередив потребность привычно замереть. Ощущение было такое, словно кто-то ударил в солнечное сплетение. Макс спасал его даже на расстоянии. Слова не получалось разобрать, но сам факт присутствия владельца уже значил многое. Ручка щёлкнула. В полумрак неосвещённого коридора вышла подтянутая фигура в домашней одежде: — Так и сказал? Организуй мне завтра встречу с этой гадиной. Хочу ему лично в глаза посмотреть, — рычал Арсений в телефон, идя мимо, а потом вдруг сфокусировал на нём взгляд и остановился в полуметре. Нос юноши поймал, вместо привычного табачного дыма, тонкий запах какого-то из средств гигиены — тот ударил в голову, как алкогольный градус. Второй дотянулся до выключателя, наполнил помещение светом и уставился ему в зрачки, бросив ещё одну фразу неизвестному собеседнику на другом конце: — Повиси секунду, сейчас вернусь. Его ощупывали шумные голубые моря, пока остальной мужчина молчал: от глаз тот медленно спустился к носу, губам, ключицам, обглодал плечи вместе с футболкой, оставив только кости, и застыл в районе локтей, чуть склонив голову. «Что ты ищешь?» — металось тревожно в сознании Антона. Он явно не понимал чего-то, пусть и выдерживал «допрос» без слов и «обыск» без прикосновений. «Смотри внимательнее, думай за двоих», — звучал в нём воображаемый Заяц, учивший предсказывать удары противника в рукопашном бою. Тогда эти уроки казались утомительными, бесполезными, зато теперь — невероятно ценными. Потому юноша рассматривал Арсения в ответ, замечал нахмуренные брови, плотно сжатые губы, и пытался встать на место другого, пока понимание не пришло. Оторвав руки от боков, он продемонстрировал голые запястья и предплечья. «Я ни на чём не сижу, видишь?» — улыбнулся краешек его рта. «Вижу», — в кивке опустилась тёмная голова. Хозяин продолжил путь на кухню, так ничего не сказав и вернувшись к тому, кто терпеливо ждал эти несколько минут. «И всё?» — восстало было его сознание, но тут же осело обратно, ослабленное мыслью, что на него наконец снова смотрели. Даже видели. Может, и переживали, отслеживая, чтобы никаких наркотиков не находилось в теле. Это ли была не забота? Это ли — не прощение? Однако счастье, прокатившееся волной от сердца до пяток, не успело дойти до мозга: та же дверь открылась снова, ему навстречу вышел, потягиваясь, брат, который, поймав на себе взгляд, налетел с объятиями: — Маленький! Боже, прости, что не встретил, я был уверен, что ты приезжаешь завтра и… Последующие слова утонули в белом шуме. Мир выключился, оставив его наедине с самим собой. «Не на то внимание обратил», — опять хмыкнул внутри громкий голос друга, заставивший вздрогнуть. Как дешёвое слайд-шоу, сделанное на коленке в программе для презентаций, перед глазами замелькали фразы и кадры: «С чего вдруг вообще ты мне об этом говоришь?»; «Стой, Эд его «Арсом» назвал?»; «А ещё… не знаю, как тебе сказать…»; понимание, что брат всегда хлопал дверью, выходя откуда-то, когда он звонил; всякие мелочи вроде синячков на покрытой рисунками шее, которые раньше казались бликами и тенями. А сверху, не вишенкой на торте, но скорее мраморным камнем над могилой, стоял финальный факт: Эд вышел из комнаты Арсения полуголым. Эти двое явно спали вместе. В нескольких смыслах слова. Юноша вернулся в сознание уже на родной кровати, когда вокруг него, сидевшего, носился второй и что-то бурно рассказывал, только вот звуки до ушей по-прежнему не доходили. «Ты выбираешь всех, кроме меня. Непривлекательных, как Серёжа, купленных, как этот… Всех, кто в зоне доступа, обходя при этом стороной того, кто сам готов под тебя лечь». Он тупо хлопал глазами, следя за торопливыми перемещениями человека, которого больше не узнавал. Хотелось ненавидеть, хотелось плакать, кричать, обвинять во лжи, но ведь брат не был ему что-то должен: тот вообще не знал о его чувствах. Получается, технически парня даже не предали. Только вот и смириться с этим всем было невозможно. Антон неосознанно ждал любого плохого исхода: что его не впустят, что не заметят, не простят, что скажут что-нибудь грубое, пошатнув опять только-только восставшую из пепла самооценку, а вот отношений между возлюбленным и самым близким не ждал. Он смотрел на Эда и не видел того, не воспринимал, как кого-то знакомого, ощущая образовавшуюся дистанцию почти физически. — А вы… — голос не слушался, но парень всё же попробовал заговорить, прерывая чужую реплику в неизвестном месте. Другой замер так резко, словно понял, о чём речь, по потерянному взгляду, — …вместе? Ответ казался простым и понятным ещё до озвучивания, но ему нужно было это услышать, чтобы уложить в себе окончательно. — Ага, прикинь? — расплылся в улыбке собеседник. — Не знал, как тебе сказать, потому что… — И давно? «Мне плевать на твои причины. Дай мне информацию, дай уверенность, что я снова не заметил нечто очевидное. И, если можешь, объясни, почему он выбрал тебя». — Когда ты уехал. Словно с цепи сорвались! Я тогда был очень зол и… — Понял, — внутри что-то отлепилось от сердца и упало с глухим звуком, как в апреле упал на пол лестничной клетки торт, — не продолжай. — Он, оказывается, нежный такой, почти романтик, — с мечтательным вздохом зачем-то проговорил брат. Вдох конденсатом осел на лёгких и обратно не вышел. «Кто? Он? Шутишь, что ли?» А второй всё отпускал слова, как будто не замечал его реакцию. — Курить вот пытается бросить ради меня… — Ты попросил Арсения бросить курить? — Естественно. Дымит, как паровоз, травит нас с тобой! Ей богу, ему не нужна была эта подробность, как, по сути, и весь происходивший диалог, но непонимание всё равно встряхнуло потерявшее связь с реальностью тело. Для Антона попросить мужчину измениться было кощунством, ересью. Как запретить сирени цвести весной, как ограничить солнце в количестве восходов, как ругаться с воздухом из-за содержания кислорода или усомниться во всемогуществе бога. Некоторые вещи просто нельзя подстроить под себя, и хозяин относился к той же категории. — Ой, а поехали кататься? — одевшийся Эд подцепил его запястье и потащил к выходу. — В центре есть классный ресторан, можем там поужинать. От моей готовки за лето ты ещё успеешь устать, да и отпраздновать надо твоё возвращение! — У тебя разве есть машина? — юноша отвечал автоматически. Казалось, хуже уже стать не могло, но у вселенной нашлось для него ещё несколько шуток. — Нет, у Арса возьмём, — подмигнув ему, второй заглянул на кухню. — Можно ключи от тачки попросить? В забитые чернилами руки прилетели ключи. Антон всматривался в точёное лицо, по-прежнему самое прекрасное из всех виденных за жизнь, и глазами передавал только один вопрос: «За что ты так со мной?» Из всех троих номинальных жильцов этой квартиры они с Арсением оба знали о его влюблённости — сомнений не было, он считал себя открытой книгой, однако мужчина предпочёл не найти кого-то на стороне, как раньше, а отнять у него самого ценного и любящего человека. Такого заботливого, открытого, тактильного и готового ради юноши на переезд в любой момент, когда об этом попросят. Никого ближе не существовало. Даже Макс, понимавший его больше, чем он сам, не мог сравниться с некровным братом. И сделанный другим выбор попросту убил тёплое родственное чувство, вырвал с корнем. Ему хотелось злиться на возлюбленного, но как верующий не спорил бы с решением бога, он не спорил с решением Арсения. А потому всё отвратительное и покорёженное, что осталось от души, восстало против Эда. Плевать, что тот не знал о его влюблённости. Плевать, что никто из этих двоих не был ему ничего должен. Менее больно от этого не становилось. — Только будь осторожен, — ухмыльнулся тем временем владелец, отпивая кофе. — Да нормально всё с ней будет, ты ж знаешь. — Я не за транспорт переживаю, а за тебя. В глазах потемнело. И без того расшатанная за последние три года психика сдала позиции и, чтобы уберечь юношу от перегрузки, перестала воспринимать окружение. Он погас. Чужак вёз его куда-то под красным закатным небом, мимо хищных витрин, скалившихся зубами-огоньками, мимо людей, таких же посторонних, зелёных деревьев и безучастных машин. Тот всё рассказывал что-то радостно, почти не следя за дорожным движением и несколько раз чуть их не погубив. Сквозь поджатые губы Антон отпустил еле слышно: — Водишь ещё хуже, чем он. — Сарказм? — рассмеялся водитель. — Я более внимательного водителя в жизни не встречал! Не то что твой Макс, который гоняет, как сумасшедший. «Мы как будто о разных людях говорим» наслоилось на «Нет, Макс аккуратный», и его перемкнуло снова: оба упомянутых человека вели себя в другой компании иначе, оба берегли их больше прочих, потому что… Потому что как Зайцу — Антон, Арсению был важен Эд. Вселенная умела неплохо шутить, судя по тому, как неправильно их перемешала. Пустота в груди разрасталась, откусывала от тела крупные куски, пока не остались только четыре конечности, плечи и голова, гудевшая и не работавшая одновременно. — Сделай одолжение, — шепнул юноша, прислоняясь горячим лбом к стеклу, — подвези меня до Октябрьской. — Ты чего это вдруг? Сил на ответ не было. Вообще ничего не было. Бывший брат послушно развернулся.

***

— Один билет на Сапсан будьте любезны, — он уронил локти на стойку и подпёр голову вечно прохладной рукой. — На какое время? — откликнулась работница вокзала, стуча по клавиатуре. — Ближайший. Любой класс, любые деньги. Мне нужно уехать. Пожалуйста. На него посмотрели удивительно понимающе, только это не показалось приятным — наоборот, ему бы не хотелось, чтобы кто-то испытывал нечто подобное, хотя юноша при всём желании не смог бы описать собственное состояние. Начитанность не спасала, в уме не было ни одной чётко сформулированной мысли, сознание не складывало чувство в монологи — ни в гневные, ни в трагичные или жалобные. Внутренняя пустота откусила кусок от шеи и локоть правой руки. Бумажку пришлось принимать левой. — Молодой человек, не дадите копеечку? — протянули сбоку, дёрнув его за край рюкзака. Подсознание вовремя очнулось при выходе из квартиры, избавив от необходимости возвращаться за вещами. Он обернулся на голос. — Мне на еду, да и… Антон? Тон изменился с просящего на изумлённый за секунду. Зелёные глаза вылупились на него, низенькая женщина в лохмотьях отпрянула. Оборвавшееся год назад нечто издало звук лопнувшей гитарной струны, выдав ноту, созвучную с двумя слогами: «Ма-ма». Она смотрела на него со смесью стыда и ненависти и не видела того, что разглядела даже девушка на кассе. Смотрела на сына и не видела его, как сам он больше не находил в знакомых чертах матери. Семьи и так толком не было, а за последние три часа та вовсе успела рассыпаться в ничто: отчим выпал из уравнения, брат умер, мать, на которой давно уж стоял крест, исчезла тоже. Остались два друга да Серёжа. Женщина выглядела ужасно. Похудела ещё больше, обросла морщинами, выдававшими даже не старость, а тяжесть судьбы, однако это всё же была её судьба. Она сама ту выбрала, как Антон выбрал себе Арсения и теперь расплачивался. Не ему спасать существо, отказавшееся от него добровольно. Не ему, нуждавшемся в спасении от собственных демонов, играть в героя. Мама наверняка погибла бы в ближайшее время. Бессмысленно, грязно, бесславно — и, наверное, юноша в своей мере завидовал подобной участи, потому что ему самому предстояло жить дальше, продолжить тонуть в этом болоте. — Ничем не могу помочь, — проговорил Антон шёпотом совершенно беззлобно и получил в ответ кивок, дававший понять, что конкретного от него помощь всё равно бы не приняли. Осев в кожаное кресло вагона бизнес-класса, он позвонил Диме — поделиться, получить если не совет, так хотя бы доброе слово. Трубку подняли только на третий раз. — Да, привет, братан. Ты уже в городе? У меня тут практика, говорить долго не могу. — Привет, я… — он прикрыл веки и откинул голову назад, — еду обратно. Найдётся пара минут? — Погоди, — на том конце что-то тихо сказали, затем по кафелю застучали шаги, закрылась дверь. — Я тут. Что случилось? Почему ты не остаёшься? — Эд и Арсений… Они… — Боже, ему хватило духу наконец рассказать? — неожиданно воскликнул лучший друг. Обмякшее тело напряглось, выпрямилось и задрожало. — Ты в курсе? — Ещё с Нового года. Мы же с ним ехали вместе в поезде, помнишь? Со мной поделились. — И мне не сказал? Знал же, что я… Ты же знал всё, Дим! — Сердце защемило. Держать обиду на «соперника» казалось бессмысленным, ведь тот не был посвящён в его чувства, но вот уж бывший одноклассник наблюдал эту историю больше года. Просил его только подождать, перетерпеть, перегореть, не веря, что такой человек, как его хозяин, заслуживал привязанности. — Да, поэтому и ранить не хотел. Честно говоря, я был уверен, что либо они расстанутся к твоему возвращению, либо ты успокоишься наконец. Не пойми меня неправильно, — чужой голос дрогнул, стал тише, словно пытался успокоить, — я же по-своему люблю тебя, хочу лучшего. Не осуждаю, конечно, но ведь мы оба знаем, что этот грешный человек не для… А вот это уже было предательство. Самое настоящее. На самом деле ситуация сложилась такая, что правильного выбора не существовало, тогда как лично для Антона всё выглядело очевидным: ты знаешь, что твоему близкому готовятся разбить сердце? Предупреди, подготовь, поддержи, не помогай другой стороне. Но Дима ведь и раньше был таким человеком — старался не встревать без нужды, не спорил и всегда принимал чужие решения как данность. Черта, которая раньше ему нравилась в друге, теперь ранила, хотя, казалось бы, от организма и так остались только запястья, щиколотки да макушка. Он потерялся в себе, выключился снова, поэтому не помнил, как завершил звонок посреди фразы собеседника, как дошёл по ночному городу от поезда до пустой питерской квартиры, которую за собой забыл запереть, открыл металлический ящик, собрал оружие выученными движениями. Юноша вернулся в сознание, когда приставил прохладное, а потому очень приятное дуло, ко вспотевшему виску. Макса дома не оказалось, как и большей части вещей: на первый взгляд тот оставил лишь пару футболок, щётку в ванной да пластиковую коробочку с ладаном, который добавлял в самокрутки. Так, за последние несколько часов из жизни стёрлись ещё двое. Суммарно за одни сутки Антон потерял пятерых. Или шестерых, если считать себя. Палец снял пистолет с предохранителя, взвёл курок и лёг на спусковой крючок. На самом деле о смерти юноша не думал. Да вообще ни о чём не думал, всё происходило автоматически. Кипевшая, разрывавшаяся от высокой температуры голова работала отдельно от сердца, сожранного пустотой. Хотелось просто это всё закончить. Перестать быть, чтобы, как ни парадоксально звучит, не чувствовать то, как ничего не чувствуешь. «…ты мне только обещай, что никогда не будешь целиться в себя», — мягко прозвучало в ушах. Рука потеряла пару граммов уверенности и дрогнула. — Я тебе ничего не обещал. Ни отношений, ни любви, ни этого. «Ситуации бывают очень херовые, по себе знаю», — отвечал Макс словами, сказанными ещё в апреле. — Она не херовая, — продолжал он говорить вслух, словно мог быть услышан, — наоборот, почти бытовая. Ничего особенного. Какой смысл из-за неё страдать? «Зачем тебе этот смысл? Почему ты его так ищешь?» Фразы складывались в диалог, хотя в квартире Антон находился один. — А зачем тебе отношения со мной? На этот вопрос у Зайца не нашлось реплики. Он выпустил воздух из лёгких и задержал дыхание, как если бы целился, тогда как от оружия до жертвы не было и сантиметра. Однако его снова, выждав немного, прервали: «…мой подарок не должен причинить тебе вред…». — Да чёрт с тобой, — рыкнул парень и, разобрав пистолет, сложил обратно, после чего запер ящик и пяткой задвинул обратно под кровать. — Хотя бы напиться мне можно? Бестелесный друг в его мыслях наконец замолчал, потому что пустота урвала кусок мозга, отвечавший за слуховые галлюцинации. От юноши остались щиколотки, лицо, чуть покрасневшее от внутреннего жара, и пальцы, в которые легла бутылка подаренного на день рождения Серёжей белого рома. Если бы их было двое, они бы уже сидели в баре и глушили алкоголь парой, но сожителя не нашлось на привычном месте. А от рома легче не становилось, потому что тяжело не было. Никак не было. Где-то четыреста миллилитров крепкого спустя ему захотелось есть. Ведь утром, перед экзаменом, было не до того, днём — негде, а ужин так и не случился. Антон включил газ в плите и, забыв тот поджечь, обратился к холодильнику, который оказался ещё более пустым, чем сам молодой человек, вместив в себя лишь упаковку перечной мяты и почти кончившийся майонез. Мысли о пище пришлось отбросить — выходить в магазин было поздно, шёл второй час ночи. А тело всё не остывало — сколько бы льда не летело в стакан, сколько бы окон не открывалось, поднявшаяся температура не желала опускаться, пока это не начало раздражать: — Думаешь, я тебя не переиграю? — обратился он к своей голове, смеясь. — Думаешь, не уничтожу? И направился в ванную — наливать себе ледяную воду, вдумчиво жуя при этом зелень, как корова на пастбище. Из подрагивавших от опьянения рук мята в итоге выпала, оставшись плавать на поверхности, словно лепестки роз. Он улёгся в блаженный холод прямо в одежде, оставив телефон на стиральной машине поблизости так, будто надеялся на чей-то звонок, хотя заранее знал, что не осталось людей, которые могли бы про него вспомнить. Бутылка позднее тоже выскользнула из пальцев, стоило ему прикрыть веки. Алкоголь смешался с водой. Когда юноша почти уснул, по нос занырнув в ванну и покорившись усталости, гаджет протяжно завибрировал, с мерзким жужжанием заползав по пластику машинки. Мокрой рукой разблокировать тот удалось не с первого раза, из динамика по громкой связи полился мелодичный женский голос: — Антош, приветик, ты в городе? Не хочешь погулять, посмотреть на белые ночи? — Нет, я занят, — проворочал лениво языком он. Вот уж старосту сейчас видеть не хотелось. Да вообще никогда не хотелось, если честно. Вопрос был поставлен так, словно они дружили и периодически виделись вне стен вуза. Видимо, Ира тоже успела выпить перед звонком. — А что делаешь? Можно присоединиться? Мне скучненько, ты один? Критически оглядев мяту, ром, не отличимый от воды, и ворот собственной футболки, он рассмеялся: — Один. Пытаюсь стать мохито. Конечности принялись отниматься теперь и физически, пальцы перестали сгибаться, кожа покрылась мурашками. Его жар был на самом деле исключительно внутренним, тогда как температура тела успела опасно снизиться. Квартира тем временем наполнялась запахом тухлых яиц — происходила утечка газа. — Ты там угашенный, что ли? — взволнованно выдали на том конце, а потом повысили голос. — Кинь мне адрес сейчас же! Но веки уже сомкнулись снова, поддавшись влиянию выпитого. Колени медленно складывались, постепенно погружая его под воду с головой, сердце замедлялось из-за понижения температуры. Наверное, от взрыва жителей дома спасло только то, что он не находился на кухне и не стал привычно поджигать сигареты Арсения. Самого его от утопления спасти было некому. Когда лёгкие уже начали наполняться жидкостью, Антона подняли из ванной грубым рывком и начали бить по лопаткам, заставляя кашлять. Неопознанный человек что-то кричал, однако звуки не доходили до мозга по отдельности и слипались в единый комок. Открыв глаза и придя в себя, он увидел сначала длинные блондинистые волосы, затем — остальную девушку. — Как ты вошла? — вместо приветствия. — Дверь была открыта. Как так получилось, что из всех наших только Максим знает, где ты живёшь, но при этом настойчиво убеждает меня, что ты в Москве? Мы ругались аж до мата, а он всё равно мне не поверил, — его руку закинули на плечо и дёрнули наверх. — Ты с собой покончить решил, придурок? Газом травануться не получилось — тонуть лёг? У тебя что в голове вообще происходит? — Ир, надорвёшься. — Тогда помоги мне! — Ноги, связь с которыми была потеряна ещё больше часа назад, послушно оттолкнулись от керамики. Совместными усилиями они вытащили его на пол, где парень тут же сложился безжизненной кучей. Чужие руки тряхнули снова и принялись стягивать мокрую футболку. — Нужно одежу сменить, пока не заболел. Где сухая лежит? Погоди секунду, — скоро та вернулась и обнаружила его осевшим обратно, потому выдохнула и тронула за лицо. Антон не знал, как именно, потому что почти не чувствовал собственное тело. — Что у тебя случилось, а? Хотелось сказать «ничего», но слово осталось на языке горькой каплей. У него случилось всё. Разом. Арсений предпочёл другого, этот другой оказался слишком близким, чтобы это не сделало больно, вскрылось Димино умалчивание, встретилась мать, которая теперь побиралась на вокзале, куда-то делся сосед по квартире, забравший почти все вещи. Всего за день не осталось родных людей, коих ещё в декабре имелось слишком много. Его спасла грёбанная Ира, о которой он бы и не вспомнил, просто потому, что ей стало скучно. Ему не дали уйти в мир, где не было пустоты и боли, из-за проклятой скуки. Однокурсница смотрела внимательно, ждала ответа, но Антону нечего было сказать так, чтобы его поняли. Это была даже не апатия, не защитный механизм психики, потому что и психики-то толком не осталось. Он держался последний год на мечтах, что его простят и удастся вернуть всё на свои места, а прощение на деле не сделало ни лучше, ни хуже. Пережитые грязь, насилие, нищета, угрозы, боль, выстрелы, кровь, ненависть к себе, ещё боль, похоть, растраченная не на того, на кого хотелось бы, страх, снова боль, разочарование, покинутость и новая, более яркая боль не оставили от него совсем ничего. Кто это смог бы объяснить в двух словах? Как пересказать целую жизнь, состоявшую из бесконечной череды потерь, так, чтобы посторонний пережил это вместе с ним? — Я не хочу одеваться, — шепнул юноша и раньше, чем девушка начала отчитывать его, подался вперёд и накрыл её губы своими. Это был не поцелуй, а исповедь, высказанная на единственном знакомом парню языке в надежде, что от него наконец отстанут. «Пойми меня и уйди. Прошу. Умоляю». — Ладно… — растерянно проговорила Ира, затем, замявшись, обернула его полотенцем. — Так, наверное, тоже можно… — и поцеловала уже сама, гораздо грубее, чем это сделал он, с напором и, наверное, страстью. Его не поняли, не почувствовали. Вместе с этим секундным разочарованием вдруг проклюнулась боль — яростная, физическая, словно ему ударами ломали рёбра, и Антон завыл, прижав лоб к коленям, на которых сидел. Пустота была лучше, но к ней вряд ли удалось бы теперь вернуться. — Антош, как тебе помочь? — откликнулись над головой. Однокурсница аккуратно гладила его по спине и плечам, так невесомо, словно боялась поранить или пораниться. Ему желали добра, но ещё больше желали его, — и в этих касаниях тоже чувствовалась грязь. Похоть, как та, что оставалась на коже от Ильи и чужих коллег. Это отрезвило в своей мере. — Помоги дойти до кровати. И купи утром пару бутылок крепкого. Карточка под чехлом телефона. А потом уезжай. Между нами ничего не будет. — Да как же я тебя оставлю такого… — Совсем ничего, Ир, — вкрадчиво повторил он и начал подниматься. — Даже в моём состоянии. Та не стала доказывать, что приехала по-дружески, а поцелуй ничего не значил. Молча согласилась и, проводив к постели, всю ночь просидела на кухне на случай, если понадобится. После чего оставила на рабочем столе по бутылке виски, текилы и джина и удалилась. Святая она была, наверное, просто не для него. Да все были не для него.

***

Мытьё стакана не имело смысла. Долив во вчерашние остатки коньяка порцию дешевого виски, Антон направился к ноутбуку — досматривать очередной проходной фильм. Звонок в дверь прозвучал неожиданно, дрогнувшие пальцы чуть не выронили стекло. — Зай, если всё же решил объявиться, пользуйся своими ключами, — крикнул он, проходя мимо прихожей, но в ответ, вместо скрежета замочной скважины, позвонили ещё раз. — Ир, я тебя не впущу, по телефону же сказал, — и снова жужжание. «Так, а это даже любопытно». Доковыляв зигзагами до коврика, парень обнаружил на пороге невысокого смуглого человека с хвостиком на голове. — Мелочь, совесть есть? Я почувствовал себя доставщиком. — Какими судьбами? — выставленная к дверному косяку рука преградила пришедшему дорогу внутрь, однако тот легко прошёл под ней. — Заскочил по просьбе Димки. Ты какого хрена на звонки его не отвечаешь? Так-то он ни на чьи звонки не отвечал, кроме Ириных, последний из которых был больше недели назад. За прошедшие два месяца ни одно сообщение, ни одна попытка связаться с ним не увенчались успехом, пока люди вовсе не перестали его трогать. Дольше всех в закрытую дверь бился Эд, но и тот сдался, напоследок попросив написать, когда появятся силы, а вот Макс изначально не лез, не прислал в итоге ни строчки, как того и просили. На дворе был самый конец августа. — Сомневаюсь, что ты ради этого вопроса аж в Питер приехал. Иди по своим делам, ладно? Это не твоя проблема. Карие глаза долго смотрели на него снизу-вверх, словно пытались допросить, но этот фокус больше не работал. Юноша спокойно выдерживал тишину, а потом и немое осуждение во взгляде, когда внимание Серёжи переключилось на толпу пустых бутылок, стоявших несколькими рядами в коридоре. Не то чтобы он собирал собственную стеклянную армию, просто для того, чтобы вынести мусор, приходилось покидать квартиру, что теперь случалось нечасто. Примерно той же эмоцией смерили и полное окурков блюдце на кухне, пустой холодильник и общую захламлённость помещения. Антон, облокотившись на подоконник, ждал, пока незваный гость исчезнет. Было плевать, как его откровенный запой выглядел со стороны — наверняка не так отвратительно, как ощущался изнутри. — Слушай, возьми себя в руки, — после тщательного осмотра второй остановился напротив него, нахмурился. — Арсу я, конечно, не скажу, но… — Скажи, если хочешь, — перебил юноша, не изменив своему равнодушию. — И мы оба посмеёмся над тем, как по хую ему будет. Проваливай. Обманываться дальше смысла не осталось. Иллюзии, надежды, стремления ещё в июле утонули в спиртном, захлебнулись и не выплыли. Если он и был кому-то нужен, то исключительно в силу привычки — тот же Эд вполне имел возможность приехать лично, однако ограничился лишь попытками дозвониться. Да, навязчивыми, но только попытками. К чему тогда было это искусственное волнение от постороннего? — Ребёнок, так нельзя. Ты явно себя гробишь, чего ради? «Ладно, поиграли в заботу и хватит». Не отводя взгляда от собеседника, Антон совсем не показательно приложился к стакану, осушил тот залпом и долил новую порцию. Другой брезгливо поморщился. — Ты зачем приехал? Исполнить роль матери? — кивок в сторону выхода заменил очередную просьбу удалиться. — Мне отца уже хватило, спасибо. — Кажется, ты забыл, с кем разговариваешь, — Серёжа моментально среагировал на прямую агрессию, вытащил из-за пояса пистолет, снял с предохранителя и направил ему в грудь, придерживая второй рукой. Страха не было — лишь фантомное прикосновение Максима, который всё же приучил за этот неполный год не двигаться, находясь под прицелом. Даже если бы гость выстрелил, не дождавшись повода, Антон бы только выиграл, наконец избавившись от бесцельного существования. Он всё ещё не желал смерти, но и жизни — тоже, а потому оба варианта развития событий устраивали в равной мере. Пусть второй скажет Арсению, что купленный сын сломался и перестал работать, пусть обоснует убийство, как вздумается, и закопает похудевшее до костей на диете из алкоголя и табачного дыма тело в лесу у дороги. Может, даже недалеко от их с другом полигона. Пусть вообще сделает, что захочет. Оружие опустили с грустным выдохом всего через несколько минут. А затем и вовсе наконец ушли, оставив его снова наедине со своими демонами, которые давно перестали пожирать отравленную душу и только откусывали понемногу, тут же выплёвывая обратно. На самом деле сегодняшнее воспоминание о соседе по квартире было первым с их одностороннего разговора после возвращения в культурную столицу. Заяц выпал из его мыслей, словно действительно перестал существовать, тогда как у обоих не было объективной причины прекращать общение. Они же, вроде, не расстались, прощаясь, не поссорились, однокурсник так и вовсе обещал его ждать — так где тот был теперь? Наверняка ему не писали, потому что опять слишком буквально поняли просьбу. Равнодушное «Буду занят» приняли, вероятно, со всей возможной покорностью, ведь знали же, почему «отчим» считался важнее остальных. А вот почему сам он не позвонил, хотя они давно уже договорились, что его всегда выслушают — оставалось неизвестным. Где-то глубоко внутри, подсознательно Антон, пожалуй, боялся, что Макс скажет: «Ну, ожидаемо. Мог бы и раньше заметить, что инцест в вашей семье всё же случился», так как это было бы чистой правдой. И услышать эту проклятую фразу не только от голоса в голове заранее казалось невыносимым. А всё ж переступить через страх нужно было — на это ушли ещё сутки, и к вечеру следующего дня юноша собрал себя в нечто единое, проглотил комок, вставший в горле, и набрал номер однокурсника, который зачем-то знал наизусть. Только вот никто не ответил. Впервые. Он бился на воображаемых мечах со своей невнимательностью, пытаясь вспомнить, о чём с ним говорили в прошлый раз, кроме несостоявшейся попытки начать отношения, чем сам юноша мог обидеть другого. Однако не находил в памяти причину, по которой друг решил всё испортить, попытавшись стереть грань их ненавязчивого общения. И почему его могли бросить. Бился и проигрывал. Потому звонил в последующие дни снова и снова, пока на счету не закончились средства, пока не пришёл сентябрь.

***

За партой Антон оказался один. Ни староста, ни преподаватели не знали, куда делся студент, который не забрал документы из университета, но перестал приходить. Макс исчез, оставшись лишь галлюцинацией. У них даже не нашлось общих знакомых, способных ответить на простой вопрос: «Почему?» Даже не «Куда?», хотя оно казалось более очевидным, а именно «Почему?» Примерно через неделю Ира перестала оставлять для потерянного молодого человека место, хотя, за что ей спасибо, лезть не пыталась и только заполнила пустующую нишу, не тронув разросшуюся в груди дыру. Новая порция боли отрезвила. Юношу некому оказалось вытаскивать из запоя или недиагностированной депрессии, как его мать некому было вытащить с улицы. Да он бы, наверное, подобно ей, ни от кого, кроме громкого парня в спортивном костюме, помощь и не принял. Жизнь шла дальше и, чтобы не потерять с той связь окончательно, ему пришлось насильно заставлять себя выходить по утрам из дома, сдавать письменные работы, делать доклады и разговаривать с людьми об учёбе. Приходилось выдёргивать себя за волосы из тёмных мыслей, только бы не сойти с ума, не утонуть в боли, гулявшей между рёбрами. Сначала это было невыносимо. Потом, в конце второго года обучения, боль переродилась в ненависть. Безобъектную, а всё же жгучую. Хотелось бить лица, кричать, стрелять, пока не откажет рука — тогда Антон брал пистолет и уезжал на полигон, зарывался в книги и учебные пособия ещё глубже, пытаясь не столько спастись, сколько сбежать от себя самого, перестать чувствовать. К середине последнего курса это желание исполнилось. Эмоции исчезли, словно тех и не было, голова очистилась, перестала гудеть. Психика, насколько могла, пришла в норму, и только посторонний бодрый голос, иногда звучавший в его голове, напоминал о пережитых потерях. Оказалось, ему требовалось всего три года абсолютной, местами вполне добровольной, покинутости, чтобы затушить пожар влюблённости и прожевать обиду. Однако вместе с тем Антон погас сам — и такая цена за спокойную жизнь его вполне устроила.