Психея и душевнобольной.

Крики, гвалт, слёзы.       Легкие прожигало ядовитым дымом, отравляя в самом не переносном смысле существо парня. Ошметки мяса дотлевли в грудной клетки подобно окуркам в пепельнице, глаза лихорадочно-бесстрастные, сточились под физическим весом смрадного облака, прыщущий из каждого угла здания. Озябшие ноги обессиленно свисали на чей-то сильной спине, пока человек в форме ловко перепрыгивал загоревшие обломки дерева, которые с раскатистым треском распространяли языки пламени на весь дом. Эдгар слышал крики родителей, раскалывающие его голову в унисон стенаний. Стук сердца был похож на дрожащего мотылька, бьющегося об засаленную лампу, чьи рьяные и неразборчивые толчки были удесятерены со стократным ожесточением. Со вздохом чистого воздуха голову как-будто отпустила от тупой пульсации в висках, но тут же накрыло неосязаемой, душевной агонией. — Там родители! - жалобно вскрикнул Эдгар потеряв самоконтроль. Он тут-же кинулся вслед за пожарным, который и без консультации выполняет свою работу более чем сносно, с армейской скоростью пропадая в завалинах. Всё здраво диктующие в мозгах беспросветно притуплено, он рефлекторно и инстинктивно прыгает рывком в прямом смысле обьятия смерти, но его резко кто-то тормошит за плечо, а потом не менее грубо уводит от бомбической феерии происходящего.       Парень и не сопротивляется, туманность и бессознательно-тупая боль стремительно растекалась по венам, ужасно сильно отвлекая от анализа окружения и попыток отпрянуть. Ноги ели волочились, его тело поддерживаемое женскими, несильными руками упало на землю. Лицо приняло бесстрастное выражение положительного "ничего", синяки акварелью ложились под глазами, которые в свете бумажного фонарика и очага пожара они выглядели особенно нездорово. — Эдгар! Тебе плохо? Может позвать медиков? - вспомнишь лучик вот и солнышко: девушка склонилась к податливому тельцу, беспорядочно целуя его в лицо и в макушку. Колетт всё никак не могла унять навзничь льющиеся из сосудов беспокойство, хотя имела для этого меньше видимых причин. Но ребята не являлись бегунами на эстафете по пиздостраданью и извечной меланхолии, и даже если теоретически, то Колетт бы даже не пожелала конкурировать.Она сплетает руки в цветочный венок за спину парня, почти на парселтанге, по доброму, шепчет обещания что всё будет хорошо. По телам подростков разливается умиротворенное чувство безопасности, нивилирующий уровень друг друга как у сообщающихся сосудов. Всё обойдётся, и все будут живы.       Послышался оглушительный свист, сметавший своей звуковой волной ложные представления лелеемые такими-же ложными обещаниями. Загоревшееся дерево деструктивно падает на дом, отчего озверевший огонь с новой стервозной силой начинает бичевать. Зрачки парня сузились до размера булавочной головки, в глазах с новой силой застрекотали слёзы и страх. Сердце дрогнуло испуганной ланью, мешая перед глазами всё в одно бесцветное, мутное пятно. Сирена перебивала ропот, сбежавшихся из ниоткуда и незачем людей. Перед глазами всё поплыло, а в голове только. "когда это всё вообще началось?"       На кану трагедии, на почве сумятицы и раздора, двое уже из известных молодых людей сильно разладили. Колетт, для великого её самолюбия не признавая это даже себе, не разделяла внимания оказанное Эдгаром любому другому человеку кроме неё самой, и под клеймо "других" неумолимо попадали и родители и друзья. Она была болезненна ревнива, с букетом из комплексов неполноценности и синдромом дефицита внимания. Сложив оружие, из многоречивой тирады или наоборот томительного молчания, она становилась до неузнаваемости холодной и чахлой, отторгая расположением к себе всяко как захочешь с ней по-человечески поговорить. Если бы Эдгар любил себя хотя бы наполовину как хочет Колетт чтобы полюбили её, то в в сию же секунду все звёзды на небесной скатерти взорвались, атомы планет устремились бы в одну точку, а в завершение почти армагеддона в одночасье всхлопнулась вселенная. Ты стреляешь по мне, но я всё ещё цел. — Я залезу в твои вены и останусь там гангреной, - накренив над ухом парня, рвано и неразборчива шептала Колетт, — если ты сделаешь мне больно, я сделаю вдвое больнее тебе. Своими словами девушка каждой фиброй своего существа остерегала и защищала его от себя, давая ещё на самом берегу предупреждающий выстрел, совершенно не замечая маниакальность своих идей. А Эдгара они только возбуждали, в своей природе парень был слишком наивным и доверчивым чтобы смотреть на мир через призму сухой рассудительности. Он притянул её за тонкие, как стрелки часов, отсчитывающие последние минуты его жизни, запястья и поцеловал. Пепельные кудри щекотали Эдгару нос, подстрекая челкастого вот вот чихнуть. Девушка заулыбалась сквозь поцелуй, кокетничая и ерзая на коленях парня. Как только Колетт захотелось его подразнить она подчеркнуто отпрянула, самодовольно улыбаясь с физиономией играющего коварства. Но любили мы больше чем любят в любви.       Это было последнее светлое с ней воспоминание. Запах терпкого крыжовника и сладкой сирени на мертво вгрызся под мозг, пустив ядовитые и кислотно-щелочные корни через конструкцию костей. Её запах в дуэте с белоснежными кудрями было самым убийственным приемом на слабо за всю историю человечества. А мнимость слабого её духа в присутствие лишь черни и пустоты, окрылял сладким хмелем и покрывало поволокой загадочности и утаенной недосказательности их мучительной любви. И слезы с тонких её ресниц-стеблей — Как дождь сверкающих камней.       Всё начало сыпаться, подобно песчаному замку, слишком быстро и разрушительно, чтобы успеть просечь фишку теории домино. Её нестабильные перепады настроения, в жгучей скорби, приняли вид настоящего стихийного бедствия, который отпечатывал худой след на лицах обоих. Это было изнурительно до крови в мокроте, до мозга костей, до посинения. В отношениях с Эдгаром девушка сильно похудела, стала неестественно бледной, а глаза засверкали мертвецкой, фальшиво-стеклянной пустотой как у кукол. Хотя раньше в ней верно подчеркивали живительный флёр и энергию. Самый опасный токсин для меня твоё имя.       Проваливаясь через многоступенчатое, страдальческое забвение и отчаянно цепляясь за ускользающие звуки, Эдгар слышит навзрыд рыдание, перебиваемый мигалкой и першитой хрипотцой, нежное "я люблю тебя".. А потом решительная пустота и обоюдоострые шипы алой, обольстительной розы, с шелковыми и мягкими лепестками. Она приходит, почти леветирует над ним, и обводит своим наконечниками его тело, прижимается и прыскивает яд через свои шипы, точно иглы у шприцов. И без Зигмунда Фрейда понятно - это её способ показать насколько она его любит. А эдгар в свою очередь собирает потуги и насколько можно сильно вжимается в эти лепестки. Они мнутся, деформируются, а потом отпадут засохшими кусками органической ткани. Эдгар умрет от отравления, а колетт от леденящих его рук. Прекрасное далеко. Такое родное и близкое.       Он проснётся через несколько часов, ощущая под пальцами плесень старого дивана, а по факту - обычная больничная койка. Он попал туда с немногочисленными ожогами и с завидно ровным, стабильным самочувствием. Медперсонал окажется до удивления мил и приветлив, что даже проведут кабель до старого телевизора, который до этого без проку и проводов стоял в его комнате. За обедом Эдгар переключится на новостной канал, изменяя своим привычкам смотреть только американские сериалы. А там грамогласное.       "Молодая девушка, Коллет Миллер, была задержана по делу об умышленном поджоге и приговорена к восьми лет лишения свободы, не умаляя данный срок ввиду несовершеннолетия. В ходе происшествия погибли двое взрослых людей, Эрика Браун и Джон Браун. Мама и папа.

***

      Парень застрелился с глока в ночь 24 февраля по 25 февраля. Он обнадёжил свои собственные надежды, утратил внутренние топливо поджигающее в нем стремление жить и реализовать свои потуги в любви и творчестве. Больше ничего не удерживало вандалами на дне. Настоящая свобода, это свободна выбирать свою смерть. И это право у Эдгара никто не пресекнет. Он не успел завершить ценное соображение, ударившего точно гроза в сильный ливень. «— А может не надо?.» Выстрел.