Один(а) Шастун

      Казалось, все прошло хорошо, и родителей обеих сторон все устроило, а дети должны светиться от счастья, но светилась только Шастун.       Арсений же ходил отстраненным и задумчивым, что ее напрягало. Может, у него что-то случилось?       — Арс, все хорошо? — раздался рядом обеспокоеный голосок.       Попов постарался искренне улыбнуться и погладил большим пальцем их сцепленные пальцы, которые у девушки были холодными из-за долгой прогулки.       — Да, может в кафе зайдем? Тебе не холодно?       — Немного, — призналась русоволосая.       Этого было достаточно, чтобы брюнет снял свой бомбер, накинутый на черную водолазку, и положил ей на плечи.       — Я же говорил, что тебе в джинсовке будет холодно, глупышка, — он ласково улыбнулся ей и бупнул ее по смешному носику, на что девушка лишь смущенно опустила глаза.       Ей нравилось, когда он так делал, но в то же время было стыдно за то, что из-за нее он вынужден мерзнуть. А потому ускорила шаг, чтобы быстрее оказаться в теплом помещении, наполненном запахом кофе. Да, самое то на ночь…

***

      — Тебя проводить, солнце?        Выходя из заведения, Попов уже привычно взял ее за руку, но, из-за того что холодно, на этот раз положил их руки к себе в карман.       — Давай, — просияла.       Через несколько минут пути, русоволосой стало скучно и она решила, что они могут поиграть в любимую бабскую игру:       — Слушай... а за что ты меня любишь?       — Боже, — посмеялся парень, — хорошо, начнем. Мне нравится твоя фигура, твои крошечные ладошки, пальчики с красивым маникюром и кольцами, твой альтруизм и оптимизм, характер, юмор, цвет волос, цвет глаз, в которых вечное лето зелени, смех, улыбка... я дальше могу перечислять! — по-доброму усмехнулся брюнет.       — Не надо, — мелодично рассмеялась девушка и повернулась к нему в объятия, уткнувшись в грудь и вдыхая знакомый аромат парфюма.       Арс же прижал ее к себе и положил подбородок на ее макушку.       «Ну какая же кроха...»       — Давай домой, Оксан? — он заглянул ей в глаза. — Родители тебя уже час как дома ждут.       — Да, меня в объятия, а тебя на растерзания.       — Именно.       Они улыбнулись и двинулись к дому, ведь действительно, каждый раз, когда они задерживались, ее парню выставляли претензии, мол, темно, холодно, волнуемся, доверили дочку, а вы потерялись где-то по пути. Но они волновались за нее, их можно понять.       — Привет, солнышко, — дверь открыл заспанный Антон с помятой прической, следом от подушки на щеке, но с такой теплой улыбкой.       — Пап, ты чего уже спать лег? А где мама?       — Мама ушла к тете Дарине, скоро вернется, — он зевнул, чем вызвал ласковый взгляд и улыбку у дочери.       — Ладно иди тогда спать, а-то прям стоя уснешь и как мне тебя до кровати тащить?       — Как-нибудь дотащим, — посмеялся голубоглазый, которого, кажется, Антон до этого не замечал.       — О, Арсений! — он сделал чересчур удивленное и счастливое лицо, что выглядело со стороны комично.       — Па-а-ап! — звонко засмеялась Оксана.       — Все-все иду спать! — он поднял руки, показывая, что сопротивляться не намерен и пошел в сторону своей комнаты.       — Пока, Арсюш, — она чмокнула его в губы и закрыла за ним дверь.       «Забавные», — именно так Попов мог описать взаимодействие отца и дочери Шастун.       Ему всегда нравилось за ними наблюдать и осознавать, что частично он тоже часть этой семьи.       Оксана очень на своего папу похожа... Почти все, что он любит в ней, он видит и в нем.       И ведь она никогда не узнает, что описывал Арс тогда, у кафе, не только ее качества. Точнее... и в ней они есть.

***

      Спустя месяц, лицо Шастун, вечно опухшее от слез; она тяжело встает по утрам и прикладывает максимум усилий, чтобы пойти в универ, в котором по коридорам на переменах, то и дело ходит он.       Финальное сообщение, как итог тяжелого разговора: «Каждый должен разобраться сам... я думаю, что лучше нам не видеться», — окончательно разбило ее сердце.       И Арс действительно стал ее избегать.       «Нет, они не расстались. Он просто попросил паузу», — напоминала себе зеленоглазая, но это плохо помогало.       Попов запутался, а Шастун не понимает в чем причина, и что пошло не так.       Встретил другую? Так бы и сказал. Просто разлюбил? Порвал бы, а не брал паузу.       Они не дети и им не по пятнадцать лет. Если бы Арсений хотел закончить эти отношения, то в его стиле было бы рассказать все прямо. Так ведь?..       «Нет. Не так», — как бы говорило ей сообщение от уже бывшего парня.       Сама придумала, сама поверила. Дура.       Старшая Шастун получила повышение и работала без передышек, чтобы оправдать, а потому с дочерью это непростое время переживал только Антон. Может, мать даже и не замечала, что что-то не так…       Шастун старался быть рядом с дочкой, обнимать, гладить по спине, вытирать слезки, приносить вкусняшки или отвлекать просмотром комедийного жанра фильмов. Он окутывал ее заботой и своим теплом, как мягким одеялом, но это не исключало того, что засыпала русоволосая от бессилия после того, как долго плакала навзрыд в отцовское плечо. А у Антона сердце кровью обливается от этой картины, что не сменялась уже которую неделю.        Ему очень жаль, что этот парень обидел его девочку и причинил столько боли, однако из-за близкого общения с Оксаной, он знал все мельчайшие подробности их взимоотношений и, ну никак, не мог назвать Попова уродом. Просто не совпали. Тут нет виноватых. А у маленькой Шастун все впереди.       На фоне своих переживаний по поводу расставания с Поповым, которые сходили наконец-то на нет, она не замечала, как отдаляются ее родители.       Из-за маминой работы Ира почти не виделась с ними. Максимум, они застанут ее утром и обменяются пожеланиями хорошего дня. Она тепло улыбнется им и пошлет воздушный поцелуй, выходя за дверь, но это «общение» навевало тоску на обоих.       Девушка и так редко общалась с мамой, так как у одной работа, а у другой была депрессия. От мысли, что сейчас Оксана готова общаться, а мама все еще узница повышения, ей становится неприятно. Как будто их общение стало крайне редким и может прекратиться совсем. Она этого боялась.       Антон же чувствовал себя одиноко, просыпаясь в общей кровати от понимания, что на том месте, где лежит его рука, окончательно пропало тепло, а значит, его супруга ушла достаточно давно. Он видел, что дочери не хватает мамы, но и ему не хватало жены: её поцелуев по утрам, её объятий, её тепла. Её.       Но менее пострадавшей от этого стороной себя считала младшая Шастун и решила, что это момент, когда папе нужна поддержка. Он помогал ей и был рядом, когда это было нужно, теперь её очередь.       Они скрашивали будни друг друга: смотрели фильмы, играли в папину приставку. Возможно, этот факт вас удивит, но выигрывала она. И нет, поддаваться дочке у отца никогда не было привычки.       И, конечно, еда. Много еды. Роллы, пицца, сладости по выходным — обязательная часть их программы.       По выходным мама тоже работала, но приходила раньше. В субботу они могли позволить себе не спать до двенадцати и заставали Иру, что уставшая и измученная долгим рабочим днем, приходила домой около десяти вечера. Суббота стала любимым и долгожданным днем на неделе, ведь он стал семейным днем. Только один раз в неделю они могли втроем, как в старые добрые, разлечься на диване, смеяться и обсуждать все на свете, заполняя дом смехом трех голосов. Улыбками и теплом, да что там, силой трех Шастунов.       В эти моменты они счастливы и жить дальше становилось можно.

***

      — Солнце, я зайду?       Отвлекая дочку от книги, в дверях её комнаты появился Антон.       — Конечно, пап, — без промедления ответила Оксана и приветливо улыбнулась.       Шастун прошел в комнату, но стоило ему присесть на кровать рядом с русоволосой, как он нерешительно поджал губы. Предчувствие обычного легкого разговора у зеленоглазой растворилось, а улыбка пропала.       Она слишком хорошо знала и считывала поведение отца, ведь многие моменты и её поведенческие привычки были идентичны.       — Оксан, — подал голос Шастун, и для следующей фразы поднял на нее глаза, — мы с твоей мамой разводимся.       Удар. Боль. Все, чем так дорожила, Все, что так берегла, — Все разлетелось осколками, Разбитого ими стекла. И кусочки стекла — её жизни, Лежали теперь по углам. Дорожила осколками жизни. Но что же теперь? Это хлам.