Усталость

Когда Хаято плетётся в свою дрянную съёмную квартирку после ночной смены в круглосуточном, небо уже давно отдаётся сумеркам. До рассвета остаётся минут сорок. Дорога петляет по грязным переулкам, куда ни одна приличная девушка в такой час не завернёт. Впрочем, ни одна приличная девушка никогда не будет на улице так поздно. Или лучше сказать так рано? Почти пять утра — слишком рано для бегунов и собачников, но уже поздно для пьяни и хулиганов. Ночной патруль дисциплинарного комитета закончился около часа назад. Часа через полтора начнётся утренний. Хаято машинально тянется в карман, достаёт пачку и цыкает, подсчитывая оставшиеся сигареты. Даже будучи хранителем Урагана будущего Десятого Вонголы, Хаято не стала жить много лучше, чем на улицах того же Палермо. Оставшиеся сигареты лучше оставить для школы, гражданские её возраста — безмозглые дети, просто находиться рядом с ними пытка. Игры в счастье и, Дева Мария, игры в мафию создают в совокупности липкое ощущение стагнации. Хаято не развивается, она не расширяет горизонты, не делает себе имя. Лишь варится в этом липком меду как бабочка в паутине. Когда Хаято пробиралась в Японию, она была настолько отчаявшейся совершить хоть что-то её, сделать хоть один единственный действительно значащий шаг в своей жизни. Но даже тут решение не было по-настоящему её. За её спиной давно плелись договоры о её судьбе: о том, кому она достанется, кому будет принадлежать. Туманное наваждение или умелая манипуляция — неважно. Важно то, что Хаято своими руками приковала себя к Вонголе тогда, когда ей не хотелось в принципе ничего. Хаято — японка-полукровка, по крайней мере так перед верхушкой Вонголы её рекламирует чёртов папашка. Единственное, что было японским в Лавине — упокойся её душа в том мире — это её язык. И хотя у неё был ужасный акцент, кто из итальянцев мог серьёзно в этом разобраться? Имя у матери было явно ненастоящим, слишком уж оно плавное и сценичное. Впрочем, эта тайна, как и многие другие, была унесена ей в могилу. Хаято не особо задумывалась об этом, но иногда её пробивало на меланхолию. Боже, как хочется закурить. Впереди лишь пара часов сна, и затем снова идти навстречу Десятому. Если повезёт и если Хаято не проспит, то получится даже урвать порцию завтрака от Наны… Ну вот, живот заревел только от мысли. Мать Десятого та ещё японская куколка — эдакая нарочито домашняя и правильная. Ямато Надесико, танцующая под догмами и негласными женскими правилами. Хаято становится ужасно смешно, когда от неё ожидают чего-то похожего: одуванчик Киоко пыталась научить её как нужно быть девушкой! У этой дуры совершенно нет инстинкта самосохранения — кто может не почувствовать убийственную атмосферу, когда испытывает терпение матёрого наёмника? Единственное, что сдерживало Хаято — влюблённость Десятого, которую к слову она совсем не понимает. Что такого в этой безмозглой овечке? Впрочем, подобные вкусы явно вертятся в семье, посмотреть только на жену Внешнего советника. И раз уж сопротивляться желаниям мелкой идиотки Хаято не могла, то приходилось мириться с этим другими способами: саботаж, сарказм и тонкие издёвки. Киоко оказалась непробиваемой стенкой, но по крайней мере Хару смогла понять недовольство и вскоре свернула лавочку. Хаято терпеть не может загоняться в рамки. Она не хочет быть идеальной. В этом нет никакого смысла. Идеальности не существует. У каждого всё равно найдутся свои изъяны. И чтобы не пытался придумать Десятый, в мафии нет святых людей — только те, кто строят из себя святош. Но каждый, кто вырос на улочках Италии знает, что за образами непорочных святых отцов прячутся педофилы, насильники и маньяки. Хаято как-то раз залезла в подвал чьей-то богодельни, и больше она на показательную благочестивость не купится. Человеческие чучела до сих пор иногда всплывают в её кошмарах. Хаято устало перебирает ногами. Её квартирка была в получасе ходьбы от работы. Автобусы в такое время не ходят, а сил идти быстрее просто нет. — Тяжёлая ночь? — спрашивает голос сбоку. Хаято дёргается и хватается за динамит. Адреналин разливается по телу. Прямо на грязной земле сидит Иетсуна. Она облокотилась о мусорный бак и слилась с окружением, словно необходимая часть этой дрянной композиции. — Скорее дни, — бросает Хаято. — Ты? — Жизнь, — Иетсуна вздыхает. — Будет прикурить? — Я на мели, — у Хаято нет желания тратить свои кровные на отмороженную сестру Десятого. У Хаято нет даже времени, чтобы стоять в этой тёмной аллее между многоэтажками и вести какие-то разговоры. Но после мимолётного наплыва адреналина у неё совершенно нет сил куда-то идти. — Тсуна не помогает своему верному пёсику? — Хочешь сказать верной сучке? — Иетсуна в ответ только хмыкает. — Я могу о себе позаботиться. — Конечно можешь. Но разве это значит, что тебе не пригодится помощь? — Иетсуна вытаскивает смятую пачку сигарет и прикуривает. — Будешь? Едкий дым щекочет ноздри. Хаято стоит и дышит чужим никотином. С одной стороны Десятый явно и неявно против их общения с его сестрой. С другой… Сигареты Иетсуны явно качественнее той дешманской дряни, что может позволить себе сама Хаято. Хаято мысленно шлёт всё к чертям и садится сбоку, прислоняясь спиной к стене. Иетсуна молча делится сигаретой. Они сидят в тишине, затягиваясь и выдыхая дым. Каждый думает о чём-то своём. Эта тишина между ними кажется правильной, понимающей, своей. Они сидят, касаясь плечами, две помятые жизнью школьницы, два никому по факту не нужных подростка. Два бывалых мафиози. Иетсуна не может быть никем кроме мафии. Её движения, её реакции — всё в ней кричит о негражданском, всё в ней чуждо этому тихому, мирному городку. Хаято и Иетсуна отвратительно похожи. И они отвратительно легко друг друга понимают. — Он ведь даже не предлагал? — произносит Иетсуна, не поворачивая головы. — Нет, — в голосе Хаято горечь и смирение. — Даже не спрашивал ничего. — Хорош будет из него босс, — Иетсуна хмыкает с той же горечью и смирением. — Ага, — то ли сарказм, то ли просто вбитая в неё фраза, — самый лучший. В руках тлеют остатки сигареты. В их общей тишине гуляют невысказанные тревоги и сожаления. В мафии не делятся переживаниями, в мафии не говорят о чувствах, в мафии неважно насколько ты сломан. Над Намимори загорается рассвет. Они закуривают следующую сигарету. Иетсуне возвращаться некуда. А Хаято… Хаято там, где ей и место.