Of His Bones

Часть I Доркас Доркас чувствует, как двигаются мышцы ее лошади, пока она едет на север острова; теплое солнце целует ее щеки, играя с волосами. Она улыбается. Феникс маленький, она, скорее всего, могла бы дойти пешком, но в последнее время ей так редко доводится ездить верхом, что она пользуется каждой подвернувшейся возможностью. К тому же она нетерпелива. Они не были здесь долгие месяцы, а ей просто необходимо кое-кого увидеть. Когда она взбирается на холм, ей наконец открывается вид на Монастырь из белого камня, окруженный невысокой стеной, находящийся так далеко от городка на самом берегу. Реликвия, оставшаяся со времен, когда этот остров еще был под контролем Салазара. Теперь же все старые колонисты покинули остров, бежали или сами стали пиратами. Если ей не изменяет память, губернатора раздели догола и дали ему лодку. Велели доплыть на веслах до материка. Монастырь — это все, что осталось от некогда благопристойного поселения. Монахини, как оказалось, очень хорошо умеют игнорировать окружающий мир. И по большей части пираты их не трогают. Доркас жаль, что она не увидит лицо Короля, когда Ремус скажет им, что они почти наверняка вступили во вражду с королевским флотом. Скорее всего, с самим королем Салазара — кто бы это сейчас ни был — а все потому, что Джеймс не мог устоять перед хорошеньким придворным. Джеймс рискнул бы чем угодно ради хорошего романа. Хотя Доркас полагает, что не ей судить. Монастырь вдали становится все больше и больше. Потому что она такая же. Она привязывает лошадь к дереву в нескольких метрах от Монастыря, не желая останавливаться слишком близко. Здешняя настоятельница не в восторге от нее, так что лучше не попадаться на глаза раньше времени. Стены, окружающие Монастырь, увиты плющом, на котором прорастают маленькие белые цветочки; Доркас, убедившись, что ее не видно ни из одного из окон, начинает взбираться. Это не сложно. И все же, к моменту, когда она оказывается наверху, останавливаясь, чтобы осмотреть окрестности, ей уже тяжело дышать. Отсюда ей все отлично видно: огороды, фруктовые сады, овощные грядки. Кое-что привлекает ее внимание, и ее губы расползаются в улыбке. У нее было предчувствие, что в такой день, как сегодня, она обязательно найдет то, что искала. Она с трудом перебирается на другую сторону, грациозно приземляясь в траву. Пчела жужжит над ухом, пот пропитывает рубашку под кожаной курткой, и она медленно идет по саду, следя за тем, чтобы поблизости больше никого не было. Ее цель в данный момент склоняется над чем-то вроде палисадника с травами. Доркас останавливается, не желая пока объявлять о своем присутствии и просто любуясь видом. Даже в монашеском одеянии задница Марлин выглядит потрясающе. Доркас бросает короткий взгляд на небо. «Прости меня, Отец, — рукой она делает движение, чтобы покреститься, — но ты знаешь, что это правда». Она выдерживает еще несколько секунд, прежде чем: — Сестра МакКиннон. Монахиня замирает. Доркас видит, как все ее тело напрягается, будто она сделана из камня. Дева Мария собственной персоной. Доркас молчит, довольствуясь возможностью еще несколько минут лениво понаблюдать за происходящим. Девушка перед ней медленно выпрямляется, поворачиваясь, ее голубые глаза горят ярко и уверенно. — Доркас. Она ухмыляется. — Здравствуй, любовь моя. Девушка, стоящая перед ней, не улыбается в ответ, из ее апостольника выбивается одна прядь вьющихся пшеничных волос. — Тебе нужно уйти. Для Доркас это ощущается, как крючок, тянущий за сердце. — Марлин… — Сейчас же. — Ее взгляд суровый. — Сейчас же, Доркас. Они обе стоят там, глядя друг на друга, не отрывая взгляда, никто из них не двигается. — Ты правда хочешь, чтобы я ушла? — наконец спрашивает Доркас. — Тебе нужно это сделать. Что хорошо. Да, «нужно» — это хорошо. Доркас может с этим справиться. Она делает шаг вперед. — Но хочешь ли ты, чтобы я это сделала? — Не надо, — сквозь стиснутые зубы. Марлин приподнимает руку, но если жест должен был остановить Доркас, то он не срабатывает. Она делает шаг вперед, затем еще один, пока рука Марлин не упирается ей в живот. Доркас выше ее как минимум сантиметров на пять, может, больше, и сейчас она этим пользуется. Она огибает Марлин, пытаясь заслонить собой весь остальной мир. — Ты хочешь, чтобы я ушла? — снова спрашивает она шепотом. Закрыв глаза, Марлин зарывается рукой в ее рубашку. Ее веки прекрасны; до Марлин Доркас никогда и не думала, что веки могут быть прекрасными. Никогда не думала, что голову могут вскружить локти, и колени, и маленькие пальчики на ногах. Но каждый миллиметр Марлин благословенен. Каждый миллиметр заслуживает того, чтобы ему поклонялись. И ох, какой набожной Доркас, оказывается, может быть. — Я дала клятвы, — шипит Марлин, ее глаза все еще закрыты, а рука все еще не отпускает рубашку Доркас, держа ее на месте — не притягивая ближе и не отталкивая. Доркас уже слышала это прежде. Она изо всех сил старается не отмахнуться от этого, не закатить глаза, не вздохнуть. Это тяжело, но она справляется. В конце концов она опускает голову, касаясь своим лбом лба Марлин. — На все воля Божья, нет? — спрашивает она. — Разве это не распространяется и на меня тоже? Марлин фыркает. — Бог любит испытывать нас, — а затем: — Как и дьявол, хоть он и делает это по иным причинам. Доркас не может не улыбнуться, даже если Марлин ее не видит. — Думаешь, я заодно с Дьяволом? Уголок губ Марлин слегка тянется вверх. — Думаю, тебя это слишком порадовало. Теперь Доркас по-настоящему смеется, глаза Марлин распахиваются в панике, и она пытается накрыть рот Доркас рукой. — Ш-ш-ш! Пожалуйста! Тебя же услышат. — Марлин нервно оглядывается по сторонам, но Доркас смотрит только на нее. Рука монахини, прижатая к ее губам, пахнет базиликом и молочаем. Доркас пытается вести себя хорошо, честно. Ну. Ладно. Может и не пытается. Она нежно обхватывает запястье Марлин, снова обращая на себя взор девушки, ровно в тот момент, когда Доркас засовывает один из ее пальцев в рот и посасывает. Глаза Марлин расширяются, губы приоткрываются, и с них срывается тихое хныканье. И, о да, Доркас это нравится, теперь она погружает в рот два пальца, пробегая языком по каждому, от костяшки до кончика, двигаясь медленно для полного наслаждения. — Доркас. Она позволяет пальцам Марлин выскользнуть из ее рта с влажным звуком, оттягивая ее назад, пока они не оказываются у самой стены, скрытые деревьями и кустами, Марлин все еще выглядит потрясенной. — О, любовь моя, они совсем о тебе тут не заботятся. — Доркас обхватывает ее лицо. Она чувствует то, как дыхание Марлин перехватывает. — Ты просто драгоценна, — продолжает она, проводя большими пальцами по щекам Марлин. — Ты заслуживаешь того, чтобы тебя касались. — Я не могу, — чуть ли не хнычет Марлин. — Доркас, пожалуйста, пожалуйста. Не надо. Доркас притягивает ее чуть ближе, прижимая их друг к другу, и ждет, когда Марлин наконец поднимет взгляд и посмотрит на нее. — Скажи, что не хочешь меня, — в третий раз. — Скажи, что не хочешь меня, и я уйду. Марлин глядит на нее с широко распахнутыми глазами, протягивая руку, чтобы ухватиться за запястье Доркас. В наступившем между ними молчании можно было бы построить целые империи, солнечный свет падает на них сверху, заливая собой щеки Марлин. Если она проведет так еще какое-то время, то на ней начнут появляться веснушки. Доркас бы это понравилось. — Я не могу, — наконец выдает Марлин, и это все, что нужно Доркас, чтобы податься вперед и накрыть ее рот. Она всегда на вкус такая чертовски сладкая. Марлин вжимается в нее, и Доркас сбрасывает апостольник с ее головы, запуская руки ей в волосы. Марлин прикусывает ей губу, и Доркас мычит, притягивая ее еще ближе. Ближе. Но недостаточно. — Остановись, — выдыхает Марлин, отрываясь от ее рта, но все еще оставаясь в руках Доркас. — Ты в порядке? — запыхавшись, спрашивает Доркас. Марлин не отвечает, но через несколько секунд опускает свой лоб Доркас на плечо. — Блять. Доркас не может не посмеяться. — Мне кажется, тебе не положено ругаться, сестра. Марлин вздыхает. — Мне много чего не положено делать. Они стоят так еще минуту — Доркас, прислонившись к стене, водит рукой вверх-вниз по спине Марлин. Прислушиваясь к насекомым, к веткам над головой, раскачиваемым ветром, к отдаленному шуму моря, волнами ударяющимся о берег. — Я скучала по тебе, — наконец говорит Доркас, пока Марлин все еще прячет лицо. Она выпускает очень тяжелый вздох. — Да, я тоже по тебе скучала. Доркас улыбается, наклоняя голову, чтобы поцеловать макушку Марлин. Вспоминает о дне, когда впервые ее увидела, как она стала всем, чего ей хотелось. Держать ее вблизи, зарываться в ее теплые волосы. Встретились они, конечно, случайно. Пираты и монахини не часто бывают в одних и тех же местах. Но как-то раз Марлин отправили к причалу, купить свежей рыбы для Монастыря. И. Что ж. Доркас хватило одного взгляда, и она была потеряна. — Как там Слизерин? — спрашивает наконец Марлин, приподнимая голову, но не выбираясь из объятия Доркас. Доркас вздыхает, не зная, с чего и начать. — Насыщенно. — Щеки Марлин покрываются красными пятнами, и Доркас не может не опустить взгляд к ее зацелованным розовым губам. — Джеймсу удалось стать рыцарем? Ее живот скручивает при упоминании Джеймса, но она отгоняет это чувство. — Да. Глаза Марлин становятся такими большими, что Доркас чуть не падает прямо в них. — Правда? — Ты думала, у него не получится? — спрашивает позабавленная Доркас, прежде чем податься вперед и потереться носом о нос Марлин. — Джеймс Поттер всегда получает то, что хочет. Марлин закатывает глаза. — Никто не может всегда получать то, что хочет. «Нет, — думает Доркас, приподнимая руку, чтобы заправить прядь Марлин за ухо. — Пожалуй, не может». Марлин отводит взгляд, не выдержав интимности момента. Для Марлин все это слишком, если честно, и Доркас чувствует себя виноватой. Но не достаточно, чтобы прекратить. — То есть король ему поверил? — продолжает Марлин, глядя куда-то вдаль. — Что он… что? Нашел сундуки с сокровищами где-то посреди океана? Доркас фыркает. — Не думаю, что король ему поверил, ему скорее нужно было это золото. Голова Марлин тут же обращается к ней, взгляд ее по-настоящему острый. — Нет, король — глава церкви. Он не стал бы сознательно поощрять пиратство. — Ее щеки разгораются, когда она вспоминает с кем говорит. Доркас не против. Она и не такое слышала. — Думаю, что благочестие нашего покойного короля было, пожалуй, несколько более практичным — Практичным, — повторяет Марлин, будто это слово оставляет у нее во рту дурное послевкусие. — Это не так работает. Доркас приподнимает бровь. — Разве нет? После небольшой паузы Марлин начинает ерзать. — Отпусти меня, — выдыхает она, скидывая с себя руки Доркас. — Ой да ладно тебе, Марлин, не надо так. — Но уже слишком поздно, девушка уже отстранилась и возмущенно поднимает с земли свой апостольник, хоть и не сразу надевает его, оставляя золотые локоны сиять под солнцем. Сделав несколько шагов, она останавливается, все еще находясь спиной к Доркас. — Ты и обо мне такого же мнения? — горько вопрошает она. В ответ Доркас лишь ошарашенно глядит на нее. — Какого я о тебе мнения? — Что я… практична в вопросах своего благочестия? — И вот оно, она может услышать в этих словах. Ненависть к себе. Доркас видела огромное множество кровавых ужасов в своей жизни, но каким-то образом мысль о том, что Марлин не любит каждую клеточку в своем теле, заставляет ее вздрогнуть. — Мар… — Ответь на вопрос. Она вздыхает, снова прислоняясь к стене позади. — Я не берусь рассуждать о твоих отношениях с твоим Богом. Сухой смешок срывается с губ Марлин, и она поворачивается. С пылающей страстью. Со сладкой наивностью. Ох, сколько всего Доркас хотела бы сделать с ней. Сам Дьявол бы застеснялся. — Моим Богом, — повторяет она. — Говоришь, будто он не твой Бог тоже. Доркас не очень-то хочется разговаривать сейчас об этом. Теологические рассуждения не входили в ее планы, когда она оседлала лошадь, чтобы примчаться сюда. — Нет, — говорит она наконец, немного уставше. — Он не мой Бог. По крайней мере, если я сама выбираю. Марлин хмурит брови. — Нам не дано выбирать Бога. Доркас слегка улыбается ей. — А вот тут нам с тобой, моя дорогая, придется не согласиться друг с другом. Марлин лишь продолжает смотреть на нее, будто пытается разгадать загадку. Легкий ветерок развевает ее волосы, разметая по лицу. Где-то вдалеке кричат чайки. В конце концов Доркас не может больше выдержать тишины. — Что ты тут собирала, когда я пришла? — Она кивает в сторону оставленной корзинки, наполненной небольшими пучками зелени. — Я не узнаю их. — Отчаянный шаг, чтобы увести тему разговора от отца всемогущего. Марлин моргает, а затем следует за взглядом Доркас. — Оу, — выдыхает она. — Златоцвет, он помогает от боли, и валериану для сна. Доркас приподнимает бровь. — У тебя все хорошо? — Это не для меня. — Она одаривает ее легкой улыбкой. — У одного из мальчишек в городе лихорадка, так что я подумала, что могла бы отнести травы его матери. Не уверена, что они помогут. — Она пожимает плечами. Доркас делает шаг вперед. — Это очень мило с твоей стороны. — Не то чтобы. — Марлин все еще смотрит вниз, на растения. — Любой бы так поступил. Когда Доркас подбирается еще ближе, она кладет одну руку Марлин на поясницу и слегка наклоняется вперед, чтобы прошептать ей на ухо; — Гарантирую, это не так. Она чувствует, как по телу девушки пробегают мурашки, и почти уверена, что Марлин вот-вот повернется и снова ее поцелует, как вдруг… — Мне надо идти. — Отходя от Доркас, она надевает апостольник обратно на голову. Доркас наблюдает за ней, за тем, как она по привычке методично прячет выбивающиеся пряди. Ей хочется податься вперед и остановить ее. Схватить ее за запястья. Как жестоко, что тщеславие считается чем-то плохим. Грехом. Некоторые люди имеют право быть тщеславными. Некоторые вещи заслуживают того, чтобы ими восхищались. Марлин одна из них. Собрав все вещи, она снова поворачивается к Доркас, по ней теперь едва ли можно сказать, что кто-то ее касался. — Точно, — кивает Доркас. — Что ж, в таком случае увидимся завтра, да? Марлин вздыхает. — Тебе не стоит возвращаться, Доркас. Доркас одаривает ее серьезным взглядом. — Все, что тебе нужно сказать, это, что ты не хочешь, чтобы я приходила, и я не приду. Тебе это известно. Еще один вздох. — Да, известно. — И Доркас ждет, но Марлин ничего не говорит, лишь беспомощно глядя на нее. Поэтому в конце концов Доркас кивает. — Значит, до завтра. — И поворачивается обратно к стене. Часть II Ремус — Еще раз, где мы? — спрашивает Сайрус. Ремус прикладывает нечеловеческие усилия, чтобы не убить его. Что не совсем справедливая реакция на этот вопрос, но, честно говоря, каждый раз, когда Сайрус открывает рот, Ремус чувствует, как его заполняет иррациональная ненависть. Его бесит этот ебучий дворянский говор. Бесит хорошая одежда. Бесит то, что он тут. Бесит, что Джеймс хотел, чтобы он был тут. Ремус взволнованно потирает грудь рукой. — На Фениксе, — наконец отвечает Питер. Они идут по городу, отдаляясь от причала, Эммелин возле Ремуса, Питер и Сайрус позади. Это все, кто сошел с корабля. — Я никогда не слышал о Фениксе, — продолжает Сайрус. — Мы ведь недалеко от Салазара. Ремус стискивает зубы, пытаясь не сорваться на Сайруса, чтобы тот заткнулся нахрен. — Наверное, ты знаешь его как Гриммо, — говорит Эммелин, проводя рукой по лбу. Сегодня жарко, и солнце светит особенно ярко. — Гриммо? Но это ведь не удавшаяся колония, ее забросили. Ремус краем глаза видит, как Эммелин фыркает. — Может, это тебе так кажется. Нас все устраивает. Ремус видит постоялый двор, огромное белое здание с маленькими балкончиками на верхних этажах, во дворе стоят люди, и лошади. — Наконец-то, — шипит он себе под нос, все еще хватаясь рукой за грудь. Эммелин отпихивает его руку. — С ним все в порядке, — тихо говорит она, явно не желая быть подслушанной остальными. Их взгляды ненадолго встречаются, а потом Ремус отворачивается. — Ты этого не знаешь. — Конечно, знаю. Это же Джеймс. Джеймс всегда в порядке. Ремус закатывает глаза, считая это заявление слишком глупым, чтобы реагировать на него. Эммелин, не любящая, когда ее игнорируют, наклоняется к нему, беря его за руку. — Ты, блять, чувствуешь его, забыл? — Ремусу не нравится, когда ему припоминают его же слова. — Так что ты знаешь, что он в порядке. Он фыркает, поднимаясь по ступеням. — Пока что. Что произойдет, когда флот вернется в порт? Когда они расскажут Королю о поражении? О смерти их капитана? Что тогда произойдет с Джеймсом? Конечно, он не озвучивает эти мысли. Потому что они ничем не помогут. Потому что они ничего не могут с этим сделать. Так что им надо сфокусироваться на том, что они могут, даже если это убивает его. Внутри темно, единственный свет проникает через частично завешенные окна. Возле одной стены расположился бар, остальная часть помещения заполнена столами, за которыми сидят моряки с пивными кружками — полными и пустыми. Пахнет потом, элем и дымом. Ремус останавливается, поворачиваясь к команде. — Питер, — говорит он, решительно не смотря на Сайруса. Ему кажется, что если он притворится, что Сайруса не существует, то ему будет меньше хотеться убить его. — Отведи Сайруса в наши комнаты, пусть кто-нибудь наберет ему ванну, хватит с нас этой вони. — Эй! — возмущенно говорит Сайрус. — Вы пираты, вы все воняете! Ремус не может не посмотреть на него. После битвы он пытался привести себя в порядок, но он все еще измазан птичьим пометом, рыбьими внутренностями и всем, что они собрали с палубы. — Да, что ж, — говорит он, морща нос. — Тебе не идет. Сайрус недовольно смотрит на него, но Ремус игнорирует его, уже отвернувшись к Питеру. — Поройся в наших вещах, может, найдешь что-нибудь для него. Потом возвращайтесь к нам. Питер кивает. — Будет сделано. — А потом подталкивает Сайруса в сторону коридора на другом конце комнаты. — Давай, пойдем. — Сайрус не перестает оглядываться на Ремуса, но все-таки неохотно позволяет Питеру увести себя. Ремус вздыхает, когда они уходят, и разминает шею, перекатывая голову из стороны в сторону; он чувствует себя гораздо лучше, когда лордёныш не мельтешит у него перед глазами. Эммелин окидывает его веселым взглядом. — Что? — спрашивает он, не до конца уверенный в том, что хочет услышать ответ. — Ничего, — отвечает Эммелин, а потом ухмыляется. — Он не так уж и плох. — Кивает в ту сторону, куда ушли Сайрус и Питер. Ремус фыркает. — Извини, это разве не ты хотела сдать его флоту? Эммелин вообще не выглядит смущенной таким противоречием. — Потому что это было логично. А не потому, что я ревную. Ремус удивленно смотрит на нее. — Я не ревную. — Как скажешь. — Я не ревную. Эммелин поднимает руки, признавая поражение. — Ладно, ладно, не ревнуешь, — но выражение ее лица все равно остается веселым. — Тогда можешь перестать смотреть на него так, будто пытаешься вырвать ему внутренности силой мысли. — Я не… — Ремус вздыхает, проводя рукой по лицу. — Не важно, давай просто покончим с этим, — устало говорит он, направляясь к лестнице. Над пабом находится мезонин, отделяющийся от крыши лишь одной перегородкой. Там, наверху, красивые ковры, лежащие на полу, гобелены на стенах, и где-то рядом жгут благовония, отчего у Ремуса щекочет в носу. Возле дальней стены, прямо напротив лестницы, чтобы было невозможно пропустить, стоит кресло с высокой спинкой, сделанное из темного дерева. Настолько темного, что оно кажется практически черным. Потрепанное от долгих лет использования, от жары и многих других факторов. Кресло выглядит так, будто вот-вот расплавится. Но по его внешнему виду нельзя сказать, что это трон. Не по украшениям и золоту. Нет. То, как Лили сидят в нем, то, как к ним тянутся люди, делает это кресло троном. То, как люди падают Лили в ноги. Как всегда возвращают к ним свой взгляд. Как будто они не смеют отвернуться. На Лили надет красный плащ, под ним расстегнутая белая рубашка, заправленная в брюки и обнажающая грудь. На шее висят несколько тонких золотых цепей. И позади них, как всегда, стоит Мэри. Одетая в черную кожу, которая так подходит ее собственной. Лили улыбаются, когда видят приближающихся Ремуса и Эммелин, выставляя напоказ свои золотые клыки. — Что там у вас, — и толпа вокруг них расступается, словно Красное море. Некоторые люди кивают Ремусу, машут, остальные просто пялятся. Он неловко подбирается, поправляя одежду. Вам может показаться, что он привык к тесным помещениям, забитым людьми, спустя-то целую жизнь скитаний с корабля на корабль. Но это, почему-то, другое. Не команда, а стая. Охота. Волки, жаждущие крови. — Я не ждали вашего возвращения так быстро. — Лили лениво сидят на своем троне, их взгляд резок, а сами они играют с кольцами на пальцах. Эммелин поглядывает на Ремуса, будто ждет, что он начнет говорить, но во рту у него сухо. Горло сжимается. Воздух тут спертый, и на них смотрит так много людей. — Смена планов, — наконец отвечает Эммелин. Лили выгибают бровь. — Я вижу, — а потом, — без Доркас? Эммелин фыркает. — Она… эм… молится. Уголки губ Лили ползут вверх. — Не сомневаюсь. А она не сдается так просто? — Нет. — Я так понимаю, Джеймс тоже где-то молится? Не смог удержать свой член в штанах и убежал, так и не встретившись со мной? — Кто-то в толпе смеется. Грудь Ремуса болит и он снова начинает растирать солнечное сплетение. Движение, которое, как он знает, замечает Мэри. — Лили, — наконец выдает он. — Лили, нам надо поговорить, — облизывает обветренные губы. — Наедине. С лица Лили тут же пропадает всякое веселье, и он рад, потому что он вообще не в настроении для перепалок. Секунду спустя Лили взмахивают рукой на дверь позади них. — Мой кабинет. Мы подойдем через минуту. Ремус выдыхает. — Спасибо. Он оглядывается на Эммелин, и вот они уже вдвоем пробираются через толпу, Ремус спешит убраться подальше от этого псевдосуда. Подальше от глаз, перешептываний и слухов, которые, как он уверен, начнут ползти еще до того, как они закроют за собой дверь. — У тебя есть план? — спрашивает Эммелин, когда они заходят в кабинет Лили. По сравнению с остальными помещениями здесь, это хорошо освещенная комната с большими окнами позади стола, открывающими вид на воду. Каждый сантиметр стола занят картами, обтянутыми кожей манускриптами. Незнающий человек подумал бы, что это кабинет морского офицера, а не короля пиратов. — Расскажем постепенно, — говорит Ремус, выглядывая на пристань. — По плохой новости за раз. Секунда тишины, а потом: — Думаю, нам надо просто сказать им. — Эм, — он резко оглядывается на нее через плечо. — Ре, — раздраженно, взмахивая волосами. — Им все равно придется узнать, зачем тянуть? Начнем с самого плохого и пойдем в обратном порядке. Ремус фыркает, снова отворачиваясь к окну. Если он встанет под правильным углом, то ему даже видно мачту их корабля. — И что, по-твоему, самое плохое? — О, оно как раз сейчас моется. При упоминании Сайруса Ремус стискивает челюсть, но прежде чем он успевает ответить, дверь раскрывается и Мэри с Лили заходят. — Ладно, — говорят Лили, опираясь на свой стол, скрестив руки и лодыжки. — Что такое, что он наделал? Мэри осталась стоять возле двери. Всегда на страже. Наблюдает. — Что ж, — Ремус нервно оттягивает воротник. — Видишь ли… — Джеймс похитил сына Королевского Советника, — влезает Эммелин. — Эм! — Что? На это у него нет ответа, он вздыхает и щипает себя за переносицу, чувствуя, как головная боль подбирается все ближе. — Прошу прощения. — Лили переводят взгляд с одного на другого. — Он сделал что? — Потом за нами погнался королевский флот, так что мы вступили с ними в бой… — Вы что. — И победили, разумеется, — говорит Ремус, звуча более самодовольно, чем вообще уместно в такой ситуации. — Но мы уверены, что они вернутся, а еще у них Джеймс. — Они схватили его? — требовательно спрашивают Лили, поворачиваясь к Ремусу, которому хочется забиться в угол. Не одного его связывает с Джеймсом целая история. — Стража заметила, как мы пытались бежать, и… что ж… я думаю, он специально дал поймать себя, честно говоря. Чтобы дать нам шанс выбраться, — несчастным тоном. — Я не смог его спасти, Лили, если бы я мог… Они поднимают руки, останавливая его. — Нет, я знаю, знаю. И он… что? В заложниках? — Мы так думаем, — говорит Эммелин. — Боже, ладно, — ругаются Лили, потирая лицо. — А сын советника? — В нашей комнате, — отвечает Ремус. — Я отправил его помыться. Подумал, что нам будет лучше поговорить… наедине. Лили издают согласный звук. — Мне кажется, я вообще пожалею об этом вопросе, но с какого хера Джеймсу вообще его похищать? Ремус закатывает глаза, раздраженно взмахивая руками. — Кто знает? Ветер удачно подул? Солнце светило? Ему стало скучно? — Он вздыхает, пытаясь сдержать разочарование. — Может, ему просто стало жаль его. Эммелин фыркает. — Да ладно тебе. Ремусу не нравится этот тон. Он оглядывается. — Не начинай, у нас тут серьезный разговор. — Что? — спрашивают Лили, смотря на них. — Что я пропустили? Эммелин выгибает бровь, но Ремус отказывается идти у нее на поводу и поджимает губы в тонкую линию. Наконец, Эммелин вздыхает и поворачивается к Лили. — Он очень хорошенький. — Нет, это неправда, — спокойно говорит Ремус. И ему плевать, что у Сайруса самые голубые глаза, что он только видел. Или темные волосы, завивающиеся у висков, ушей и плечей. Плевать, что о его скулы можно порезаться. Все, что волнует Ремуса, так это то, что он забрал у него Джеймса. Что делает его самым уродливым уебком на планете. — Джеймс не стал бы рисковать всеми вами ради отсоса, — впервые подает голос Мэри, вырывая Ремуса из мыслей. — Есть еще что-то, — просто говорит она. Ремус кивает. — Я тоже так думаю. — Не сомневаюсь. Ремус косится на Эммелин, прежде чем продолжить: — То, как Джеймс вел себя, то, как он остался… он хотел увести Сайруса из Слизерина. А лицо Сайруса, когда Эммелин предложила сдать его флоту? Это не просто богатенький лордёныш, отправившийся на приключение. Он был напуган. Слова повисают в центре комнаты, устраиваясь поудобнее, прежде чем Лили наконец вздыхают. — То есть вы говорите, — устало, — что Джеймс сидит в клетке, в столице, за нами почти наверняка гонится королевский флот, а в нашей власти сейчас беглец, который, возможно, является частью большого политического заговора? — взгляд Лили проходится по каждому в комнате. — Я ничего не упустили? — Нет, отлично суммировали, — резко говорит Эммелин. — Замечательно. Раздается стук в дверь, Мэри тут же оборачивается, выхватив кинжал. Движение настолько резкое и четкое, что Ремус даже не замечает его. — Это, наверное, Питер, — говорит он до того, как его друга прирежут. Мэри кивает, но клинок не прячет. Это Питер. И… — Ваш король женщина? Ремус стонет, задаваясь вопросом, сколько проблем им добавится, если он просто позволит Мэри перерезать Сайрусу горло. Мне жаль, Джеймс. Правда. Но у тебя отвратительный вкус, и это нечестно, что именно я страдаю от этого. Лили лишь улыбаются. — Что-то типа того. Ты, должно быть, Сайрус. — Оу, — он выпучивает свои дурацкие голубые глаза, как будто не думал, что Лили услышат его. — Да, да, мадам. — Он кланяется, и Эммелин прикрывает рот ладонью, посмеиваясь. Лили, кажется, тоже очарованы, и лишь Ремусу, по непонятной причине, противно. — Мы здесь не сторонники церемоний, — говорят Лили, наклоняя голову и оценивая парня, пока он становится ровно. Еще влажные волосы Сайруса собраны. Он снял свои бриджи и надел темные брюки — брюки Джеймса, с горечью подмечает Ремус — заправив их в ботинки, достающие ему до колен, его огромная белая рубашка так и норовит сползти с плеча. Он не. Красивый. — Скажи мне, Сайрус, — продолжают Лили. — Что именно происходит у вас с Джеймсом? — Хочу с подробностями. — Эммелин. Она фыркает, глядя на Ремуса. — Извини, больше не буду. — Сайрус? — напоминают о себе Лили. Лордёныш, как понимает Ремус, целенаправленно не смотрит на Лили, уставившись вместо этого в пол. Точнее, он не смотрит на голую грудь. Ремус почти смеется, даже странно, что он такая ханжа. — Я не… ну… мы не… — Трахались? — Эммелин. — Что! — возмущенно вскрикивает она. — Я пытаюсь помочь. Ремус закатывает глаза, а Лили отталкиваются от стола, подходя почти вплотную к Сайрусу. Они чуть ниже, но почему-то со стороны так не кажется. От Лили всегда исходила аура верховенства. Пираты не кланяются. Не опускаются на одно колено. Но если кто-то и мог бы их заставить, то это Лили. — Сайрус, — низким голосом, — Джеймс многим рискнул, чтобы ты попал на корабль. Сайрус морщится, все еще разглядывая половицы. — Я знаю, — практически шепчет он. Лили поднимает его подбородок указательным пальцем, заставляя посмотреть на них. — Скажи мне, почему. Сайрус не отвечает, но и взгляда не отводит, смотря им прямо в глаза. Ремусу кажется, будто он видит, как подрагивают мышцы на лице Сайруса, заставляя желваки ходить. И не в первый раз Ремус задается вопросом, что же прячет этот лорд. Потому что все, что он говорит, — ложь. — Мой отец, — наконец говорит он, и слова звучат слегка странно — натянуто и отрывисто. — Он бьет меня. Наступает пауза, Лили выгибают бровь. — И? Ремус, кажется, слышит, как Эммелин фыркает от смеха. — И, — продолжает Сайрус, слегка покраснев, — Джеймс предложил мне выход. Я им воспользовался. Лили продолжают скептически разглядывать его. — Ты же взрослый мужчина? Конечно, ты мог уйти от своего отца, раз он так плохо с тобой обращался. К чему вся эта, — они взмахивают рукой, — театральность? Сайрус невесело усмехается. — Я сын Советника. Его единственный сын. Так что нет, я не мог. Королевский корабль, который отправили за мной, должен послужить достаточным доказательством. Проходит еще пара секунд, прежде чем Лили отпускают его лицо. — Значит, Джеймс рискнул своей жизнью, жизнью своей команды и ближайших друзей только, чтобы спасти тебя от отцовского ремня? — Они качают головой. — Извини, но мне трудно в это поверить. Сайрус открывает рот, но Ремус опережает его. — А мне нет. Лили оборачиваются на него, выгнув бровь. — Серьезно? Он потирает солнечное сплетение. — Джеймс лучше остальных знает, каково это — оказаться не на том конце плети, — его взгляд соскальзывает на Сайруса, но потом возвращается к Лили. — Если он решил, что мог бы помочь, вряд ли бы он бросил его. — И это не значит, что Ремус поверил в историю Сайруса. Этот парень явно лжет. А вот соврал ли он еще и Джеймсу, Ремус уже не знает. Лили с секунду раздумывают, а потом кивают. — Тогда ладно. — Они поворачиваются к Мэри и ведут целый безмолвный диалог одними лишь глазами. Секунду спустя Мэри выскальзывает за дверь. Не говоря ни слова. Ремус даже не спрашивает, ему все равно не станут ничего объяснять. — Мы выпустим корабли, чтобы они следили за тем, не появится ли флот, — продолжают Лили, когда за ее спутницей закрывается дверь. — И мы также подготовим остров к битве. — А Джеймс? Они смотрят на Ремуса сочувствующим взглядом. — Как только мы раскусим план короны, то сможем начать думать над побегом. — Должно быть, Ремус кривится, потому что Лили продолжают: — С ним все будет в порядке, Ремус. С ним всегда все в порядке. Он правда хочет, чтобы люди перестали так говорить, как будто Джеймс и не человек вовсе. Как будто он не обычный мальчишка. Из плоти и крови, которая рвется, и кровоточит, и обращается в пыль, как все остальное. Но Ремусу кажется, что в этом-то и проблема. У Джеймса так хорошо получается создавать впечатление, что он больше самой жизни. Что люди забывают, что он всего лишь человек. Они не знают его так, как знает Ремус. Никто не знает. В итоге он кивает. — Ладно. — А потом: — Что с Реддлом? Лили фыркают. — Боже, кто бы мог подумать, что мы окажемся в ситуации, где он будет меньшей из наших проблем, да? Ремус натянуто улыбается. — Последние пару месяцев он сидит на юге, кошмарит Когтевран. В основном, наши корабли не трогает. Не думаю, что мы скоро с ним увидимся. Ремус кивает. — Хорошо. Спасибо за то, что… следите за ним. — Разумеется. — Лили делают шаг вперед и их взгляд слегка смягчается. — Ты выглядишь уставшим. Он смеется, потирая лицо. — Да, я… что ж. Ну, знаешь, тут… — и он не договаривает, не знает, как. Джеймс бросил его. Он бросил его. И Ремусу больно. Его живот скручивает и грудь стягивает. — Может, тебе поспать? — говорят Лили, слегка сжимая его руку. — Потом все вместе поужинаем. Он сомневается, что вообще сможет заснуть, но все равно кивает. — Да, хорошо, звучит отлично. Лили отпускают его, и он идет к двери, Эммелин и Питер следуют за ним. Сайрус вновь пытается поклониться, но Ремус хватает его за плечо и рывком поднимает. — Ебаная клоунада, — бормочет он, и Лили смеются, идя за ними. Когда Ремус спускается на первый этаж, он чувствует себя на сто лет старше, там шумно и от людей у него болит голова. А может, голова болит совсем от другого. — Эй, босс! Он поднимает голову и видит приближающуюся Доркас. — Ой, вы только посмотрите, — дразнит Эммелин. — Ну, что, Доркас, отыскала свое спасение? Доркас фыркает. — Что-то типа того. Поговорили с Лили? Ремус кивает. — Да, мы… — его слова прерываются криком, от которого кровь стынет в жилах. Его кровь стынет в жилах. Он падает на колени, когда все тело пронзает невероятная боль. Мир становится пятном вспышек. Мелькающих в фокусе и расфокусе. И когда он снова может видеть, то перед ним на полу сидит Доркас, вцепившаяся в его плечи. — Ремус? — спрашивает она. — Ремус, что… — Джеймс, — заставляет он себя произнести имя и видит, как глаза Доркас расширяются от удивления. —Это Джеймс. — Что? — ему кажется, что он слышит Сайруса, но он не видит его. — Что значит, это… Ремус не слышит окончания фразы, потому что боль возвращается. Он бы сдержал крики, если бы мог. Правда. Но ему кажется, будто его кожа плавится под его же прикосновениями. Как будто содержимое его желудка стало кислотой и разъедает его изнутри. С него стекает пот, он не может нормально дышать и его вот-вот стошнит. — Нам надо отнести его в комнату, — говорит Эммелин. — Нет, — выплевывает Ремус хриплым голосом. — Нет. Джеймс. Нам надо к Джеймсу. Нам надо… нам надо к Джеймсу. — Он не знает, что это, блять, за боль, но ничего хорошего она в себе не несет. Он пытается встать на ноги, но его трясет так сильно, что он тут же падает. К счастью, Доркас подхватывает его. — Нам надо к Джеймсу, — хнычет он в ее объятиях, мучаясь от того, что сводит каждый мускул. Ужасное чувство, и он все равно не гордится теми жалкими звуками, которые срываются с его губ. — Ремус, мы не можем, — напряженно говорит Доркас. Где-то на краю ее слов Ремус слышит притаившийся страх. — Нам плыть несколько дней, а ты даже стоять не можешь. — Мы не должны были бросать его. Мы не должны были уплывать. Блять. Блять. Когда Ремуса пронзает новой вспышкой боли, мир перед глазами Ремуса становится сплошным белым. Ярким и обжигающим. А потом, почти так же быстро, он становится черным. Мне жаль, всхлипом проскакивает последняя мысль. Джеймс, мне так жаль. Часть III Регулус Регулус стоит перед портретом своего отца. Он почти уверен, что собирался что-то сделать, но… У его отца много портретов, этот — более старый, отнесенный в случайный коридор, в котором он может неожиданно напасть на Регулуса. Этот дворец полон призраков в витиеватых рамах. На этом портрете его отец молод, может быть, старше Регулуса, но только не на много. Он напоминает Сириуса — длинные волосы, темные глаза, улыбка, прячущаяся в уголке рта. Он выглядит как человек, который точно знает, что делает. — Мне жаль, — находит в себе силы сказать Регулус. — Так не должно быть, мы должны были быть готовы. Ты сделал все правильно, дал нам все необходимое, мы должны были справиться. — Он сглатывает, горло сдавливает болезненный спазм. — Мне так жаль. Но я… я обещаю, что буду бороться, хорошо? Я не позволю им просто так забрать все, что ты построил. Я сохраню все. Я верну Сириуса. Я все исправлю. Серые глаза отца смотрят на него, и Регулус думает, что отдал бы все на свете, чтобы услышать его голос. Чтобы почувствовать большую руку отца на своем плече. В том, что Орион обо всем позаботится, можно было не сомневаться. Крик проносится по коридорам, и Регулус с замиранием сердца бросается в его сторону. Его отголоски эхом разносятся по пустому пространству, растворяясь в вышине дворцовых потолков. Далекий и мучительный крик. На мгновение Регулус замирает в оцепенении, пока не слышит его снова. Поттер. Должно быть, это Поттер. Они отдали его Грейбэку. Регулус делает шаг вперед и колеблется. Что именно он собирается сделать? Остановить его? Зачем? Поттер почти наверняка знает, где находится Сириус, и, вполне вероятно, именно из-за него тот вообще исчез. Так что пусть кричит. Если это означает, что Регулус вернет своего брата, то оно того стоит. И все же. Когда крик раздается снова, Регулус вздрагивает. Звук ужасен, как будто кто-то проводит гвоздями по костям. Он снова делает шаг вперед, стиснув зубы. Может быть, ему стоит отправиться кататься верхом, выбраться из дворца. Тогда ему не придется слышать этот звук. Не придется думать об этом. Сириус никогда не простит тебе этого, — шепчет ноющий голос в его голове. Руки Регулуса сжимаются в кулаки. Глупо думать об этом. В конце концов, они делают это ради Сириуса. Еще один крик. Он снова вздрагивает, зажмуривая глаза. Блять. — Блять. Он двигается с места, уперев руки в бока, не обращая внимания ни на кого из встречающихся ему по пути, направляясь к подземельям, прекрасно понимая, что за ним следит стража, приставленная к нему матерью и Северусом. После похищения Сириуса они больше не рискуют. К счастью, это Забини. Она ему нравится. — Вы считаете это разумным, милорд? — спрашивает она, когда они начинают спускаться по лестнице. Регулус хмыкает. — Нет. Ни капельки. Внизу темно и холодно, освещение обеспечивают лишь редкие факелы. Дверь в камеру Джеймса распахнута настежь, криков уже не слышно. Но раздаются звуки потише. Стоны. Мычание. — Ваше Величество. — Глаза Грейбека сверкают в приглушенном свете, когда Регулус появляется перед ним. Мучитель отходит от своей жертвы, чтобы поклониться, и этот жест кажется сюрреалистичным в этих стенах. Такие изысканные манеры перед лицом такого гротескного варварства. — Вы пришли посмотреть? — В руке у него кочерга, конец которой светится бело-красным светом. Поттер подвешен за запястья к крюку в центре камеры. Его торс обнажен, несколько красных ожогов покрывают живот, кровь пропитала верхнюю часть брюк. Но это не самое шокирующее зрелище. Грудь Поттера покрыта паутиной больших и рельефных шрамов, Регулус никогда не видел ничего подобного. Выглядит так, будто кто-то пытался вырвать сердце из его груди. Грейбек снова делает шаг вперед с поднятой кочергой. — Достаточно, Фенрир, — говорит Регулус, гордясь тем, что его голос звучит твердо, потому что сам он не чувствует себя уверенным. Грейбек — крупный мужчина, широкоплечий, с темными вьющимися волосами, стянутыми в хвост на затылке. Он смотрит на Регулуса как на шута. — Ваша мать и Советник ясно дали понять, что я должен продолжать, пока он не сообщит местонахождение вашего брата, — и затем, с усмешкой: — милорд. Регулус не отступает. — Да, но, как видите, он без сознания, — указывает он в сторону пирата, чья голова покоится на груди. Его глаза закрыты. — Так что я сомневаюсь, что сегодня вы сможете чего-то от него добиться. Грейбек только усмехается. — Не бойтесь, Ваше Величество, я его легко разбужу. — Он снова делает шаг вперед. — Я сказал остановиться, — категорически повторяет Регулус. — Я — твой правитель, а не моя мать или Советник. Если ты не опустишь кочергу и немедленно не уберешься с моих глаз, я арестую тебя за измену. Ему кажется, что он слышит, как позади него Забини издает пораженный вздох. Глаза Грейбэка сужаются. — Это опрометчиво, милорд, у меня большой опыт в этом деле, и я могу поклясться, что вот-вот наступит решающий момент. Если мы хотим найти вашего брата, мы не должны останавливаться. — По его лицу ползет нездоровая усмешка, когда он оглядывает Регулуса с ног до головы. — Вы ведь хотите найти брата, не так ли? — Его руки покрыты запекшейся кровью. Регулус не заметил этого раньше. Его желудок сжимается. — Пошел. Вон. Грейбек поднимает руки, позволяя кочерге резко упасть на землю, и показывает ладони Регулусу. — Как пожелаете, милорд, — Регулус не может не заметить спрятанное в этих словах рычание. Ему стоит большого труда заставить себя остаться на месте, пока Грейбек идет в его сторону, протискиваясь к выходу. Заставить себя не отшатнуться. Он продолжает стоять на месте, прислушиваясь к удаляющимся шагам мужчины, и не чувствует себя в безопасности до тех пор, пока они вовсе не утихают. — Забини, — говорит Регулус, Джеймс все еще не пришел в себя. Все его тело покрывают пот, ссадины и кровь. По мере того как Регулус приближается к нему, в воздухе ощущается резкий запах горелой кожи. — Принеси мне ведро тёплой воды и чистую тряпку. — Он не отрывает взгляда от парня. — А потом позови мою кузину, пусть принесет все, что у нее есть для лечения ожогов. — Да, Ваше Высочество. Сморщившись, Регулус обхватывает Поттера за талию, заставляя себя проглотить желчь, подступившую к горлу от ощущения горячей и липкой крови. Как можно аккуратнее он снимает юношу с крюка. Поттер недовольно хрипит, когда Регулус перекидыает его на плечо, и Блэк замечает, что шрамы есть не только на груди Поттера. Его спина также покрыта шрамами. Хотя эти были Регулусу знакомы. Он уже видел подобные. Кто-то порол Поттера. И, судя по всему, очень сильно. С некоторым трудом принц переносит его на койку, поставленную вдоль стенки камеры, укладывая его как можно аккуратнее. — Вот, милорд, — говорит Забини, возвращаясь, и ставит рядом с ним небольшое ведерко. Регулус одаривает ее натянутой улыбкой. — Спасибо. Она кивает, настороженно глядя на Поттера. — Вы уверены, что хотите остаться с ним наедине? Регулус почти смеется, хотя все его тело дрожит. — Не думаю, что в таком состоянии он представляет для меня большую опасность. — Несмотря на это, она задерживается еще на мгновение, прежде чем кивнуть. — Хорошо, я скоро вернусь, мой господин. — И, верная своему слову, она практически бегом покидает камеру. Когда Регулус остается один, он почти жалеет, что сказал ей уйти. Его кожа покрывается мурашками от вида кровавого месива, лежащего на койке перед ним. Регулус заставляет себя сделать глубокий вдох. Затем еще один. В конце концов, он опускается на колени и достает тряпку из ведра. Он осторожно промывает открытые раны на животе Поттера. Юноша шипит, вздрагивает, что-то бормочет, не открывая глаз. Сначала это просто звуки. Ничего отчетливого. Но потом… — Ремус. Регулус поднимает глаза на напряженное обеспокоенное лицо. — Ремус, Ремус. Прости меня. Прости меня. Ремус. Регулус не имеет ни малейшего представления о том, кто такой Ремус, но почему-то все равно находит в себе силы сказать: — Все в порядке. Теперь все в порядке. Поттер его не слышит. Дергается. Слова снова сливаются в неразличимые звуки. Регулус возвращается к протиранию, вода в ведре рядом с ним медленно становится розовой. Он изо всех сил старается не думать об этом. О том, что покрывает его руки. Регулус водит пальцами по бугоркам шрамов, и каким-то образом, не задумываясь, обнаруживает, что исследует их. Кажется, шрамы расходятся от грудной клетки, там, где они наиболее глубокие и безобразные. Забыв о тряпке, Регулус проводит кончиками пальцев по линиям от одного конца грудной клетки к другому. — Впечатляюще, да? Регулус резко отдергивает руку, и от испуга падает с колен на пятую точку. Поттер смотрит на него, выглядя в равной степени позабавленным и измученным. — Ну же, не останавливайся из-за меня. — Регулус едва узнает его голос. — Это было приятно. Несколько мгновений он просто смотрит на него, прежде чем взять себя в руки и снова опуститься на колени. — Прошу прощения, — наконец произносит он, понимая, что его щеки залила краска. — Это было… некрасиво с моей стороны. Джеймс усмехается. — Как скажешь. Наступает тишина, и глаза Поттера снова закрываются. Регулус должен дать ему отдохнуть. И все же… — Откуда они у тебя? — спрашивает он, заставив его открыть глаза. Он показывает на грудь Джеймса. — Я никогда… ну… я никогда не видел ничего подобного. Слабая улыбка растягивает губы Поттера. — Это сложно, — и затем: — Сомневаюсь, что ты мне поверишь, даже если я тебе расскажу. — Он говорит медленно, с большим трудом. — А на спине? — не отступает Регулус. — Шрамы на спине вызваны тем же самым или… Выражение лица Поттера меняется, насмешка исчезает, как слабое пламя. — Нет, — отвечает он с напряжением в голосе. — Они другие. Он больше ничего не говорит, и что-то в его тоне подсказывает Регулусу, что не стоит его об этом спрашивать. Хотя его не покидает любопытство. Он никогда раньше не видел настолько изуродованного тела. Его собственная кожа почти идеальна, за исключением небольшого шрама на колене. Он упал с лошади, когда ему было десять. С ними были люди — слуги, охранники — но Сириус был единственным, кто подхватил Регулуса на руки, вытирая ему слезы. Он настоял на том, чтобы на обратном пути во дворец они сели на одну лошадь. Регулус почти чувствовал это сейчас. Чувство безопасности от того, что старший брат обнимает его. — Кто такой Ремус? — спрашивает он Поттера, пытаясь отвлечься от нарастающей в груди боли. Поттер моргает. — Ремус? Почему ты спрашиваешь? — Ты… — Регулус неопределенно машет рукой в сторону пирата. — Ты все время произносил это имя. До этого. Говорил, что сожалеешь. Поттер смотрит на него с минуту, после чего его глаза устремляются к потолку. Сначала Регулус думает, что он ничего не ответит, как: — Он… я имею в виду… ну… — Улыбка снова касается его губ. — Он мой Ремус, я полагаю. — Твой Ремус? — саркастично повторяет Регулус. — Это абсолютно ничего не объясняет. Поттер смеется, хотя в его нынешнем состоянии смех больше походит на кашель. — Может быть, для тебя. — Он делает минутную паузу и добавляет: — Я не думаю, что есть подходящее слово. Для него. Для нас. Это не… это… сложно. — Все, что касается тебя, кажется таковым. Поттер смеется. — Да, это так. — Регулус уверен, что на этом разговор окончен, но тут на лице Поттера появляется задумчивое выражение. — Возможно, филтатос. Наверное, это то, что может нас описать. Думаю, это ему подходит. Моему Ремусу. Регулус не отводит от него глаз.        — Это значит… — Я знаю, что это значит, — огрызается он, возможно, излишне обороняясь. — Я принц, думаешь, я не знаю греческого? Поттер издаёт ещё один болезненный смешок, и Регулус жалеет, что не попросил Забини принести что-нибудь попить. — Справедливо, я полагаю. — Откуда, черт возьми, ты знаешь греческий? Поттер всё ещё смотрит в потолок, его рука проделывает тот же путь, что и рука Регулуса — движется вверх и вниз по груди. Проводит по шрамам. — Мой отец, — наконец-то говорит он. — Он любил читать. Хотел, чтобы и я научился. Что удивляет Регулуса. — Твой отец умел читать? Джеймс ухмыляется. — Да, он был очень хорошо образован. Регулус обводит его взглядом, в поисках того, что он мог упустить. Почему сын образованного человека бегает по улицам в качестве беззаконного пирата? — Где сейчас твой отец? — спрашивает он. Выражение лица Поттера снова искажется болью. — Мертв, — без церемоний произносит он, отчего в груди Регулуса что-то надламывается. Ох. — Мой тоже, — тупо отвечает он. Поттер поворачивает к нему голову, их глаза встречаются. — Ну, ты только посмотри, — хрипит он. — А я-то думал, что у нас нет ничего общего. Нет. Непрошеный трепет жалит его сердце. Регулус тоже не мог даже подумать об этом.