No wounds but yours

Нора пахнет корицей, горящими поленьями, и каждый шаг от порога вглубь постройки Джинни убеждает себя, что соскучилась. Может, так и есть. Может, она правда скучала по тому, как помнит это место из детства, когда оно ещё было единственным известным мирком. Не самым радужным, конечно, и совершенно определённо тем самым, из которого она мечтала сбежать. Думать об этом в Рождество как-то не по-праздничному. Мама суетится у плиты и одновременно успевает помешивать содержимое трёх кастрюль и проверить духовку. Всё это, пока Джин не успевает даже моргнуть — привычно и совсем как раньше. Молли Уизли темпов не сбавляет, думается Джинни, и она надеется, что в этот раз тесто не подгорит. Дальше следует обязательный ритуал: расцеловать единственную дочь в обе щеки так, что от помады остаются яркие следы. Джин немедленно вытирает их салфеткой — а не рукавом, и это должно срочно подчеркнуть её приобретённую инородность, обучение каким-никаким, но манерам, и ту самую грань между успехом и... Она, конечно, никогда не чувствовала себя комфортно в светском обществе, но в обществе противоположном светскому — тоже перестала. Так или иначе, Джин сейчас гораздо ближе к Лондонскому бомонду, чем к простым радостям жизни посреди нихуя, и это не может не добавлять ей личной гордости и капельки снобизма. — Ты страшно худая! — недовольно цокает мама тем самым тоном, в котором поровну тревоги и претензии. — Я просто в форме, — спешит поправить Джин. — Это одно и то же, детка. Нет, думается младшей из Уизли, разумеется, это не одно и то же. Но проще закатить глаза и запоздало чмокнуть в ответ, заканчивая разговор. Канун Рождества, и сейчас у неё есть уникальный шанс проставиться за все пропущенные сборища, которые она собирается не-посетить в ближайшие несколько месяцев. То, что они ужинают двадцать четвёртого, а не двадцать пятого, тоже праздничности не добавляет, несмотря на украшенный игрушками дом. Кажется, они все притворяются — как будто поздравляют именинника на месяц раньше. Формально праздник только завтра, но в Норе сегодня ожидается слишком много гостей, чтобы совместить все их планы в настоящий рождественский день. Чарли вовсе не приедет, он никогда не приезжает — драконы не знают выходных. Билл и Флёр должны появиться чуть позже и уйти чуть раньше, завтра у них свои «семейные планы». Гарри, как всем громко поведал Рон, сначала заглянет к Брустверам с работы, а потом прибудет сюда. Но на ночь тоже не останется — Поттеры неизменно отмечают день Рождества в узком кругу, и раз Сириус в разъездах, младшему Поттеру на пару с другим отцовским приятелем придётся компенсировать папину скуку. Рон вроде бы тоже завтра с Поттерами, оттого наверно мама и заставила Гарри тащиться в такую даль днём раньше. В целом, это честный обмен сыновьями. Джинни как раз заканчивает на ходу перебирать в голове список гостей, включая папиных коллег, и ужасаться оному, когда самый младший из её старших братьев обнаруживается в гостиной с кружкой чая. Они обмениваются милым «ну привет», «как дела во Вредилках» вместо скучного вопроса про мракоборческий отдел и «вот сама у близнецов и спрашивай». Всё это ровно до того момента, пока Джинни за изголовьем мягкого пуфа не замечает новый Ронов шарф. Сине-золотой, знаменитые цвета Пушек Педдл. — Рон. — Она надеется, что вложила в этот односложный звук всё своё искренне отвращение. — Что? — Обладатель еще большего числа веснушек, чем у неё самой, делает вид, что не понимает. — Ты серьёзно надел эту тряпку в Рождество? Когда я здесь? — Ты надела форму Гарпий на День рождения Королевы. Мерлин, он над ней издевается. — Это вообще не праздник, и тогда я приехала прямо с игры. — Прости, но на тебе была эмблема и это был семейный обед. У меня на работе двух совпадений хватает, чтобы усмотреть злой умысел. И дать мне право надеть шарф на Рождество, потому что... — Ме-ерлин, какой ты стал душный... мы не на твоей важной работе! Мама кричит что-то из кухни и они оба на секунду замолкают, но Рон тут же с достоинством поправляет шарф. Джинни плюхается в кресло подальше, иначе она кого-то ударит. Рональд всегда был достаточно сообразительным, чтобы стать крутым аврором, но это нисколько не умаляло его врожденную упёртость. — Если вдруг ты не заметил, в этом сезоне я выбила их в первом же матче, — Джин причется за книгой, которую берёт с ближайшей полки, и ворчит уже себе под нос, — Как вообще можно годами болеть за аутсайдеров, когда твоя родная сестра в шаге от... — Джинкси-и-и! Фред и Джордж появляются из воздуха — с похожими ухмылками и общей целью заставить всех присутствующих в гостиной заработать остановку сердца. И, конечно же, запасом вопросов. Джинни знает весь арсенал наизусть, но каждый раз неизменно попадается в ловушку, крепко сплетённую их хитрости, беспардонности и вседозволенности: как и положено самым весёлым представителям семейства. — Слышали, слышали, — Фред обнимает её с одной стороны, Джордж с другой, и Джин на секунду тонет в шерстяных свитерах и запахе хвои, — Головокружительная половина сезона! — «Охотница Гарпий скоро побьёт личный рекорд!» — «Джиневра Уизли в сборной Британии через пару лет?» — «Гордость Гвеног Джонс?»... Наверное, тот вопросительный знак очень бесил? Как думаешь, Фред? — Мой любимый... как же он там... «Шон Блэквуд верит в женский квиддич!». Сильно! — А вот что именно ему нравится в женском квиддиче... — ... читайте на развороте! — газетное клише, произнесённое уже хором, сменяется громким смехом. — Вы закончили? — Джин без особого энтузиазма выбирается из двух пар длиннющих рук и кивает в сторону Рональда, недовольно пыхтящего на том же пуфе. — Хотя, давайте погромче самый первый, а то не все услышали. — Он безнадёжен с тех пор, как решил работать на Министерство, а не помогать нам с настоящим важным делом, — констатирует Фред, прежде чем проскользнуть за спину младшего брата и хлам растрепать его волосы, — Дарить людям радость! — Оказывается, дорогая сестрёнка, — Джордж подхватывает, и знаками направляет руки своего близнеца под недовольные ругательства младшего брата, — Плохой вкус не лечится. Мы бросили попытки и тебе советуем. — Я всё слышу! Пусть Рон работает там, где хочет! И болеет за команды тоже! — Да, мам, — унисон эхом перекатывается в сторону кухни. — А ты, — Фред заканчивает творчески корректировать причёску Рона, и после громкого шлепка по собственной руке возвращается к Джинни, пока Джордж вытаскивает из кармана что-то, подозрительно напоминающее сложенную газетную страницу. — Расскажи-ка нам про себя.

Ну нет, и ту статью тоже?

Разумеется, Джинни знает, что в той газетке — она двухнедельной давности. — Не смейте, — Джинни вертит головой от стенки к стенке в попытках найти хоть какой-то повод сменить тему. Чего это она, правда? В конце концов, ей совсем не о чем переживать, у неё с персонажем этой статьи вполне определённый статус, никаких границ они не перешли, а значит Джин вполне уверенно сможет отбиться от двух копий одного древнего зла. Но, кажется, на лице у нее сейчас написано другое: она находит свои глаза вцепившимися в Рона — собственная мимика решила предать её и позорно взмолиться о помощи там, откуда никакой поддержки в её сторону точно не поступит.

Блядство.

— Я бы выручил, честно, — Рональд, ожидаемо, совсем не звучит так, словно планирует выручать, — Понимаешь, слишком занят. Болею за аутсайдеров!

Спасибо, Рон.

— Я тебе это припомню. — Джин недовольно фыркает и даже возвращает самообладание, но близнецы уже угрожающе удобно устроились на большом диване. — «Малфой-младший в ложе Гарпий». Какая маленькая заметка для такой жирной новости. Как думаешь, Джордж? — Не знал, что на поле можно с животными, — растянуто отвечает точная копия Фреда, жутко собой довольная. — Он консультант команды, — пытается перебить Джинни, — И мы не кидаем в коллег оскорблени... — Он придурок конченый, — подаёт голос Рон, — Я на сто процентов уверен, что он говнюком и остался. Но его мало кто слушает, Джорджу с Фредом едва ли нужна помощь в выдумывании колких фраз о Драко Малфое. Этот бой она ведёт с семи лет, на все возможные темы и во всех мыслимых выражениях: в Норе всё такое же, как всегда — и стены, и запахи, и люди. — Тут пишут, что он ну о-очень внимательно смотрел на поле, — Джордж играет бровями, но Джин этого не замечает, не дождутся, — На кого смотрел? — Он смотрел матч. Он консультант, мать его, команды! — Джиневра, слова! Но сейчас отвечать маме она не планирует, и это лучшая реакция из возможных — иначе она вспыхнет. Среди всех здесь присутствующий только ей продолжают прилетать замечания за брань, и к двадцати трём годам это перестало бесить и начало драконить. — Конечно, — соглашается Фред с таким видом, будто она сказала что-то невероятно смешное, — Матч. — А я вот поспрашивал, по своим каналам, — Джордж с заговорщицким видом подминает подушку под локти, — Говорят, Хорёк сейчас нелюдимый. А я-то думал он кутёжник. — Был бы громким, мы бы хоть раз увидели его лицом в канаве где-то на Косой. — Я видел там его дружков, но самого Малфоя, кстати... — Ну хватит! — Джинни вдруг находит в себе не только силы на спор, но и отчаянное желание закончить обсуждение человека, которого никто в этой комнате по-настоящему не знает. Наверное, даже она сама. — Хотите что-то узнать, просто спросите у меня. — У-ооу, а Джинкси-то разозлилась! Близнецы одинаково медленно расплываются в совершенно разных ухмылках, а после первый протягивает второму серебряный сикль. — Серьёзно, всего на сикль спорили? — Джин одновременно смешно и не очень. — Обижаешь, сестрёнка, — к сиклю добавляется ещё два золотых галеона, — Я поднял ставки пять минут назад. — Как вы... — Рон всем своим видом демонстрирует недоумение, и Джинни сейчас не может к нему не присоединиться. Пять минут назад они лохматили его волосы, и только одному Мерлину известно, когда успели обновить своё идиотское пари. — Вот поэтому из тебя бы вышел хреновый бизнесмен, Рон, — Фред ничуть не расстроен потерей денег, но теперь его взгляд в сторону Джинни становится особенно въедливым, — Не разбираешься ты в людях. — Да, мы вот с Фредди антропооптимисты. Особенно когда над исправлением полгода работает Джинкси. Ну, признавайся, сколько летучемышиных сглазов ты запустила прежде, чем вы там все передружились? Младшая из Уизли давно забросила попытки понять, кто и в какой момент отсыпал им навыки прорицания, потому что общую обстановку они вновь оценили верно. За исключением маленькой детали... — Ни одного. И вообще, чтоб вы знали, я ходила с ним на свидание, — на голубом глазу выпаливает Джинни и натягивает всё собранное безразличие на лицо так, что невозможно понять: всерьёз она или нет. Повисает многозначительная пауза, а синхронно расширившиеся глаза Джин тут же хочет запечатлеть на колдокамеру — когда ещё такое увидишь. Джордж вдруг теряет всю свою прыть и долго смотрит куда-то сквозь неё, а Фред краснеет так, как Джин никогда в жизни не видела чтобы он краснел. — Ну ты тоже не перегибай... — Мерлин, ну мы же просто хернёй страдали... Рон отходит быстрее всех, и также быстрее всех делает очевидный вывод: Джинни решила загнать засранцев в ступор и переиграть на их же поле. — Ха, а ты их сделала! Но шарф я всё равно не сниму. Фред с Джорджем нервно прыскают со смеха, и когда самообладание к ним возвращается — молча кивают Джин в знак почёта и бесконечного уважения. — Туше́. Но ты больше так не шути. Кажется, сражение окончено. Два часа ожидания, пока соберутся другие гости, тянутся невыносимо. Бурные обсуждения нового антимагического порошка из Малайзии, который появился в ассортименте вполне конкретного магазина в Косом переулке, быстро начинают утомлять. Особенно когда подтянувшийся к дивану Перси невзначай интересуется, легально ли его вообще сюда завезли. Джин бессмысленных и ни к чему не ведущих перепалок хватает и в раздевалке в Холихэде, и наедине с Малфоем. Да-да, с ним. Она даже не пугается мысли о том, что с ним сейчас было бы гораздо уютнее, чем в родном доме со своей огромной семьёй. Она уже начинает откровенно скучать, когда с работы возвращается папа, а с ним — пара тучных мужчин, которых Джин лично видела только в детстве. Отец, как и Молли, так сильно рад её видеть, что позвоночник похрустывает от крепких объятий. Конечно же, он целует её в щёку, и конечно же, спрашивает, как у неё дела. Джинни тепло и благодарно, но не спокойно — это чувство легко узнаваемо, домом Нора больше не ощущается. Дом — её новая квартира на Кэмли или апартаменты на арене — и, боги, как было бы хорошо сбежать туда на эту ночь. Когда все, наконец, в сборе, ужин течёт, как приторная патока со взрывной карамелью — неспешно и шумно. На столе очень много еды, в гостиной очень-очень тесно, Фред перебивает Перси, Перси — Джорджа, а Джордж неизменно зыркает на Джин через весь стол и постукавает пальцами по нагрудному карману, за которым в подкладке жакета всё ещё прячется та самая газета с Малфоем на пятой странице. Обстановка вокруг не сильно помогает: Билл с периодичностью в полчаса нежно целует Флёр в висок, и они оба выглядят так, будто уже мысленно уехали куда-то следующим утром. Эта тактильная забота призвана извиниться перед красавицей-вейлой за весь этот рассогласованный оркестр, и Джинни впервые в жизни считает их действительно милой парой, возможно даже немного завидует. А в половине девятого появляется Гарри Поттер. Они перекидываются уважительными кивками, а потом он с такой лёгкостью вливается в атмосферу Норы, что Джинни теперь завидует и ему тоже. Сама она редко отвечает на вопросы, исправно подливает себе вина, которое захватила из дома, и кивает, когда нужно. И всё время думает только об одном: как сильно хочется начать следующий год где-то в другом месте. Когда горячее уже съедено, приходит время десерта и маршрут маминой беготни сменяется со «стол-кухня» на «стол-буфет». Джин этим нагло пользуется: наблюдать за тем, как горы посуды моют себя сами интереснее, чем слушать горячий спор Перси и Рона по поводу этичности половины товаров во «Всевозможных вредилках» под гогот близнецов, которым сама постановка вопросов кажется невероятно смешной. Хотя, в этом Джин с ними согласна. Возможно, она просто еще слишком молода для семейных ужинов, и через пару лет будет с таким же энтузиазмом чередовать ножку индейки с очередной шуткой. Она отвлекается от самопенящейся щётки, когда слышит чьи-то шаги, и только что отпитый глоток вина едва не вырывается обратно. — Привет, Джин. Ну да, наивно было полагать, что никто её не потревожит. — Ну здравствуй, Гарри Поттер, — Джин надеется, что это прозвучало в равной степени иронично и дружелюбно, потому что сама не уверена, какую интонацию туда вкладывала, — Видимо, больше бегать не смогу. — Ты могла вообще не бегать, — Гарри посмеивается и сияет изнутри, как в день их первой встречи. — Я же вроде, ну, нормальный. Как в одном человеке может быть столько света, Джин не могла постичь в школе и не может постичь сейчас. Повисает неловкая тишина и в ней помещаются сразу несколько лет, прошедших с их последнего разговора. — У вас отличная половина сезона, — Гарри бросает ей крепкую соломинку, подражая совсем другому человеку и собственному однокурснику, разве что цвет волос другой. Нет, — осекается Джинни, — всё другое. В Малфое совсем нет такого света. Если подумать, в нём нет почти ничего от всех тех качеств, которые когда-то нравились ей в человеке напротив. В нём нечто совершенно иное. — Да, начали мы хорошо. Но рано расслабляться, самая важная часть сезона ещё впереди, — Джинни смотрит на него очень внимательно, как будто на самом деле и не было никакой неловкости. Может быть, она и правда сама себе её придумала. — Но ты же готова? — Разумеется, я готова. Гарри мягко кивает. Джин вглядывается в знакомый профиль, смотрит на неизменные очки, вечно взъерошенное гнездо на голове, которое всегда придавало бывшему ловцу Гриффиндора его шарм — и вдруг хочет прямо в эту секунду, чтобы Гарри Поттер стал очень-очень счастливым. Бывают ведь люди, за которых ты просто болеешь в жизни, как за команду на поле? Видит Мерлин, Джин болела за Гарри, а Гарри, наверное, — за неё, только счет на их общем табло всегда относился к разным дисциплинам. Она поняла это ещё в школе, а Гарри, возможно, даже мог её переубедить. Но он не спорил, если уж она решала твёрдо, — это было его лучшее и худшее качество одновременно. Даже сама Джинни успела мимолётно передумать, когда пьяная вхлам полезла к нему целоваться в душном лондонском баре. Забавно, тогда они отмечали точно такое же Рождество, как завтра. У неё даже оправдание есть — ей было невыносимо одиноко в тот вечер. Нынешний состав Гарпий только устанавливался и учился играть, как единый организм, и Джин буквально жила на поле. Вспоминать стыдно, но в минуты слабости она представляла солнечное лицо Мальчика в круглых очках, которого оставила в школьной жизни, и вроде как даже воображала: а что, если бы он был рядом? Наверное, в тот хреновый вечер всеобщая рождественская лихорадка довела её до такого раздражения, что она совершенно забыла проконтролировать алкогольную норму. Итог — Джинни в самом жалком из видов пытается поцеловать Гарри Поттера после короткого обмена приветствиями в коридоре случайного бара. Она предпочитает думать, что это злая зелёная фея прилетела к ней в тот час и убедила, что это судьба. Прошло почти четыре года, а Вэл до сих пор припоминает. Джинни тоже — по правде говоря, на утро ей было гораздо хуже от этой неловкой сцены, чем от литров выпитого. Она не смогла бы воспроизвести всё в деталях, оно и к лучшему, но неизменно чётким осталось липкое чувство стыда и тихое «Не надо, Джин. Ты же потом пожалеешь, а я спать перестану нормально. И сдалось оно тебе?» Даже тогда он звучал добро. Меньше всего на свете ей хотелось кого-то мучать, и лезть к Гарри было жестоко. Джинни жестокой не была, по крайней мере старалась не быть. И тем не менее — никогда не светилась так, как светится он. Возможно, Гарри самый лучший человек, которого она знает — и ему невозможно соответствовать. Такого, как он, нужно любить без остатка, без оглядки на чемпионские титулы и свободу, а Джинни так не умеет. В ней всегда будет что-то неидеальное, о чем никогда не спросил бы Поттер, и о чём она сама никогда не забудет. Это делает Джин гораздо ближе совсем к другому человеку. Иногда она думает: а если бы Гарри Поттер тогда правда её поцеловал? Если бы использовал выпавший шанс? Наверное, они продержались бы пару месяцев, а потом она разбила бы ему сердце. — Я очень рад за тебя, — он вытаскивает её из собственной головы и возвращает в реальность. И говорит при этом так во-взрослому и играючи, словно ни капли обиды не накопилось за эти годы, и ни капли задорного мальчика не исчезло под рутиной прожитых лет. Джин ему благодарна — одной колючей ношей в собственных воспоминаниях меньше. — Спасибо тебе. Они говорят недолго, в основном про квиддич, Шона Блэквуда и сезон в целом. Джин вспоминает, почему была так близка с Гарри в школе, и вполне искренне ностальгирует по долгим разработкам стратегии у камина, когда охлаждает очередной бокал с толстыми стенками. И честно себе признаётся: всё это совершенно не то. Согласия во мнениях не такие неожиданные и не такие приятные. Расхождения во взглядах — не такие спорные и уж точно не способны разогреть румянец на щеках. Правота без торжества, спор без запала — весь этот разговор просто подлечивает её совсем разошедшуюся колею от пребывания в Норе: теперь здесь определённо будет приятнее, по крайней мере чай она выпьет со спокойной душой. Но на большее он не способен. Всё же они с Гарри слишком похожи там, где лучше бы отличаться, и слишком разные там, где нужно совпасть для успеха. Воображение Джинни вдруг захватывает совершенно другая, более откровенная мысль, и перед глазами встаёт бесчисленное множество вечеров, начиная с промозглого сентября, в которые ей было по-настоящему весело — и неоспоримое большинство из них проходили за точно такими же беседами о её любимой игре. Ну ладно, не прямо точно такими же. Джин даже не пытается сделать вид, что не поняла причину. И едва слышно хихикает, разрешая себе придурковатую улыбку осознания: кроме Драко Малфоя никто не способен обсудить с ней квиддич так, чтобы она ни разу не зевнула. — Пойдем, а то чай? — Гарри умудряется закончить их побег на кухню так, что никакого неловкого осадка не остаётся. Эта суперсила очень похожа на малфоевскую, вот только Джин точно знает: Гарри старается так для всех, Драко — на хую вертел чужую неловкость, кроме её собственной.

Приятно.

Стук предателя-сердца в груди перекидывается на голову, и она слышит пульс прямо у себя в висках. Придумывать способы отвлечься не приходится — чай появляется в центре стола в большом горячем графине по щелчку маминых пальцев. Молли левитирует последние чашки проворно и быстро, наверное, чтобы никто слишком рано не смылся по углам — такая вот это работа, собирать вместе огромную семью, которая норовит горохом рассыпаться по дому. — Ты хотя бы посиди с нами, — почти умоляет её Молли, кивая на пирог перед носом, — всё вечно на своих играх да в Лондоне... — Сижу же, — Джинни честно делает вид, что ей стыдно за собственную пропащесть, — Вон, целая кружка доказательств. А пирог я возьму с собой, пару кусочков, ладно? Она улыбается и кипяток, который мама отказывается разбавлять холодной водой вот уже четверть века, обжигает рот. В каком-то смысле это даже возвращает Джинни терпение — она использует легкую травму нёба, чтобы сидеть в тишине. Гарри уже во всю рассказывает про Аврорат и новый набор стажёров, папа смеётся невпопад, но с огромным энтузиазмом, а Перси пытается вставить реплику про регламент обучения. Его моментально перекрикивает Фред и всё это снова звучит тепло и утомительно — как сюжет старой книги, который она знает наизусть. Первым «падает» один из папиных коллег — тот самый с седыми висками, чьё имя она упорно путает с названием редкого дерева. К девяти он уже теряется в тостах, к десяти — в собственных ногах, а к одиннадцати его не спасает даже третья кружка крепкого чёрного, и Молли озабоченно шепчет Артуру на ухо: — Его надо уложить. До Честера он не доберётся. Отец в ответ на это многозначительно осматривает гостиную и обречённо кивает в сторону лестницы: — Положим в комнату Джинни. Всё равно пустует. — Джинни сегодня хотела с ночёвкой, — лицо мамы сияет надеждой: накормить с утра блинчиками, попросить помощи с разбором прядильных клубков, выпить чаю на крыльце. Все эти фантазии прямо сейчас исчезают одна за другой из воображения Молли, но Джинни замечает только одно — возможность! — Милая?

Неужели, неужели Мерлин её услышал!

— Мм? — Уходит довольно много сил на то, чтобы прикинуться не-подслушивающей весь этот разговор, — Вообще я не против уступить, я честно не расстроюсь. Не расстроится она, разумеется. Сдержать бы восторженные ладоши, готовые неистово биться в победном хлопке. Молли явно недовольна, но после короткого недоброго «зырка» в сторону папы, она смягчается и, кажется, на секунду даже всё понимает. Когда несчастного коллегу, наполовину под руки, наполовину на левитации, тащат наверх, внизу образуется крохотный карман тишины. Все заняты чем-то своим, и именно в таком зазоре между чужими заботами Джинни решает использовать предоставившийся шанс. Она ловит мамин взгляд: — Но я тогда скоро пойду, ладно? Я много вина выпила, и раз я все-таки сегодня домой, то лучше чтобы я смогла членораздельно назвать контрольную точку. Ей и правда предстоит чуть более долгий путь, чем она привыкла. Гораздо чаще Джин использует оборудованные точки для трансгрессии, а не камины, но в преддверие Рождества аппарационные узлы могут привлечь слишком много внимания магглов, наводнивших улицы, и Министерство закрывает их на пару дней. Не беда, Джинни и так доберётся. — Уже? — в голосе Молли и обида, и тревога, и привычка бороться с неизбежным. Джин жалеет, что не выждала еще минут двадцать, чтобы её побег не выглядел уж слишком спешным. — У нас завтра встреча с девочками, я бы всё равно не осталась дольше раннего утра, — откровенно врёт Джин для убедительности, но это ложь во благо. — И мне ещё в Малкин'c кое‑что забрать. Мама сжимает губы, вздыхает и, конечно, сдаётся. — Тогда хотя бы шарф потеплее надень, вечно ты шатаешься раздетая от будки к будке. — Это Рон у нас фанат шарфов, — напоследок веселится Джин и краем глаза замечает, как тот демонстративно поправляет сине‑золотую тряпку на шее. Она обходит стол, по очереди целует в щёки Билла и даже Флёр, получает от Гарри тихое искреннее «удачи», от близнецов — синхронное: «В жопу Вайлду Гриффитс!». Мелочь, но впечатление оставляет прекрасное. Папа провожает её до камина и в этом опять есть что‑то очень детское: как будто она снова в одиннадцать уезжает в Хогвартс, а не возвращается в собственную жизнь. — Хороший матч у вас был, всё никак не успевал сказать, — мягко напоминает он, — Я читал. Гвеног тобой очень гордится, я это знаю. — Ещё бы, — Джин складывает губы в добрую усмешку, — Я же Уизли, я обречена быть клёвой. Отец одобрительно смеётся, целует в макушку, и Джин на секунду почти передумывает. Но порох уже скользит по пальцам, шепот адреса вязнет в горле, и она всё‑таки выговаривает: — Центральный каминный узел, Лондон. Зелёное пламя поднимается в одно мгновение и Нора, вместе со всеми запахами корицы и горящих поленьев, исчезает, отпуская младшую из Уизли обратно в её потом и кровью завоёванную жизнь. Лондонская транзитная точка встречает тишиной, которая гудит сильнее любого семейного шума. В ночном каминном зале для таких же неприкаянных, как Джин, пусто: дежурный волшебник в форме только кивает ей поверх «Ежедневного пророка» и тут же возвращается к какому-то кроссворду. До дома осталось всего ничего — пара коротких перемещений, и она будет достаточно близко, чтобы аппарировать прямо к себе в квартиру. Джинни редко такое себе позволяет, чтобы ненароком не напугать какого-нибудь соседа-маггла в случае погрешности. И всё-таки сегодня уверена: у неё получится очутиться прямо у себя в коридоре. Когда она поворачивается вокруг своей оси и представляет до мелочей все детали прихожей, одной из них вдруг становится тупящий взгляд Малфой, пьяно извиняющийся за ночное вторжение. На секунду она даже хочет, чтобы он снова к ней заявился — ещё не решила, зачем, но это точно скрасило бы вечер. В прихожей тихо, пусто и пахнет прохладой. А ещё чистым бельём, которое она высушила перед уходом, но забыла снять. Квартира встречает почти идеальным порядком: метла у двери, удостоверение игрока Лиги на гвоздике, стопка газет на столе. Здесь всё привычно, уютно, и абсолютно подконтрольно — как раз то, чего не хватало в Норе. Джинни сбрасывает мантию в кресло, вслепую разувается и садится на край дивана. Пальцы машинально ищут тонкую ленточку на запястье, вертят её между фалангами — привычка, которая, пожалуй, уберегла её от курения маггловских сигарет. Дома и правда лучше. Она молодец, что сюда улизнула. Правда ведь? Мысли расползаются обратно к Норе, потом на настенные часы, и Джин становится совсем скучно. В квартире напротив по коридору, вроде бы, живёт девушка примерно её возраста — интересно, а есть ли кто-то, кто скрашивает её вечера? Есть ли смех и веселье там, за длинным коридором? Джин думает, что надо бы с ней познакомиться, а возможно и извиниться за тот вечер с Драко и его пьяной компашкой — вдруг они её разбудили, пока просачивались к Уизли через дверь. Эта мысль угасает так же мимолётно, как и появляется. Взгляд бесцельно бродит по стенам, пока не цепляется за расписание, намертво приклеенное к холодильнику: тренировки, выезды, матчи. Завтра, конечно, выходной. И послезавтра, и в день что наступит после послезавтра. Миона точно скрасит ей часть свободного времени, а через пять дней они снова соберутся в Холихеде с командой: отметить Новый год и возобновить тренировки. Но сейчас... что, блять, ей делать сейчас? Мысль приходит очень просто, почти буднично: там сейчас хотя бы не будет скучно, а ещё — именно там она оставила странную старую книжку. С какой стороны не погляди — одни плюсы, и каминная сеть сегодня на редкость свободна, чтобы путь сократился вдвое. Джин встаёт, даже не зажигая свет, перекладывает завёрнутый в салфетки пирог в дорожную сумку и находит в темноте свой плащ. Когда всё тот же смотритель встречается с ней взглядом второй раз за час, она весело ему кивает и звонко чеканит: — Оксфорд, транзитный камин Номада.

Стратфорд-на-Эйвоне сменяется Бирмингемским портальным узлом, а ещё через три точки её встречает трансферная зона Честера. Она переводит дух в Денби, затем в Бангоре, а потом зачерпывает новую горсть летучего порошка, и, наконец, звучит долгожданное: — Холихед. Тренировочная база Гарпий. Пламя вспыхивает зелёным в последний раз за эту ночь, и мир послушно переворачивается.

***

Арена тёмная, но это совсем не пугает — напротив, Джинни впервые за весь день дышит нормально. Она здесь, разумеется, не одна — какая-то часть персонала поддерживает порядок, охрана никуда не делась, и возможно она даже встретит кого-то из запасных, не разъехавшихся на праздники. Жаль, что Морган свалила — а раз её ждать не раньше тридцать первого, то и Крис вряд ли объявится. Эдакий конспиратор, Джинни его насквозь видит. Скорее всего Лоуренс пока не успел нарушить одно из правил его капитанства, пока прикопаться не к чему. Это не злит, скорее наоборот: наблюдать за его воздыханиями забавно, и чем больше она собирает компромата, тем легче ей будет отбиваться от дурацких намёков Вэл про Драко и неё саму. Главный коридор ожидаемо встречает развешенными моделями Молний, Нимбусов и еще какой-то закрывшейся марки, с которой у Гарпий был спонсорский контракт лет десять назад. Каждый экспонат на стене имеет свою табличку и имя предыдущего владельца, отчеканенное в камне — однажды тут будет и её гравировка. Она проходит мимо всего этого и думает: наверное, что-то не то с человеком, которому на спортивной арене лучше, чем в отчем доме. И тут же безразлично смиряется с этим фактом: ну и ладно. Уютная комната, горячий душ, спроектированный для нужд спортсменов и кратно превосходящий напором воду в её собственной квартире, любимый массажёр для шеи и упаковка печенья, которое она поглощает в периоды стресса — кто бы мог подумать, что день может закончиться настолько хорошо. Когда Джин взмахивает палочкой, чтобы высушить и одновременно уложить тяжелые волосы, на часах далеко за полночь и львиная доля вина, выпитая за семейным застольем, уже улетучивается. Зачем-то Джин повторяет про себя дату — двадцать пятое декабря, две тысячи третий год. День, когда Джиневра Уизли окончательно сошла с ума и притащилась на пустую Арену, потому что дома нечего делать. В проекционный зал она заходит уже сонная, но ещё не готовая уснуть — и поэтому не сразу понимает, что он не пуст. Их недавний матч на стене мерцает холодным светом, а на диване чей-то привычный силуэт в непривычной позе — этот кто-то занимает слишком много пространства, чтобы быть им, но абсолютно никто другой не стал бы смотреть повтор их игры сегодня. В Холихеде. В ночь на Рождество.

Ну конечно.

Несколько секунд Джин тратит на то, чтобы срочно оценить собственный внешний вид. Последнее, что она ожидала сейчас увидеть — Драко, мать его, Малфоя. И теперь, пока у неё есть еще пара мгновений, пока он не заметил, Джинни лихорадочно пытается вспомнить: во что одета и нет ли где-нибудь жирного пятна на спортивных штанах. А ещё мысленно благодарит саму себя за то, что сходила в душ и даже потратила лишнюю минуту на нормальную укладку волос. Ну что поделать, вот такая Джин сейчас, в растянутой фуфайке, с бутылкой вина и бокалом наперевес — вполне можно представить, какую красочную картину сейчас увидит Драко. Хотя будем честны, за всё это время он видел её и в худших состояниях — треники вряд ли способны его напугать. В конце концов, именно в этих трениках она когда-то стояла в коридоре на этой самой арене и заключала с ним перемирие под покровом ночи. Такой же ясной, как сейчас. Как же давно это было, и как же быстро это время пролетело. Вспомнить те дни приятно и даже смешно — тогда она ни за что бы не поверила, что будет вспомнить о Драко в разгар семейного ужина и лихорадочно поправлять задравшуюся штанину, случайно встретив его в зале. В груди ёкает то самое, которое зудело последние несколько дней с момента их ужина. Плевать на штанину, она рада его видеть. Действительно очень рада. Джин ведь допускала мысль, что была бы счастлива встретить его на своём пороге — пусть даже пьяным, — просто потому что соскучилась. Да, пожалуй. И всё-таки, с каких пор она начала по нему скучать? Наверное, с тех самых, как начала слишком часто о нём вспоминать. Когда взялась читать старые душные книги, чтобы лучше понять его. Ну вот, приехали. Джинни чувствует, как краснеют уши, и в целом, ещё не поздно развернуться и так же тихо закрыть дверь. Только какая-то неведомая сила заставляет её прочистить горло так, чтобы было слышно: — Составить компанию? Резкий и нечленораздельный звук доносится со стороны дивана, и Драко прямо у неё на глазах подскакивает с места растрёпанный и напуганный. А как только понимает, кто перед ним стоит — как будто бы даже... весёлый? — Твою мать, Джин! — ладно, возможно, с весёлым она переборщила. Но все остальные тревоги отступают на десять шагов назад, когда она слышит это чёткое и звонкое «Джин». Запомнил, даже вроде приноровился.

Спасибо.

— Прости-прости, если честно, я думала, тут никого нет. — Она извиняется неискренне, и совсем этого не скрывает. Не каждый день выпадает шанс застать Малфоя врасплох. — Что ты вообще тут делаешь? — Ну охренеть, а ты что тут делаешь? Пытаешься меня убить? Джинни смеётся и одновременно следит за траекторией его взгляда: прямо сейчас он изучает либо зажатый предплечьем бокал, либо... Лифчик. Вот что она забыла — она не надела лифчик. Да, он определённо смотрит на просвечивающий через ткань сосок, ни на что другое он смотреть не может. — Я могу задать тебе абсолютно такой же вопрос, — Джин прячет параноика внутри и перекладывает сосуд с алкоголем так, чтобы прикрыть неприкрытое. Щёки предательски алеют, а уже через секунду Драко возвращает себе совершенно невозмутимый вид. Джинни даже слегка расстроена, она никогда раньше не видела напуганного Драко. Но подумать об этом чуть дольше она не успевает — в этот момент настенная проекция виртуальной Джинни делает вираж, от которого настоящая не может не ухмыльнуться. Это был красивый манёвр. — Вы поглядите как она на себя любуется, — тут же с издёвкой подмечает Малфой и окончательно расслабляется, только вот садиться обратно на диван не спешит. Интересно, какой это по счету раз, когда Джинни видит его на чём-то мягком, а не на вечном деревянном стуле, позволяющим сидеть только по струнке. Первый? — Я на тебя любуюсь, — передразнивает Джин в ответ, и тут же понимает, что не сильно напиздела. Мерцание экранов всё ещё отражается у Драко в глазах — и это прекрасно до невозможности. Так, блять, красиво, что она совершенно забывает о том, что их на Арене точно быть не должно. Она, наверное, должна сейчас чувствовать неловкость? На неё просто обязана обрушиться недосказанность их последней встречи, но этого не происходит ни сейчас, ни через пару десятков секунд. В этом нет заслуги Джинни, за выравнивание атмосферы у них отвечает Драко, и, кажется, он снова совершает невозможное, не дав ей скатиться в тревогу: — Одна хотела накидаться? Он виртуозно освобождает их обоих от необходимости объясняться за свой визит сюда и кивает на зажатую под локтем бутылку вина. — Поймана с поличным. — Джин остаётся только пожать плечами и отложить вопросы вроде «откуда ты тут» на потом, — Если честно, я надеялась найти в картотеке что-то кроме повторов, у меня от них голова кругом. Уснуть не усну, думала, тут откисну. Малфой задумывается совсем ненадолго, а потом будто обретает новую уверенность и констатирует: — Есть идея получше. Сейчас как раз где-то начало второго. — Да? — Господи, как это глупо прозвучало! Джин сама не знает, зачем переспросила — явно не потому, что не помнила время. Наверное, чтобы отвлечь себя от навязчивой мысли про слишком тонкую кофту. — Ну да, — буднично отвечает Малфой, спуская на тормозах её откровенное замешательство. И снова становится идеально-непробиваемым, — Получается, с Рождеством, ну и всё в этом роде. Хочешь, отметим? Короткий смешок застывает где-то в горле, пока она пытается найтись с ответом. Они уже были тут, только на разных местах — тогда Джинни пригласила его остаться, и возможно теперь Драко возвращает должок. В полумраке невозможно точно сказать, о чём он думает, но Джин, если честно, и без разницы. Что бы он сейчас не предложил — она согласна. В конце концов, Гермиона советовала меньше анализировать, именно так она и поступит. Интересно, неужели Драко Малфою не с кем провести праздничную ночь? Хотя, почему это не с кем. Они проведут её вдвоем. — Я не сильный фанат Рождества, но раз уж мы оба тут... Какой план? — Я взял огневиски и что-то, что Крис перед отъездом описывал как праздничный пирог. Он явно зачарован, так что почти как свежий, вполне набирается на стол, — Драко еще раз кивает на алкоголь, который она притащила, — Раз ты тоже со своим. Он наклоняет голову в сторону помещения за пределами проекционного зала — наподобие комнаты отдыха, без экранов, но с безумно удобными креслами. И тут Джин осеняет: вот почему она нещадно тупит последние пять минут. Перед её глазами действительно уникальная картина: мало того, что Драко взъерошеннее обычного — ни пиджака ни бадлона на нём нет. Самая обычная кофта с рукавами чуть длиннее положенного, свободная и совсем не кажущаяся по обыкновению тесной. Она впервые может попробовать увидеть всю линию от кадыка до впадины между ключицами целиком, без слоистых тряпок, мешающих взгляду. Этим она и занимается все три десятка шагов, разделяющих зал, и не испытывает ни малейшего стыда по этому поводу. Когда они уже зажгли свет и подвинули журнальный столик к камину, Джинни с гордостью расставляет свою половину «поляны»: бутылку отдельно, бокал отдельно, и пока выравнивает по сантиметрам весь этот бедный натюрморт, успевает крепко задуматься, о чем же всё-таки ей намекает её величество судьба вот такими встречами. И можно ли считать это... вторым свиданием? Джинни снова залипает, теперь уже на этой мысли, пока Драко не разрывает тишину коротким «Лакарнум Инфламаре». Камин вспыхивает приятным теплом, и Джин наконец отпускает сотню тысяч вариаций этого вечера и принимается с подозрением изучать контейнер с надписью «Крис. Не трогать». — Точно трогаем? — Конечно, трогаем, — с заговорщицкой полуулыбкой отвечает Драко. Джинни очень надеется, что он не заметил её разглядываний, — Вряд ли он появится здесь сегодня. И в ближайшие несколько дней тоже, Лоуренс вроде уехал к родителям. Джин на секунду задумывается, а потом бурчит себе под нос: — Вэл тоже уехала... к родителям. Драко молчит, но бросает ей красноречивейший взгляд в духе «сама докумекаешь, или помочь?». В ответ в него летит искусственно созданная гримаса её личного авторства, призванная сказать «Отъебись, я побольше твоего знаю». Пирог оказывается вполне съедобным, и это почему-то разочаровывает их обоих — были готовы к худшему, а Джин уже начала придумывать длинный список подколок о шеф-поварстве Криса Лоуренса. Засранец, неужели сам так вкусно испёк? Мерлин, хорошо, что она не притащила мамину шарлотку. Драко Малфой, пробующий готовку семейства Уизли, может покосить устои мироздания посерьёзнее, чем их... взаимоотношения. Как назвать их точнее Джин не знает, и прямо сейчас знать не сильно хочет. Всё происходящее очень к месту: то самое чувство дома вдруг находится прямо тут — в небольшой комнатушке за проекционным залом, за монотонным раскладыванием еды на стол и уютном соседстве бутылки вина и гранёного сосуда с огневиски. — Помнишь, у арки, — говорит вдруг Драко из тишины, когда Джинни уже совсем не манерно облизывает палец от остатков джема. Она не сразу понимает, о чем это он сейчас. А потом понимает, и это...

Да блять.

— Что? — Ты что-то хотела сказать. Я помню, как ты начала. Вот сволочь, а Джинни уже решила, что он по-джентельменски опустит её пьяный бред и не станет к нему возвращаться. В целом, сама виновата — на их последний ужин она спровоцировала его именно такой внезапной атакой. Только вот в тот раз это безусловно обернулось благом, а вопросы Драко сейчас — совершенно не факт. — Я же была пьяная, я ничерта не помню, — кажется единственно разумным ответом. — Достаточно трезвая, чтобы подписать автограф ну о-очень ровным росчерком, — серебряные глаза напротив сверлят её с особым энтузиазмом, и Джинни ловит себя на ярчайшем дежавю. Снова они пьют, и снова ей нужно держать себя в узде, чтобы не сболтнуть лишнего. Чего он вообще такой вдруг активный? Неужели тоже так рад внезапной встрече? Она пялится на дно бокала секунду, другую, третью. А потом поднимает взгляд — и решает, что раз они с тех самых пор движутся на голой честности, то отступать некуда и незачем. Разумеется, она не вывалит на него долгую историю самокопаний, и точно не признается, что в ту самую секунду её просто захлестнули чувства, которые она сама не смогла бы объяснить. Что это был порыв, чистая импровизация, и что она рада до невозможности появлению того самого фаната со снитчем. Но у неё есть и другие варианты, верно? Джинни ведь правда кое-что волнует, и будет глупо не использовать этот самый момент. — Будь по твоему. — Она изучающее смотрит на Драко и едва успевает усомниться в том, что почва достаточно разогрета. Но слова уже набраны в лёгкие, и остаётся только говорить. — Я на самом деле хотела кое-что спросить, ты только не сливайся сразу. Мой испытательный срок закончится в финале сезона, так? А когда закончится твой? Малфой выглядит... удивлённым, а Джин понимает: они впервые начинают разговор вот так прямо, без пары кругов оздоровительных подколок, и это определённо заслуга их последней встречи. Ей нравится и так, и иначе, и просто нравится. — Ну, я имею в виду... — она тушуется и успевает на секунду пожалеть, что вообще спросила, и в качестве извинения бросает одну из тех соломинок, которые Драко исправно бросал ей самой, — Я же правильно поняла, что ты, как бы, временно помогаешь Шону? У тебя уже прописан грандиозный план после Гарпий? Джинни соврёт, если скажет, что это волновало её ровно до этой секунды и не стало удачной заменой позорному признанию. Но когда оно уже произнесено — этот вопрос вдруг становится действительно важным. И почему она не подумала об этом раньше? Драко недобро усмехается, но еще раз смерив её долгим взглядом, заметно смягчается. — Формально, — начинает он неспешно, явно подбирая слова, — контракт «до конца сезона с возможностью продления по соглашению сторон». Будет оно, не будет, понятия не имею. Бумажку сделали, чтобы у меня были полномочия действовать от лица команды. Он делает глоток из рокса и едва заметно морщится, будто запивает неприятный осадок. Но на хер её не шлёт и не отмахивается. Джинни уверена — и не станет. — Но ты же думал, что будешь делать потом? — Джинни надеется, что не звучит сейчас слишком жалко. Такие темы, разумеется, нельзя поднимать без подготовки, но времени на неё совсем не было, соображать пришлось быстро. — Ну, пока ничего выдающегося я не сделал, наверное и начинать не надо. Джин давится следующей порцией вина: — Ты сейчас сказал невообразимую херню, даже Джорджи бы за тебя вступился. Драко посмеивается, но не продолжает, и Джинни вдруг чувствует острое желание помочь — только не уверена, что он будет столь же рад словам поддержки, как была рада она сама на мосту в Ист-энде. Как там говорят, не попробуешь — не узнаешь? — Драко, — она произносит его имя без налёта иронии и вкладывает в интонацию всю решимость, еще не успевшую снова утонуть в бокале, — если ты забыл, в этом сезоне мы идём по турнирной таблице лучше, чем в предыдущем. — Я слышал, у второго номера Гарпий есть дополнительный стимул всех ебать. Не думаешь, что это может быть связано? — елейно улыбается Драко, но по глазам видно: всё это совсем не та тема, которую он хочет с ней обсуждать. Джинни даже думает свернуть разговор куда-то в другое русло, но терять эту обретённую серьёзность тоже не хочется. Не всё же им шуточки шутить, а ей пьяно изливать душу — пусть Малфой тоже изливает. Из Джинни, между прочим, советчик и слушатель ничуть не хуже. Перестать бы только всматриваться в то, как движется жидкость по его горлу под этой красивой шеей, и будет совсем отлично. — Между прочим, это всё в год, когда сменился капитан, я исправно плевалась ядом в Криса, а противный Шон Блэквуд владеет командой. И в газетах мы отделались только парочкой неприятных писулек. Джин нетрудно перечислить все его заслуги, она ведь правда считает, что в отличие от Шона, Драко приносит пользу. Он что, сам этого не понимает?

И он что, правда может вот так просто уйти?

— Не надо меня подбадривать, Джин, я взрослый мальчик. — Ну так давай, взрослый мальчик, осознавай, в чём ты хорош. — Джин позволяет себе подбадривающую ухмылку, — И лучше начинай сразу этим кичиться, чтобы вселенная вернулась на круги своя. Малфой улыбается как-то особенно грустно, но улыбается. Хороший знак. — Но ты ведь спрашиваешь, что будет после сезона. — тихо произносит он после короткой паузы. — Я не знаю. Ни разу не думал о том, что буду делать после. В этом «не знаю» есть что-то лукавое, что не позволяет Джинни ему поверить. Она ведь уже готова представлять себе, как он сидит на трибуне на каждом их матче, и эта картинка ей приглянулась сильнее, чем она готова ему признаться. Или всё же готова? Почему нет? — Когда меня утвердят капитаном, я хочу, чтобы ты оставался тут. Ну, с командой. Повисает короткая пауза, и только щедрая порция огневиски, которую Драко плещет в свой стакан, разбавляет её звонким «бульк». — В каком смысле? — взгляд напротив туманится заметно быстрее, чем в их последнюю встречу. А ведь правда, Джинн градус не меняла, а вот её собеседник сегодня по крепкому. — Категорически не хочу, чтобы ты уходил после сезона. Нам придется обращаться к кому-то другому, а это, знаешь ли, неблагоприятно сказывается на атмосфере в коллективе. Он медленно переводит взгляд с огня на неё и обратно. В этом движении нет его привычной скованности, но есть осторожность, как будто он хочет убедиться, не шутит ли она. — Категорически, — повторяет он. — Это прям с угрозой физической расправы? — А ты сомневаешься? — Джин чувствует, как разряжается воздух, успевший потяжелеть по её собственной вине. То ли дело в выпитых промилле, то ли она за последние месяцы поднатаскалась в чуткости, но такого расслабленного Драко она не видела никогда, и теперь точно не хочет, чтобы он снова надел на себя тесный пиджак-доспехи под напором её попыток залезть в душу. — Ты известна тем, что раздвигаешь границы возможного — так что верю. Он тихо смеётся. Смех этот короткий и на выдохе, но в нём тоже есть что‑то вроде облегчения и Джинни этого достаточно. — Ты ведь сообщишь мне, когда решишь? Драко поправляет прическу, скорее для проформы чем правда переживает об её сохранности, и поднимает на неё серьёзный взгляд: — Я правильно понял, что ты предлагаешь мне тоже строить карьеру в спорте, Уизли? — прямо интересуется он, пока Джин нещадно теряется в серых глазах. Чёртово вино! — Вот так, за бухлом и сворованным пирогом? — Считай это моим Рождественским желанием. — Джинни хихикает и подносит бокал к губам, чтобы спрятать совсем не обыкновенную улыбку и подкатившее к нёбу смущение, — Я просто привыкла, что смотрю в сторону трибуны и там сидит твоя мордашка. А я не так хорошо переношу изменения, как делаю вид. — Уизли, ты вообще не делаешь вид, что хорошо переносишь изменения, — Теперь улыбка Драко становится шире. Она смеётся в ответ. — Вот видишь, нам точно нужен тот, кто будет скрывать этот факт от прессы. — Найдёте хорошего пиарщика, я могу посоветовать... — Мерлин, а я такая же упёртая? Хочу извиниться. Если ты терпишь такие разговоры уже полгода, то я у тебя по гроб жизни в долгу. — Ты и представить себе не можешь, как с тобой тяжело, — Малфой театрально прикрывает глаза и снова вздёргивает бровь. — А я думала тебе нравится! Джин обиженно хмурится, но они играют в эту игру слишком часто, чтобы он повёлся. Они вообще вместе — часто и много, но вот так вот глубоко о самом Драко говорят впервые. Джинни мысленно заносит это в список ценных мгновений и тут же хочет отблагодарить Драко за то, что не сбежал ни от неё, ни от вопроса, а заодно и за то, то оказался тут сегодня ночью. В конце концов, у неё впервые приятное Рождество. — Так мне и нравится. Она опешивает и впечатывается в него взглядом, но теперь — прямо так, в упор, без повода для расспросов. Между ними чуть больше полуметра, но ощущается ближе, чем в переулке после ресторана, и откровеннее, чем под утренней изморосью на мосту. Что они делали всё это время, во всех этих местах, если не становились ближе? Разве она не может себе позволить очередную глупость? Ладони предательски потеют, пока Джиневра Уизли, охотница и будущий капитан Холихедских гарпий, собирает в кулак всю свою смелость, щепотки безрассудства и капельку безумия. Сколько вечеров они ещё проведут вот так прекрасно, прежде чем один из них решится заметить слона в комнате? Именно она тут профессиональный спортсмен, а значит, ей и делать первый манёвр. В висках приглушённо звучит свист судьи и старт отсчёта нового матча, вот только выигрывать она в нём не собирается. — Мне тоже. И ты... нравишься. — Джин выпаливает это прежде, чем успевает передумать, но ни грамма сожаления не ложится на тренированные плечи. Малфой уже открывает рот, то ли в немом недоумении, то ли вот-вот что-то ответит, и Джин глотает всё содержимое, оставшееся в бокале, чтобы сыграть на опережение: — Блять... в общем, я вроде как это и хотела сказать у той арки. Губы Драко снова смыкаются, и пальцы чуть крепче сжимают рокс. — Ты не отвечай ничего, а то получится как-то глупо... Я не умею в эти разговоры, ты уже, наверное, понял. — Она делает паузу, чтобы перевести дух. — В общем, вот так, мы же тут честно. Она ждёт. Чего угодно, на самом деле, и даже чувствует себя ко всему готовой. Ждёт, что он сейчас скажет что-нибудь такое, что вынудит их обоих сделать вид, что она пошутила. Что это ни к чему не обязывает, что они оба взрослые и умеют обращаться с такими вещами. Но Драко молчит и продолжает непрерывно смотреть — и в этом взгляде нет ни одной шуточки, он похож на все его взгляды до, и всё-таки чем-то от них отличается. — Ты не ответишь что-нибудь едкое? — спрашивает Джинни, потому что тишина становится слишком плотной, а собственная смелость утекает сквозь палцы. — Нет. — Хорошо. — Джин не может выдержать зрительного контакта больше ни секунды, поэтому опускает ресницы и готовится... ну, наверное готовится сгореть со стыда. Весь капитанский запал, с которым она начинала, испаряется бесследно. Почему никто не предупредил её, что это настолько страшно — говорить такие вещи? Её врожденная прямота не готовила её к этому, и возможно стоит основательно пересмотреть свои упрощенные взгляды на жизнь, когда речь заходит о таких вещах, как романти... — Ты мне тоже нравишься, Уизли. — Драко произносит это так спокойно, словно прямо перед его глазами только что не развернулась самая тревожная сцена в жизни Джинни Уизли. — На случай, если сомневалась. Уголки его губ заговорщицки ползут вверх, а вместе с ними узел в бывшей гриффиндорской груди развязывается. А за ним приходит осознание: они, кажется, больше не делают вид, что угадали все буквы, но не знают слово. Слово теперь тоже вполне себе складывается. Джинни вроде бы не сомневалась, правда? А минутная паника, ну а кто бы справился лучше? Внутри словно разлили целый графин тёплого зимнего лимонада. Она разрешает себе повнимательнее вглядеться в идеальные скулы в свете камина: не происходит ни фанфар, ни фейерверков на далёком поле, и даже очередная личная победа в конкурсе за симпатию требовательного аристократа её совсем не интересует. Зато на душе — идеально. Вот, значит, как это бывает. — Видела бы ты своё лицо, честное слово, — Драко, посмеиваясь, приподнимается с места и провоцирует вторую волну паники под рыжей копной. Ну сказали они это вслух... а что должно произойти теперь? Неужели он поднялся, чтобы подойти к ней ближе и... — Подожди меня немного, — Драко на корню режет так и не законченное предположение и окончательно встаёт на ноги, направляясь к выходу, — Я быстро. Его нет максимум минуту, но её хватает, чтобы Джин нервно пересчитала столешницу всеми ноготками по очереди. Он возвращается с плоской коробкой, завёрнутой в тёмную бумагу, и кладёт прямо ей на колени под удивлённый вздох. А потом так же буднично двигает своё кресло ближе, и теперь языки пламени из камина греет уже две пары ног, расположившихся по совпадению близко. Кажется, Джинни даже чувствует его острое колено через ткань спортивных штанов, и прямо с этим обретённым чувством отрывает пломбу на очевидно-подарочной упаковке. А там... Учебник Заклятий. Она поднимает взгляд на Драко, и видит там предвкушение — что ж, некрасиво заставлять ждать, правда? Она смотрит внимательнее — то самое красивое издание за пятый курс — с нетронутыми корешками, от которых пахнет так, как пахнут только совсем новые книги: пергаментом, свежей краской, и чем-то уютно-напоминающим школьную беззаботность. Джинни берёт его в руки и долго молчит под стук собственного сердца. — Почему ты вообще... Она помнит: чужие учебники с чужими пометками на полях, чужие имена на форзацах, страницы, засаленные чужими пальцами. Помнит, как делала вид, что это не важно, потому что это правда было не важно — по сравнению со всем остальным. Но вот совершенно новое издание, которое она видела только у однокурсников, лежит на коленях, и в горле что‑то приятно тянет, как от слишком крепкого, но вкусного портвейна. Пожалуй, и правда только Драко мог додуматься преподнести ей в качестве подарка то, чего у неё никогда не было. Со времен выпуска она могла давно скупить все партии треклятых учебных книг, но, конечно, никогда бы этого не сделала. Но получить такое от него... — Откуда ты знал? — заканчивает она наконец, и хочет прямо в эту секунду кинуться Драко на шею. В уголках глаз собирается одинокая солёная капля, но ей совсем не грустно — нет-нет. Ей просто хочется застыть в этом моменте, прожить всю трогательность чужого широкого жеста и, возможно, обнять. Даже тянуться далеко не придётся, вот же он, рядом, настолько что можно чётко увидеть морщинки на губах. — Ты как-то упоминала, — Малфой гордо пожимает плечами, словно речь идёт о сущей мелочи. — Я просто запомнил. Джинни снова смотрит на книгу, потом на Драко, и уже не может ни взгляд отвести, ни глупую улыбку заставить стянуться обратно. Напротив неё — довольный кот, не иначе, и совершенно неясно: понравившимся подарком, или новым уровнем их взаимных признаний. — Спасибо, — выдыхает она хрипловато, но в голосе неожиданно ничего не срывается — такой вот и ощущается жизнь, когда с тобой начинает случаться только хорошее? Драко кивает со всей гордостью человека, который угадал. — У меня совсем ничего нет, чтобы тоже тебе подарить... — Джин не сразу понимает, что сказала это вслух, так сильно не получается перестать на него пялиться. — Сваришь мне кофе завтра, у тебя отлично выходит. Подумать только, он совершенно ничего не ждёт взамен. Охотнице Холихедских гарпий остаётся только разрешить урчащему животному внутри себя свернутся в клубок и прикрыть глаза от удовольствия. — Ну разумеется, я сварю тебе кофе, — ей кажется, что она произнесла это как-то слишком мечтательно, но через мгновение на это уже плевать. — Расскажешь мне, что это? — вдруг интересуется Драко, и Джин от непонимания приходится проследить всю траекторию его взгляда до собственного запястья. — А, это, — Джинни дёргает уголком губ, — Ты смейся, если хочешь. Лето девяносто седьмого, у Малкин, помнишь? Мы там пересеклись в примерочной и у тебя выпал галеон из кармана. — У Малкин значит, — что-то мелькает в этих стальных глазах напротив, но неуловимо исчезает раньше, чем Джинни успевает распознать эту реакцию. — Виновна, возвращать не стала. Купила там ленточку, это тогда было единственное, что я могла себе позволить. — Она чуть выше подтягивает рукав и демонстрирует улику. — Чисто из вредности, если честно. Потом привыкла, в итоге так и хожу. Забавная получилась история. Она усмехается над собственной юношеской проделкой и ждёт, что её назовут наглой маленькой воришкой. Но Драко только очень внимательно смотрит на ленту — так пристально, что Джин успевает промотать в голове весь этот разговор и найти, чего не такого она могла ляпнуть. — Драко? — Да, прости, я залип. — Наконец отзывается он, и на глазах у Джинни появившаяся трещинка в штукатурке исчезает, словно и не было этого минутного замешательства. — Ты вроде как побледнел. — Ты за мной почти полгода наблюдаешь, я всегда такой. — А вот и не всегда, я точно знаю что пять минут назад ты покраснел, — Джинни очень надеется, что искорки в её собственных глазах отразятся сейчас в радужках напротив. — Тот день у Малкин просто был не самым лучшим в моей жизни, — Драко отвечает на выдохе, но мягкую улыбку больше не теряет. Джин даже кажется, что улыбка эта специально ей предназначена, вряд ли кто-то ещё видел такую, — Просто вспомнил. Вопросы снова поднимаются из глубины и выстраиваются в очередь, но здравый смысл режет на корню: не сейчас. Джин сглатывает их все разом и оставляет до лучших времён — почему-то кажется, что времени у них теперь бесконечно много. — Потом как-нибудь расскажешь, — Джин находит в себе смелость на ещё один глупый поступок и обнадёживающе толкает ногой чужое колено. Мол, смотри, все отлично, не надо вспоминать о плохих днях, пока длится хороший. — Можно посмотрю? — в голос Драко возвращается искреннее веселье. — Что? — Ленту. Покажи хоть, за что я заплатил. Рука сама вздымается вверх, а в следующую секунду ложится в длинные изящные пальцы, и Джин не может удержать громкий вздох. У Драко взгляд нечитаемый, но она надеется, что ему тоже приятно. Чего это они, правда? И раньше держались за руки, но сейчас — как-то особенно, не похоже ни на что до. Драко перекладывает её запястье из одной ладони в другую аккуратно, как берут что-то ценное и хрупкое, и с интересом разворачивает к свету камина. Пока он ведёт большим пальцем по красному атласу, Джинни так и не начинает дышать. Зато если Малфой и успел понервничать сегодня вечером — сейчас его дыхание по-настоящему выравнивается. Джинни не видит прямо, но точно замечает: плечи чуть оседают, как будто кто‑то только что ослабил тугой ремешок. — В каком-то смысле можно сказать, что именно ты мне талисман и подарил. Я его не снимала ни разу. В ответ на неё поднимают взгляд, и если бы ей кто-то сказал, что Драко Малфой умеет смотреть вот так, она сдалась бы со своей дурацкой строптивостью гораздо раньше. Невозможно в этом взгляде не утонуть — Джинни вдруг различает там радость вперемешку с виной, раскаяние и что-то ещё, что по её личному мнению неразрывно связано со словами, сказанными сегодня друг другу. За все месяцы матчей, совещаний, ссор и перемирий она такого ещё ни разу не видела. Драко давно уже рассмотрел её маленькую повязку вдоль и поперёк, но руку так и не отпускает — и молчание между ними в очередной раз за вечер меняет консистенцию. Воздух сгущается, как перед грозой, а собственный участившийся пульс отдаётся в запястье, прямо под его пальцами. Любая шутка, которая обычно спасает в такие моменты, даже не пытается всплыть — совсем пусто в голове. Только прохлада его пальцев на коже и никуда не девшееся желание сделать... Мерлин, сделать уже что-нибудь! Она так никогда. Она такого никогда не... — Драко, — тихое имя это всё, на что хватает голоса, пока собственный взгляд опускается на те самые морщинки на губах, которые Джин заметила раньше. Теперь они занимают каждый её помысел и она вдруг осознаёт с кристальной ясностью — конечно, она хочет его поцеловать. И тогда, после ужина, тоже хотела. Вот что это было за чувство — она просто ещё не знала. Словно в ответ на неозвученное желание чужие-привычные пальцы скользят выше по предплечью, пока вторая рука Драко с ювелирной точностью заправляет за ухо выбившуюся прядь. Этот жест до боли интимный, и Джин не помнит, чтобы кто-то когда-то с такой осторожностью прикасался к её волосам. Это невозможно, это слишком и очень хорошо — Джин могла бы рассыпаться на миллион маленьких песчинок, если бы не приземляющие прикосновения человека, быть рядом с которым очень правильно. Где-то внутри кричит и надрывается здравый смысл: она всё ещё может отвести глаза. Это ещё допустимо, пока ещё можно остановиться. Вот только зачем? Наверное, в голове у Драко сейчас происходит что-то похожее, и тем не менее он не отстраняется — и Джинни не станет. Малфой как будто бездумно подаётся вперёд, а следующее движение делает она — и уже совершенно неясно, кто к кому потянулся первым, и кто преодолел, наконец, последний миллиметр. Ресницы опускаются вместе с теплом чужих губ, накрывших её собственные. Джинни чувствует, как прядь волос, заправленная за ухо, натягивается от виска вслед за малфоевской рукой — так, чтобы совсем ничего не мешало. И даже с этим до жути интимным ощущением — первое касание выходит до смешного невесомым. Его вторая ладонь на её руке теперь почти не движется, только сжимается на долю секунды — как будто проверяет, не растворилась ли она, и не собирается ли зарядить ему пощёчину. Джинни невольно улыбается прямо в чужой рот: осторожность в нём выглядит так привычно, но именно её она сейчас совсем не хочет. Они осторожничали достаточно, и если уж она решилась — то готова с головой и на всю катушку. Поэтому Джин двигается ближе — буквально на одну ладонь, но этого достаточно: теперь их колени касаются ну совсем не случайно, пока собственные пальцы находят край его длинного рукава и цепляются за ткань, будто это единственная константа во всей комнате. Драко подстраивается под её темп идеально — сначала мягко, потом смелее, ровно настолько, насколько она сама позволяет, а Джинни, если честно, сейчас позволяет ему вообще всё. Она чувствует, как прохладные мягкие пальцы движутся выше, обхватывают её предплечье, потом плечо, притягивая к себе и перешагивая грань приличия. Быть застуканными в такой позе — вот была бы плохая штука с точки зрения профессиональной этики, — но эта мысль вылетает из головы вместе с первым скольжением языка по уголку губ. Мне стоило поцеловать его раньше, — думает Джинни, пока еще может думать, — Он так хорошо целуется. Вкус у него — алкогольный, с примесью сладости от Лоуренсового пирога, и это точно лучше её самого любимого печенья. Джин совсем не думает, «правильно» ли его целует и правильно ли целуют её — и уж точно не о том, что будет дальше. Всё её естество просто следует за порывом, и получается идеально. Возможно ли, что губы Драко Малфоя были созданы исключительно для этого мгновения? Эгоистично ли хотеть, чтобы так оно и было? Её собственный язык успевает еще несколько раз встретиться с чужим и переплестись — когда Драко вдруг отстраняется на сантиметр, выпуская её губы из собственных. Глаза у него теперь почти чёрные, а в них — ошалевшее, хищное выражение абсолютного восторга, и Джин не сразу верится — что она, она, черт возьми, тому причина. Хочу ещё, — мелькает внутри головы. — Какого наргла ты остановился, — вылетает вслух. Она тянется обратно первая, теперь уже точно, нагло сгребает чужой затылок и возвращает всё на места. Всего на секунду перед тем, как снова свалиться в бездну, ей кажется, что Драко пугается её напора — но это чувство исчезает так же быстро, как растёт голод в глазах напротив, и целуют её теперь совсем отчаянно. Может, именно здесь она и должна была оказаться? Чтобы её могли вот так целовать. Драко будто и вправду не понял, зачем вообще прерывался, и новая волна беспорядочных касаний растягивает их общий вираж, заходит на новый круг и набирает силу. Мерлин, кто бы мог знать, что будет так хорошо. У неё так раньше — никогда. Последнее, что Джинни замечает — как мягко лоснятся платиновые волосы между пальцами, а дальше мыслей не остаётся. Когда они всё‑таки отстраняются друг от друга, дыхание сбито вхлам. Джинни срочно необходимо рассмотреть — выбившуюся прядь из и так растрёпанной причёски, припухшие губы напротив, и то, как он по привычке пытается собрать свое лицо обратно в невозмутимость, — это одновременно так забавно и так умилительно, что хочется рассмеяться. — Охуенно целуешься, — малфоев шепот с хрипотцой моментально впечатывается в мозг и занимает почётное место в списке собственных достижений. Вот так вот, слышали? Она охуенно целуется! — Ты тоже неплохо, — они всё еще слишком близко, чтобы спрятать друг от друга хотя бы одну эмоцию, но Драко и не прячет — и выглядит сейчас так, словно впервые за вечность расправил крылья. Это такое честное, что даже щемит в груди — а ведь так сильно всколыхнуть главную мышцу в организме был способен только отменный гол. — Подождёшь меня в зале? — звучит сквозь размазанную улыбку, которую Малфой отчаянно пытается сбросить. Джинни видит, как бегают серые глаза, когда он наконец поднимается с кресла, но может только разделить с ним это досадное последствие: её собственные скулы тоже скоро начнут серьёзно побаливать. Она кивает с тихим «угу», пока ребёнок внутри топает ножками от обидной потери близости, гревшей нутро минуту назад. Она даже не спрашивает «куда ты», это сейчас так неважно. Если хочет сбежать в уборную и удариться лбом о шкафчик, это, честно говоря, его право. Она бы тоже не прочь. Но когда он вернётся, Джин снова его поцелует — потому что может и потому что ей пиздец как понравилось. Драко понравилось тоже — она точно знает. В конце концов, она торчит ему кофе на завтрашнее утро, а значит с Арены он никуда не денется. И не девается — полчаса спустя Джинни сдаётся Морфею на том самом диванчике в проекционном зале под звуки какого-то старого интервью изготовителя мётел, которое они нашли в картотеке. В сон её провожает приятный аккомпанемент пальцев, перебирающих длинные рыжие волосы, и она совсем не жалеет, что уронила голову на чужое колено. Сквозь опускающиеся ресницы ей кажется, что Драко продолжает улыбаться — такими же припухшими губами, как у неё самой.