В темноте ночного города ты найдешь его

На душе мерзко. Так противно, что блевать хочется. И даже, на удивление, теплый апрель не радует глаз. Арсений лежит в кромешной темноте: окна зашторены так плотно, чтобы свет не проходил даже в щель между ними. Кажется, что белый прямоугольник, завершающий образ спальни в его однушке, является самым интересным ее объектом. Мысли спутаны. Собрались в огромный клубок то ли ниток, то ли липкой паутины, но ясно одно — не распутать, сколько бы парень ни пытался. Темнота. Чувствуешь? Она же когда-нибудь сожрет тебя. Высосет всего, целиком и полностью, не оставит ни капли. Задавит своей тяжестью, лишая кислорода. А сейчас густым туманом орудует в комнате, шарясь по углам и не доходя до расслабленного тела Арсения. Мучает, дает о себе знать; дает понять, что смерть близко. Стоит только руку протянуть, и она утащит в свои костлявые лапы. Арсений чуть приподнимается и берет в руки телефон.  2:33. Он вскакивает с кровати, подбегает к окну, отодвигает шторы в сторону так, что кольца на карнизе неприятно бьются друг о друга, обхватывает ледяными пальцами пластиковую ручку, поворачивает ее и распахивает окно, делая жадные глотки воздуха. Холодного, на первый взгляд, но Арсений знает. Знает, откуда идет холод. Парень аккуратно касается пальцами грудной клетки. Отсюда. Он всматривается в дома напротив, в детскую площадку совковых времен, в одиночные деревья, в шоссе, освещенное яркими фонарями где-то вдалеке. Раствориться бы в этом пейзаже. Стать его частью, слиться в одно целое, безраздельное и до невозможного пустое «ничто». Он надевает на себя почти первое попавшееся — рубашку и черную футболку поверх нее, а на ноги черные скинни с дырявыми коленками. Пару раз по поводу них он получал сальные шутейки, конечно, но джинсы все равно оставались его любимыми. Натягивает желтые носки, совершенно не подстать его упадническому настроению, и недолго путается в шнурках кроссовок, но все же одолевает их. Завершает образ, вдевая в ухо пару сережек, подхватывает под руку скейт и выходит из дома. *** Снаружи смотреть вокруг хочется еще сильнее, но в глаза бросается отчаянно мигающий фонарь над одинокой, почти развалившейся лавочкой у подъезда. Хочется, чтобы он уже просто погас, чем светил так — то ли помогая разглядеть несколько ступенек под ногами, то ли нарочно слепя, чтобы не видно было даже где заканчивается бордюр. Арсений кладет доску на асфальт, становится на нее одной ногой, а другой легонько отталкивается и чувствует то, чего не чувствовал довольно давно. Свободы. Холода, но не того, гниющего где-то под ребрами, а скорее приятной прохлады, отдающей пощипыванием на щеках, открытых коленках и обветренных губах. Он знает, куда едет. Ноги будто сами везут его туда — в место, где он провел подобным образом несколько таких же дерьмовых ночей, как эта. Он сворачивает за угол, останавливается, подхватывает скейт и дает себе пару секунд осмотреться вокруг. Брусчатая дорога такая же невзрачная, какой и была, когда Арсений был тут последний раз, а светом ее заливают резные черные фонари: не мигающие, в отличие от дворовых, а однообразно палящие вниз. За хлипким заборчиком, как и раньше, мерно плещется река. И ни души вокруг. Он встает в самый центр дороги, задирает голову, прикрывает глаза и улыбается. Так безумно улыбается, что, если бы его кто-то сейчас видел, точно бы набрал номер психбольницы. А Арсений улыбается. Впервые за столько времени ему спокойно, и, как будто, больше ничего и не надо. Он снова становится на доску, отталкивается и начинает ехать вглубь набережной, иногда смотря вбок на ночную гладь реки. Думает о прошлом, о настоящем, о том, как, признаться, скучал по таким вечерам. Сегодня он может забыть вообще обо всем — о делах, о проблемах, о том, что будет есть в качестве позднего ужина, когда вернется домой. Хотя сознание подкидывает более подходящее «если». Разгоняется Арсений так, что позавидовал бы велосипедист. Он разводит руки в стороны, подобно птице, и всем телом ощущает скорость — манящее чувство, заставляющее его оттолкнуться еще сильнее. Но человеческий полет не может длиться долго. Под колесо скейта попадает мелкий камень, и Арсений летит, но уже без того приятного чувства. Вместо него сейчас боль разбитых коленей и рук. Он поднимается и смотрит на содранные и окровавленные ладони. Потому что люди не умеют летать. Да и птицам тоже суждено оказаться на земле. *** Арсений сидит прямо на плитке, облокотившись спиной на забор, достает из пачки последнюю сигарету и подпаливает кончик зажигалкой. Взгляд понемногу переползает и на испачканные руки, и на деревянные обломки скейта. Печальное зрелище, однако. Если бы на телефоне не села батарейка, можно было бы сфотографировать, накинуть фильтров и выложить как эстетичную картинку в какой-нибудь Пинтерест. По щеке почему-то катится слеза. Все-таки слишком дорог был ему этот кусок деревяшки с колесиками. Иногда Арсению кажется, что скорость и ветер, бьющий порывами в лицо, это какой-то вид зависимости. Когда едешь, остановиться кажется почти невозможным. Так сильно хочется это чувство продлить, что вернуться с доски обратно на собственные ноги кажется ему чем-то чуждым. Глаза сами собой закрываются и открывать их Арсений просто не видит смысла — он увидит вокруг чернь, которую фонари осветить никогда не смогут. Все-таки она до него добралась: заволокла собой его побитое и жизнью, и недавними травмами бренное тело. — Ты в порядке? — словно издалека до парня доносится чей-то незнакомый голос. — В полном, — еле слышно, с явным сарказмом в голосе и горькой усмешкой. — Разве был бы ты сейчас здесь, если бы все было хорошо? — этот кто-то хмыкает, и Арсений наконец понимает, что о его самочувствии интересуются не черти на задворках сознания. Он все же открывает глаза, спешно утирает пару слезинок и видит потухшую сигарету, а вместе с ней и высокий темный силуэт рядом. Парень оглядывает его с ног до головы. В глаза бросается ярко-красная толстовка, русые кудри, которые чуть колышет ветер, и лонгборд, удерживаемый рукой с поблескивающими украшениями. — Антон, — он протягивает руку в знак приветствия, и брюнет отвечает на рукопожатие. — Арсений. Антон останавливает взгляд на лежащем рядом разломанном скейте, разбитых коленях нового знакомого и его ссадинах на руках. После этого шарится в рюкзаке и протягивает Арсению пачку влажных салфеток. — Протри, заразу еще занесешь. — Да какая разница. Занесу и хер с ней, — он отводит взгляд, начинает пялиться куда-то вперед пустым взглядом, но боковым зрением видит, что руку Антон убирать не спешит.  Арсений злится не на него. На ситуацию, возможно; на судьбу, как вариант. На того, кто послал ему ворох непригодной для того, чтобы разгрести, хуйни. Но не на него. По большому счету, единственный, на кого нужно злиться — он сам. — Возьми, — по-доброму говорит Антон, и Арсений сдается: протягивает руку, поднимает глаза и вдруг сталкивается с такими же. Пустыми. Потерянными. Только не голубыми, а зелеными. При хорошем освещении они наверняка намного ярче, но эта боль в них ему знакома так сильно, что становится страшно. — Чего застыл? — он вдруг улыбается, вырывая из размышлений. Арсений шмыгает носом, принимает, наконец, пачку и достает одну салфетку, осторожно прикладывая ее к ссадинам на коленях, после чего шипит от боли и тут же убирает ее. — Давай я, — Антон присаживается на корточки, оставляя лонгборд на плитке, и принимается очищать коленку от грязи и застывшей крови, — Покажи руки. У него тоже ухо проколото, вот это совпадение. В наше-то время редко таких смелых встретишь. Арсений почему-то заглядывается на него, заглядывается с каким-то абсолютным непониманием, почему пресловутая судьба в череде неудач подкидывает ему этого Антона. Он прямо округляет глаза, подстать своим мыслям, и в упор не может этого понять. Он давно перестал верить во фразу о том, что за каждым закатом бывает рассвет: уж больно много было в его жизни закатов, перетекающих исключительно в полярную ночь с постепенно поглощающей его теменью, и ни одного восхода над горизонтом. Ни одного, за столько-то лет. Хотя, может, Арс их просто уже и не помнит — пока он варился в своем мыслительном дерьме, то, как было раньше, могло забыться. Но сейчас ему кажется, что вихрастая челка так просто из памяти не выбросится. И то, с каким сосредоточенным видом Антон скоблит его несчастные колени. Он убирает салфетку в карман, пододвигает скейт ближе, и садится. Просто садится рядом с Арсом, достает пачку неизвестной ему марки сигарет, поджигает и затягивается, подобно Арсению несколько минут назад. — Вот блять, а у меня закончились, — с губ фраза слетает прежде, чем парень успевает осознать, что Антона вообще ебать не должно, что у него там закончилось. — Будешь? — в ответ он протягивает Арсению свою сигарету. Свою. Сигарету. Несмелыми движениями Арсений все же берет ее из чужих рук. Мысли все не отпускают. Так легко вдруг захотелось доверять Антону, так легко он позволил ему присоединиться к его ночному самобичеванию, что закрадываются параноидальные идеи. Но прогонять его все равно не хочется. — Задам один вопрос? — Антон нарушает тишину, порождая в Арсении интерес. — Валяй. — Что со скейтом?  — Да камень ебучий, зараза. Нужно ему было, блять, появиться… — А с тобой? — Что? — С тобой что? Глупый вопрос, я в курсе, — он мнется и неоднозначно отводит взгляд, — Но я как будто чувствую, что что-то не так. Я как увидел тебя, сразу подумал, что ты не просто сюда погулять пришел. Ну, приехал, получается. Хороший вопрос, однако, глупым Арс бы его не назвал. Было бы славно перестать пиздеть хотя бы себе о своем состоянии, а потом уже пытаться облечь внутреннее недомогание в слова кому-то еще. Депрессия это или апатия, он давно не называет вещи своими именами. От этого не легче. И судя по всему, он даже не пытается с этими вещами справиться. — Я люблю это место, — Арсений смотрит куда-то вверх, на открывшуюся между облаков луну, — Очень спокойно тут. Прихожу время от времени, подумать, покататься, подышать… На вопрос о состоянии он так и не отвечает. Не находит в себе сил. Но Антон будто создает впечатление единственного человека, кто мог бы понять его без слов, которые еще и не факт, что окажутся правдивыми. — Спасибо, что составляешь мне компанию сегодня, Арс, — Антон хлопает его по плечу и слышит шипение слева, — Извини, — понимая, что скорее всего случайно попал по арсовой ссадине, он неловко закусывает губу. Арсений в ответ только тихо смеется. — Иногда сижу и не могу поверить, что космос бесконечен, — сейчас хочется думать обо всем на свете, наслаждаться тишиной, быть в ней целиком и иногда обсуждать что-то философское. Арсений его настроение разделяет. Так же, как Антон разделяет с ним его не удавшийся по всем фронтам вечер. Они друг друга стоят. — Я тоже много об этом размышляю, — Арсений чуть ёжится: чувствует, что слегка замерз, — Хотя мысль такая несуразная по сути. Мы в этой бесконечности вообще песчинки, сравнить хотя бы с размером планеты. А тут целая вселенная. — У тебя губы посинели, — короткое замечание. Антон опускает взгляд и все-таки замечает, как он пытается согреть слегка трясущиеся от холода руки в полах футболки, — Щас, подожди. Арс было пугается, когда парень вдруг встает со скейта, но он только снимает с себя красную толстовку и протягивает ее ему. — Антон, не нужно, ты же сам замерзнешь, — он поднимает руки в защитном жесте. — Потрогай, какая она теплая, — Антон всучивает ее в так и не потеплевшие арсовы руки, — Моя любимая. Возьми, там такой начес внутри пиздатый, она прям греет, мне в ней почти жарко. Арсений сдается, надевает худи на себя и словно утопает в ней спустя мгновение. Она насквозь пахнет сигаретами, отчего ощущается почти родной, хотя не напоминает ничего из его гардероба. — Хочешь прогуляться? — Антон хватает лонгборд подмышку и подает руку Арсению. Он, на удивление, принимает его помощь. По той же брусчатке, на которой Арсений эффектно рухнул какое-то время назад, они бредут вперед. Месиво, оставшееся от его скейта, он решает бросить там же, где они сидели: починить его уже, наверное, будет нельзя. Хотя жалко, сука, очень жалко. Арсений чуть подкопит денег и обязательно приобретет новый. Может, даже присмотрится к какой-нибудь интересной модели. — Давно уши проколол? — По-моему года полтора назад, зажило уже точно. Правда помучался немного, постоянно цеплял. Я за один сеанс обе решил ебануть. Не жалею, хоть и больновато было. Арсений отодвигает капюшон и показывает собственные лабреты. У Антона брови ползут вверх. — Да ну! Прям как у меня! Только у тебя повыше они чуть-чуть, — он восторженно рассматривает чужие проколы, — Бля, круто! А ты давно сделал? — Может год или около того. Тебе очень идет, мне нравится, — в ответ он может только тепло улыбнуться. — Тебе тоже! — Я, кстати, никогда не катался на лонгбордах. Можно попробовать? — Конечно, спрашиваешь еще, — он ставит скейт и слегка подталкивает его в арсову сторону, — Я сам хотел предложить. Как коллега, очень соболезную твоей потере. — Принимаю ваши соболезнования, Антон, эту утрату я намерен оплакивать еще не менее недели в своих покоях, — Арсений, по сути, карикатурно кривляется: отвечает, зацепившись за слово «потеря». Хотя оно звучало уместно, но сгладить ситуацию этим перфомансом в моменте захотелось чуть больше, чем скорбить по скейту. Арс, скорее всего, окажется прав, и за неимением средства передвижения погниет еще какое-то время. Правда не в покоях, а в той же однушке, из которой сейчас сбежал. Арсений осторожно встает на доску, с непривычки неправильно ставит ноги, но потом осваивается. Он наклоняет корпус вправо, чтобы развернуться, поехать назад и напугать Антона, начав набирать скорость, но потом ловко объезжает его и звонко хохочет, когда слышит вслед испуганный вскрик. — Эй!  Надо прям накататься сейчас, Арсений наверняка не знает, когда сможет купить новый скейт. А по ощущениям от этих ночных покатушек скучать начнет уже завтра, поэтому он делает еще пару кругов, останавливается около Антона с улыбкой на лице и пытается отдышаться. — Фух, очень классная штука. Ну-ка, покажешь какие-нибудь трюки на нем? — Подержите мое пиво, — он видит в глазах напротив вызов и вместо пива, очевидно, всучивает Арсению свой рюкзак. Антон отталкивается ногой всего пару раз, легким движением поправляет челку, подпрыгивает, подставляя мысок кроссовка под доску, чтобы она сделала переворот в воздухе, и приземляется, делая пару маневренных зигзагов. Впечатляет. Стоит сказать, что лонгборд невероятно шел Антону. Арсений представляет его на простом скейте и понимает, что на нем он смотрелся бы не так хорошо. Парень демонстрирует еще пару трюков, после чего возвращается, перенимая свой рюкзак из его рук, и попутно достает оттуда телефон. — Нихуя, уже полпятого! Бля-я-я, а мне к первой паре, — замученно тянет он. — Ну, что, тогда по домам? — Получается, да. И смотрят друг на друга так неловко, что скулы сводит в смущенной улыбке. Запоминают черты лица. Так все-таки случайна эта встреча, Арсений с трудом может поверить в то, что этой ночью он встретил того, с кем негласно, но разделил душевные стенания и свой бесцельный променад. В зеленых глазах он по-прежнему видит отражение своей души. Такой же потерянной, как и он сам. Будь у них побольше времени, они наверняка могли бы о многом поговорить. «Человеку нужен человек» — вертится в голове, пока он в последний раз проходится взглядом по носу с родинкой на кончике, пухлым губам, по проколотым ушам, так внезапно сблизившим их двоих. Отпускать не хочется. Совсем. — Еще увидимся, Арс, — он закидывает рюкзак на плечо, отталкивается несколько раз одной ногой и уезжает, а Арсений смотрит ему вслед до тех пор, пока ему на глаза не попадается ярко-красный рукав толстовки. Антоновой толстовки. — Антон! — кричит он, но парень отъехал уже довольно далеко, чтобы услышать. Или намеренно не обернулся, кто его знает. Арсений уверен, они обязательно увидятся снова.  Тем более, как минимум один повод для встречи у них уже есть.