В темноте ночного города ты найдешь его

Новый скейт нравится Арсению даже больше. Внутренняя сторона пестрит оттенками синего на манер граффити, а наждачка на верхней части больше не отходит от поверхности, не мешая катать. Раньше он частенько запинался об нее, знатно раздражало. Ветер развевает и отросшие за время волосы, и джинсы-трубы. Вкусы немного поменялись, а копна угольных волос неожиданно начала завиваться в кудри. Арс не впервые видит себя с такой длиной — в молодости они были даже ниже, чем карешка, которой он размахивает сейчас. На укладку, конечно, теперь требуется побольше времени. Но залачивать их назад он не устанет в ближайшее время точно — слишком уж ему нравится результат. Иногда, конечно, от ветра и любых других движений головой они расклеиваются и спадают на лицо, но не так уж это и страшно. Иногда раздражает, что уж тут поделать. Он запрыгивает на бордюр, проскальзывает по нему скейтом и возвращается на четыре колеса. Эффектно! Но он и тренировался достаточно долго. Апатия заметно отступила. Он поменял стиль, купил кольцо с многозначительной надписью и планирует носить его в ближайшие лет так десять. Сережки в ушах напоминают о прошлом, но лучше пусть ему отрежут уши: самостоятельно он от проколов не избавится никогда. «Руки помнят» блестит английской надписью его кольцо. Руки много чего могут помнить, но ему бы хотелось, чтобы запомнили лучше всего именно тот день. Стесанные ладони давным-давно зажили, раны на коленках затянулись, новый скейт радует глаз. Но Арс увидел в этом кольце что-то большее, чем просто украшение. На улице жаркий август, а ему уже не так боязно вылезать на улицу днем. Поэтому черная футболка быстро пропитывается потом, а желание вылакать пол-литровую бутылку воды разом крепчает с каждым сделанным элементом на скейте. Хорошо, все-таки, на душе. Сессию он закрыл чуть больше, чем месяц назад. Экзамены, конечно, нехило так высосали из него силы, но в остальном принесли только радость от того, что все закончилось, а освободившееся время он теперь со спокойной душой может потратить на покатушки. Над книжками и пособиями сидеть в ближайшее время не предстоит, оттого, наверное, и весело так. Так вот, он надеялся, что кольцо запомнит особенно красочно только один день. Правильнее, наверное, сказать ночь. Ту ночь, когда он познакомился с Антоном. В шкафу по сей день пылится его толстовка: выбросить Арс ее не сможет, даже если сам захочет. Рука не поднимается. Слишком много чувств вызывают по сей день мысли об их неожиданном, сумбурном, но словно необходимом знакомстве. Даже провалившись в ворох своих заебов, он не мог не видеть, что не ему одному эта встреча была нужна. И скорее всего, тогда, на месте Антона, увидев себя в таком состоянии, он бы тоже подошел и чем-нибудь помог. Но судьбоносности этой встречи это никак не отменяет. Арсений помнит вид, который тогда открывался ему в зеркале. Хоть он и боится сейчас вспоминать этот эпизод из жизни в целом — знатно тогда прихуевило — но свои глаза он помнит очень четко. И знает наверняка, что Антон видел в них отражение своих так же, как Арс видел свои в отражении его. Хоть и первопричиной для того, чтобы он подошел, были, конечно, не они. Но ему очень хотелось бы, чтобы эта встреча запомнилась им обоим. Лично он решительно не может об Антоне не думать — то и дело и нос с родинкой, и проколотые уши и — о боже! — даже его губы всплывают в памяти так четко, будто это все было вчера. Кажется, он даже жалеет, что не сделал ничего отчаянного перед тем, как они разошлись. Он до сих пор любит думать, что Антон оставил ему толстовку специально. Ну на душе просто чуть теплее от этой мысли, он ничего поделать не может! Докатывает Арсений в приятных воспоминаниях. Надо, наверное, достать-таки ту толстовку. Табаком от нее уже давно не пахнет. Арсений пытался вспомнить, какие именно сигареты Антон тогда курил, но не помогли ни запросы в интернете, ни пространные объяснения кассирам в табачках о том, как выглядела пачка. Если бы он запомнил, то наверняка только пестрящую предупреждениями картинку «Импотенция» — но и в ней не был уверен. Он пытался — честно пытался! — найти Антона в соцсетях, но так и не получилось. Да и даже если бы нашел, он плохо представлял, что может ему написать. Их знакомство выглядело и не как разовая встреча, и не как что-то, способное перерасти в хорошее общение. Но ебучая толстовка! Висит в шкафу и мозолит глаза каждый раз, как Арсений его открывает. Хотя что-то подсказывает, что даже без нее он бы думал о нем с завидной частотой. Не может он по-другому. Когда он покупал кольцо, в голове даже не возникло другой идеи о том, какое именно воспоминание нужно негласно закрепить в выгравированной надписи. Иногда начинает казаться, что еще чуть-чуть, и он обязательно встретит Антона вот так — просто в городе. Может, у них даже есть общие знакомые, все-таки, крутятся в одной скейтерской тусовке. Хотя Арс по натуре одиночка — не так уж и важно ему разделять с кем-то свое увлечение. Ну, или было не важно. Хотя Антона ему хочется узнать получше не только из-за его пристрастия к такому же виду спорта. Город не очень большой, поделен на несколько районов и, если плотно вливаться в местные тусовки, то можно и знать, чем каждый из них славится. А так, Арсений запомнил только те, куда ему лучше не соваться. Повезло, что исходя не из своего опыта, а по рассказам знакомых. Солнце слепит глаза, переливается лучами сквозь листья деревьев, а Арс в очередной раз съезжает с рампы, чтобы следом заехать на другую и подпрыгнуть в воздухе, и чудом не въезжает со всего размаху в какого-то мальчика на трюковом самокате. *** По возвращении домой из Арсения энергия плещет так, словно он и не катал эти пару часов, поэтому он решает убраться в квартире. Вот прям хорошо убраться, чтоб каждый уголок блестел и можно было бы не генералить еще какое-то время. Ну, и чтоб дышалось легче. Настроение такое, так бы он обязательно просидел за компом до поздней ночи. Впрочем, это все еще входит в его планы, но сначала можно и окна протереть, и шкаф перебрать. Красная толстовка ощущается так, будто всегда была там. Он, конечно, не сошел пока что с ума, но все равно чуть ли не здоровается с ней всякий раз, когда выбирает образ. Как же он все-таки к ней привык, для нее уже год как выделено отдельное местечко. Почему он ее так лелеет, Арсению до сих пор неясно. Вещи он все же перебирает: что-то выбрасывает, что-то, что еще можно носить или скомбинировать с какой-нибудь такой же поношенной шмоткой, оставляет. Даже проходится глазами по вороху черных носков: выбирает из них особо потрепанные жизнью и зашивает, складывая в пары. Находится, разумеется, один никому не нужный — носочек без пары. В голове мелькает мысль, что Арсению не хочется сегодня ассоциировать его с собой. Если честно, для него гораздо важнее, чтобы у него самого было что-то нужное и важное. Например, новенький скейт, к которому в процессе он еще вернется и бережно счистит свежую грязь. Или эта толстовка. В уборке Арсений продвигается довольно быстро: вот уже в тазик набирается вода, а он лезет на подоконник и открывает окошки, чтобы протереть стекла снаружи. Он успевает даже недолго посмотреть вниз: солнце так и не скрывается за тучами, ветер слегка колышет газон, а дети во дворе бегают и по очереди скатываются с одной и той же горки. Судя по арсеньевским воспоминаниям, такие горки под палящими лучами обычно раскалялись сверх нормы, но, может, пластмассовые гораздо лучше справляются с отталкиванием от себя тепла. На прохожих с высоты третьего этажа смотреть тоже весьма занимательно: вроде, и его видно не так сильно — или людям просто не так интересно задирать головы на окна — и хороший обзор открывается. Все куда-то спешат, оттого и не хотят смотреть вокруг себя. У каждого их них своя собственная жизнь, свои переживания — такая, казалось бы, очевидная мысль, но все равно порой сложно себе это представить. Особенно, когда большую часть времени предпочитаешь не высовываться из своего маленького мирка. Взглядом он цепляется за очередного мужичка с пакетом из Пятерочки. Он все еще не может понять, с хуя ли эти дебильные удлиненные шорты стали так популярны, как-то чересчур часто он стал их видеть. Вот против кепок, как у этого прохожего, он не имеет ничего против: сам носит почти каждый день, правда предпочитает надевать их козырьком наза-…. Это же Антон. Картинка в голове складывается как-то сама собой: и рост у этого парня сильно бросается в глаза, и антоновы ноги он все еще хорошо помнит. Ахуеть! Вот так просто, он сам к нему пришел! На продумывание дальнейших действий времени остается совсем мало. Можно было бы крикнуть с балкона, но если Антон окажется в наушниках, то Арсений в таком случае зря обратит на себя внимание мамаш с детской площадки. Сука! Будь что будет, он натягивает какие-то штаны, чтобы не скакать по улице в трусах, и выбегает из квартиры. Он настигает парня на следующем повороте, чему оказывается несказанно рад. Если бы он начал ходить кругами между новостроек, Арсений бы его не нашел. Хотя, вероятнее всего, он бы обегал ближайшие пару кварталов точно. Такой шанс проебать нельзя. Он знал, что если это все-таки судьба, то где-нибудь они еще встретятся. В конце концов, Антон тогда и сам сказал, что они еще увидятся. И увиделись же! Правда, вот так вот странно, без зрительного контакта и с Арсением, который в этой сцене похож на того, кто этот пакет из Пятерочки у него сейчас выхватит из рук и побежит дальше. Покушение на чью-то потребительскую корзину. Да уж. За пару метров до того, как Арсений смог бы этот пакет у Антона украсть — да что ж такое, не выглядит он так вовсе — что-то его останавливает, и приходится еще раз перебрать имеющийся набор факторов, исходя из которых он вообще решил, что это Антон. Ну не мог же он обознаться, ну что ж такое! Толстовка эта еще. Может, она и навлекла на его голову галлюцинации и прямо сейчас он в шаге от того, чтобы феерично объебаться и стать долбоебом в глазах левого человека. Ну, вот так они и идут. Арсений почти наступает ему на тапки. Дистанцию какую-то приличную взять, что ли. Зачем он тогда бежал? Этот возможно-скорее-всего-блять-Антон, очевидно, чует неладное, ибо поначалу за ним кто-то несся как угорелый, а потом внезапно затормозил, да так, что асфальтная крошка поднялась столбом пыли. Возможно-скорее-всего-блять-Антон оборачивается, оглядывает полузапыханного встревоженного Арсения с ног до головы и шокируется так, что пакет продуктов рискует покинуть его хватку даже без участия потенциального вора. — Ого. *** Какая-то неловкость, конечно, присутствует. Арсений сидит на чужой кухне и поначалу пытается утопиться в кружке фруктового чая, пока пытается отойти от ситуации. Антон его, само собой, узнал. Узнал и беззлобно засмеялся, когда увидел арсеньевские штаны, уж больно похожие на пижамные. Да и вообще, выглядел он наверняка еще взъерошеннее, чем когда посмотрелся в зеркало здесь, в прихожей. Привести себя в относительный порядок Арсений смог только плеснув полные ладони воды себе в лицо и зализав хаотично разбросанные пряди обратно наверх. На самом деле, он бы с радостью сходил в душ. Только не здесь, пока что Арс сильно в ахуе с происходящего. Оказалось, что они с Антоном жили в соседних дворах. Вот так вот просто! Пока Арсений его догонял, они почти дошли до его подъезда. Антон был рад его видеть. Действительно рад! Единственное, очень спокойно отнесся к этой встрече. Но это, наверное, Арсений слишком перенервничал. Сейчас он методично выкладывал продукты из того самого пакета в холодильник и, когда закончил, присел, наконец, напротив него. — Ну, расскажи хоть, чего нового? — он лучезарно улыбается, отпивая из кружки какого-то такого же химозного чая. Но Арсений такие почему-то любит. Вкусные. Антонова кепка осталась висеть в прихожей, и взору Арсения явились довольно короткие осветленные волосы. Хотя, судя по всему, когда тот красился, они были еще короче, потому что сейчас через блонд проступали его родные темно-русые корни. Ему, неожиданно, идет такое фэшн-решение. — Скейт купил, — чужой улыбкой он беспощадно заражается. Но все еще нервничает, — Помнишь же, что с моим тогда случилось. — Помню, конечно. Если честно, мне тогда очень жалко тебя стало. Я свой лонгборд берегу до сих пор, он мне как сын вообще. А какой? — Синенький такой, мне нравится. У него шкурка прям серьезная, у моего старого только первую неделю не скользила. — Ну ты же покажешь мне его? — с надеждой говорит он, — Да, Арс? — Конечно, — отвечает он тоном, словно говорящим: «кому-кому, а тебе так точно». Неловкость стремительно отступает. Может, в чай помимо ароматизатора ему вбухали еще и какой-нибудь мелиссы с мятой; может, он просто уже успел отдышаться и понять, что происходит. Может, он вспомнил, как с Антоном ему было спокойно. — У меня твоя толстовка, — спустя паузу говорит Арсений, — Ну, та… Толстовка, красная такая. Твоя любимая, ты тогда сказал. — Я знаю, Арс, — в ответ он хитро-хитро улыбается. Блять, он был прав! Антон специально в тот день так быстро уехал! — А зачем?.. — Я подумал, что на тебе она пизже смотрится. И она хорошая. И ты… Хороший, — Арсений нечитабельно на него смотрит, — Арс, да не знаю я, мне вдруг захотелось что-то оставить тебе на память, что ли, я особо не помню, чем тогда руководствовался, просто… — он тяжело вздыхает, — Какой-то очень личной ощущалась та ночь, знаешь. Я ее мусолил в голове потом очень долго, типа, как все так совпало, что в мы с тобой в одном и том же месте, еще и оба на скейтах. Ну, сначала оба, потом ты свой разъебал. — Ты что, видел, как я с него лечу? — пытается сопоставить факты Арсений. — Да я, ну… Смотрел за тобой там чуть-чуть, если честно. Ну, в общем, видел, да. Ужас. Оказывается, его попытка сделать аксель на брусчатке еще и была кем-то запечатлена. Еще и не кем-то, а Антоном. Вот этим Антоном, вполне себе реальным, пьющим вместе с Арсением пахучий чай и почему-то стремительно рдеющим. А этот аксель, вообще-то, мог стать его последним. — Я очень хотел когда-нибудь встретить тебя снова, Арс. — И я. Зеленые глаза переполнены искренностью. Разрывать контакт не хочется, но Антон встает, чтобы отправить кружку на раковину, а сам подходит к окну. Тюль тихонько покачивается от сквозняка, он прижимает его своим телом и облокачивается на подоконник. — В тот период мне было очень хуево, если честно. Ну вот прям очень. Есть «хуево», когда ты примерно предполагаешь, как из него вылезти, а есть, ну, беспросветный пиздец. А я катаюсь в основном, чтобы всякий негатив вывести наружу. — Сублимировать эмоции, — подсказывает Арсений. — Вот, да. Ну, типа, сидел такой, злился-злился, а потом как разгонишься, сделаешь какой-нибудь флип, и становится легче, — он шмыгает носом, — А потом ты. Я не прям долго смотрел. Заметил тебя перед тем, как ты полетел. Подумал, мол, бля, поломать скейт, это ж такая потеря. Надо подойти. А вблизи полный пиздец — ты в кровище, сидишь, докуриваешь. И я вдруг понял, что ты — это пиздец какое четкое отражение того, что я внутри чувствую, — похоже, дальше продолжать ему уже сложно, — Вот. — Антон… — Да я чет это… Мы ж ниче даже не знаем друг про друга до сих пор, а я тут… — Антон, я все это время думал, что ты был послан мне судьбой. Если бы ты тогда не подошел, я не знаю, где бы сейчас был, — Арсений смотрит куда-то в пол, — Правда. Антон сталкивается с ним глазами, на этот раз полными сочувствия. Арсений не ошибся ни в одном своем ощущении от той ночи — они действительно были двумя потерянными и загнанными в угол людьми, нашедшими спокойствие друг в друге. Как бы прозаично оно ни было. — А ты носишь мою толстовку? — интересуется Антон. — Нет. Она для меня как-то слишком много значит, я не могу даже повод придумать, по которому ее надеть. — Блин, носи, ты чего! Я ж говорю, она бы на тебе охуенно смотрелась. Пиздец, ты ее как реликвию просто хранишь? — Ну, получается, так, — чем больше Арс понимает смысл его слов, тем сильнее улыбка наползает на лицо. И тем сильнее он понимает, что ничего в его жизни не происходит случайно. — Слушай, а сейчас… Ты как вообще, в целом? — аккуратно задает вопрос Арсений. — А сейчас у меня есть ты, — легко отвечает он, — И ты знаешь, где я живу. И в какую Пятерочку хожу за продуктами, — и смеется. За этот год с лишним они тысячу раз могли столкнуться на улице, но не столкнулись. Могли, в конце концов, встретиться в скейт-парке, куда Арсений ходит уже как минимум неделю, чтобы испытать новоприобретенную доску. Но встретились только сейчас, когда у обоих все относительно наладилось, когда для печали нет особых причин. А если будут, то они обязательно переживут их вместе.