Янтарь

– Хм-м-м... – Мона разложила перед собой гадальные карты и внимательно изучила их значение, которое, видимо, забыла. Повздыхая, она торопливо собрала карты, надеясь, что никто не заметил её растерянности. – Ну же, открой нам тайны будущего, астролог Мона, – Фишль строго проследила за её действиями. – Принцесса осуждения Фишль желает знать то, что заготовано нам судьбой. – ...никак не могу вспомнить, – прошипела себе под нос Мона. – Вот именно, что я астролог, а не гадалка-прошмандовка, за которую вы меня принимаете! – она презренно осмотрела одноклассников, столпившихся вокруг неё. Недовольно бурча себе под нос непонятные гадальные слова, за одно упомянув, что проклинает старуху к чертям собачьим, она разложила карты заново. Её глаза загораются просветлением. – О, эти помню! – Ну что же это! – Фишль, забыв о своих манерах принцессы на несколько секунд, чуть было не ткнула пальчиком в непонятную для неё карту. Мона отдернула её и недовольно поцокала. – Ц-ц-ц, к гадальным картам может прикасаться только хозяйка. – Твоя парта тоже гадалка? И что же она видит? – Сайно усёк нужный момент для тупейшей, по мнению Тигнари шутки. – Я тебя сейчас пну, – он хоть и замолкает, но делает это самодовольно, зная, что все не покатились по полу от смеха лишь по абсолютно непонятной и глупейшей причине. – Карты означают перемены. Я вижу нового человека в нашей жизни, – она выдыхает. Всё же получилось не пасть лицом в грязь, с отмазкой о астрологии. – Сложив факты, можно сделать вывод о новеньком. Вот эта карта, – она указывает пальцем в нужное место, – Она мешает удачной комбинации! – Мона нахмурилась. – А так, всё хорошо. – Чем именно она мешает? – Итэр кивнул на плохую по словам Моны карту. – Что-то не так с нашим будущим одноклассником? – Вроде того, – она пожала плечами, – Честно сказать, я её даже не совсем помню. Но ощущения плохие... – Ты определяешь значение карт по ощущениям? – Кадзуха заново внимательно осматривает разложенные по парте карты. – А-а...ну... – Мона вспыхнула. – Всё в порядке. Я тоже чаще всего полагаюсь на чувства, но эта карта... – он буквально высверливает взглядом в ней каждую линюю, пытаясь понять скрытое, но совершенно точно существующее значение. – ...не вызывает у меня отрицательных эмоций. Даже наоборот. – Странно, – Мона недоверчиво дёргает бровями. – Выходит, у нас разные понимания, – она вдруг внезапно поднимает голову, – Ты раньше занимался гаданием? – Не сказал бы... – Кадзуха точно не станет объяснять то, что с ним говорят редкие порывы ветра. Одни из них немые, как прозвал их Кадзуха, просто молчат, а другие служат седьмым чувством. – Мои методы...немного специфичные. – Да что уж там. Говорить с белыми точками в небе, думаешь, не специфично? ... Пока библиотекаршу Лизу можно сравнить с приторно сладким и тягучим, но липким мёдом, учитель искусства Кавех ассоциируется с в меру сладкой, тягучей, ароматной карамелью. Его голос растекался по классу словно песня, когда он говорил на самому нравящиеся темы. На плохие, по его мнению, он вовсе не говорил. Уже как золотое правило. "Только не говорите Аль-Хайтаму!" Был случай, что кто-то из особо смелых решил устроить Кавеху с ним свидание. Такое себе свидание – их заперли вдвоём в одном кабинете. Кто же знал, что Аль-Хайтам откроет её изнутри буквально через секунд двадцать? Гениев отчислили, а Кавех остался. Сработало? ... С Кавехом у десятого класса два урока подряд, а потому все остаются на местах, ожидая звонка. Внезапно он звенит не по времени, но дважды, значит для учителей. Учитель сначала ждёт третий, в надежде, что его класс заберут на линейку и проводить ничего не придется. Ясно поняв, что его уже точно не будет, Кавех чертыхается и принимается рыться в бумагах на своём столе. – Дети, к кому мы идём с кучкой макулатуры? – он победно достаёт один нужный листок, а потом ищет второй. – Кто ответит, тому "пять" поставлю. – К вашему муж- – К Аль-Хайтаму, господин Кавех? – Молодец, "два", – произносит Кавех и идёт к двери с бумагами в руках. – За что? Я же правильно ответил, – Тигнари сложил брови домиком. – А я это тому, кто чуть не назвал Хайтама моим мужем, – кидает назад учитель. – Я не понял, кто именно, поэтому всем "два", – он скрывается за дверью, уже не слушая возмущений учеников. ... Проходит уже минут двадцать. – Неужели они там ебутся? – Кто такой Аль-Хайтам? – спрашивает Итэр у Аякса. – Завуч. Ему бумаги нужны какие-то, – пожимает плечами Чайльд. ... Спустя ещё десять минут Кавех всё же возвращается. – Наконец вы пришли. – Мы о вас беспокоились, учитель. – О-о-о...Как мило, – Кавех тает словно мороженое, после чего моментально меняет эмоции, – И не зря вы беспокоились, дети, – он недовольно хмурится, натягивая очки. – Не называйте нас детьми, господин Кавех, – кто-то устало вздыхает. – А? – Кавех любопытно приподнимает брови и оглядывает класс. – Нам уже по 17 лет. – М-м... – Кавех, сделав вид, что понимает, возвращается к бумажкам и что-то очень старательно пишет. Оказывается, Аль-Хайтам оставил ему заметки карандашом. – Попишите, порисуйте там что-нибудь. Я занят на оставшиеся десять минут. Дверь в класс осторожно распахивается. Через неё несмело просовывает голову Джинн, убедившись, что не отвлекает, она входит с широкой улыбкой. – Кавех, у меня сообщение для детей. Можно? – Да-да, конечно, – Джинн коротко кивает и обращается к классу. – Ребята, у нас снова пополнение. Завтра к вам в класс придет новый ученик и я прошу принять вас его достойно, тепло... Мона и Кадзуха молча переглядываются. ... Астролог слышит глухие шаги за дверью. Это мог быть кто угодно, но рука сама достаёт из колоды карту. – Кадзуха, идёт, – она повернулась к сидящему у открытого окна Каэдахаре, что наслаждался ветром. – Твои ветра тебе о чем-то говорят? – Нет, но моё сердце говорит о предвкушении, – он прикрывает глаза и раскрывает их лишь на входящем в класс Скарамучче. *** – Блять, я же говорила! Плохие у меня ощущения от этого... – она обвела взглядом Скарамуччу, который, скрестив руки на груди, закатил глаза. Мона принялась мешать карты агрессивнее. – А ты? Что думаешь? – она повернулась к Кадзухе, который с лёгкой улыбкой на лице пожал плечами. – Хах, – из груди Скара вырвался смешок. – Так вы на меня гадали? – Гадала да не прогадала! – она злобно нахмурилась. – Я тоже кое-что в этом смыслю, – он ехидно улыбнулся. – Кар-ты не-дам, – Мона отчеканила каждый слог, сжимая карты крепче. – Сдались мне твои картонки, – он сел на свободное место и внимательно осмотрел всех присутствующих. – Ты, – он сосредоточенным взглядом остановился на Моне. – "Великий астролог Мона Мегистус", – Скар произнёс это с нотками гордеца. – ? – она недоуменно замолчала, ожидая, что ещё он скажет. Скарамучча повернулся к Кадзухе и заговорил уже тоном помягче. – Странствующий самурай. – Путешественник, – он посмотрел на Итэра. Сначала Сяо не понял о чём тот "гадал", но на этом "путешественник" его прошибло. Он недоверчиво нахмурился, пытаясь вспомнить, кто это, мать его, такой. Реакции Итэра буквально не было. Он невозмутимо продолжал смотреть за тем, что будет дальше. – Владелец Винокурни "Рассвет", капитан кавалерии, принцесса бездны, глава ритуального бюро "Ван-шэн", – Скарамучча смаковал слова на языке, с интересом наблюдая за недоуменными лицами. Он внезапно улыбнулся шире и повернулся к Аяксу. – Одиннадцатый предвестник Фатуи? Поздравляю, хотя, вообще-то, их было десять, – губы Чайльда нервно задергались, напоминая улыбку. – Что насчёт Сяо? – Ху Тао была в восторге от этих, казалось бы, странных то ли званий, то ли прозвищ. – Почему ты пропустил его? – А он в курсе. – Мы не в курсе! Расскажи, – глаза Ху Тао зажглись озорными огонькоми. – Ху Тао, перестань, – Сяо вздохнул. Что за нелепица с ними происходит... ... Кадзуха был прав – ветра действительно навевают что-то. Что-то очень тёплое, но оставшееся в далёком прошлом. Раньше с появлением Итера всегда происходило нечто удивительное. Путешественник участвовал в чем-то каждый раз посредственно, был сравним с немым наблюдателем, прямо как сейчас. Сяо позволил себе на секунду окунуться в воспоминания их первой встречи и не смог удержать мягкий смешок – Итэр тогда даже приготовил ему миндальный тофу. За тысячи лет накопилось много-много воспоминаний, но из всех них не хотелось помнить никого, кроме Чжун Ли и Итэра, включая боль, связанную с ним. Обо всем остальным хочется просто-напросто забыть. Слова Чжун Ли в голове приняли на себя роль тусклой лампочки, которая имела свойство освещать не всё – что-то оставалось в тени. И это что-то душило, нестерпимо больно выгрызало глотку, не позволяло выдохнуть из себя боль. Нужно больше лампочек. И зажечь их должен никто иной, как сам Итэр. Сяо сглотнул ком в горле и прикрыл глаза тыльной стороной ладони, защищаясь от блеклого света солнца. Инициативу нужно брать на себя.