Канте хондо

«Я бежала по лезвиям, словно загнанный зверь. Не считая потерь, позабыв, сейчас ночь или день. Я бежала, задыхаясь, немея от страха, по раскаленным лезвиям к своей плахе».

             Солнце мягко касалось снежного покрова, прикрывая его хрупкой вуалью, отчего тот искрился, словно усыпанный драгоценностями. Утро оказалось на удивление тёплым для зимы. Лёгкий мороз щипал за нос скорее шутливо, чем зло, а свет скользил меж ветвей, окрашивая белизну деревьев в разноцветные отблески.       Иреф остановилась на узком мостике, перекинутом через ручей, и присвистнула. Стая мелких птиц вспорхнула, всполошённо растормошив снежные кроны. Их беспорядочное чириканье и почти насмешливый щебет вызвали у девушки неосознанную улыбку. Будто сама природа подразнила её — и дышать стало заметно легче.       — Ирелиф, ты идешь? Не устала? — Стоявшая впереди Линали ободряюще помахала рукой. В голосе не звучало ни капли раздражения — только мягкая настойчивость. Иреф недовольно качнула плечом, нехотя отвлекаясь от лесных созерцаний.       — Иду, — бросила она коротко, подойдя ближе.       Линали стояла, повернувшись к ней в ожидании с улыбкой на губах. На тёмных ресницах поблёскивали крошечные снежинки, и взгляд казался таким нежным, что Иреф на миг почувствовала неприятное ощущение — словно её собственная холодность смотрелась особенно резко на фоне этой доброжелательности. Она не утруждала себя сдерживать эмоции, позволяя недовольству проступать в резких жестах, в тяжёлом вздохе, в том, как задерживала шаг, заставляя спутницу останавливаться и ждать. И всё же, заметив, как та терпеливо оборачивается, Иреф ответила ей самой очаровательной из своих улыбок и чуть прибавила ходу — сделав вид, что компания экзорцистки ей вовсе не в тягость.       «Я знаю, ты следишь за мной».       Эта мысль была как заноза, невидимая, но ощутимая. Сердце отчаянно цеплялось за каждый поворот дороги, за каждый сугроб, ища повод остановиться и потянуть время. Но момент не приходил. Линали была внимательной, как будто чувствовала её колебания, но не комментировала их. Она рассказывала что-то про то, как в детстве любила такие зимние утра, как гуляла с братом и что снег казался ей волшебным. Слова лились, как родниковая вода — чистые, лёгкие и такие же ненужные.              — Тебе нравится зима? — Спросила Линали скорее с утверждением, и Иреф не стала её переубеждать.       — Да, очень.       Нагнувшись, она взяла горсть снега и подкинула над головой. Большие и маленькие снежные комья разлетелись вокруг, оседая на белоснежном покрывале под заливистый девичий смех.       — Ты очаровательна, — Линали изящно поднесла кулак к губам. Кружась и пританцовывая, Иреф выглядела как умолешённая, но поводом для смущения это не стало. Из них двоих дурочкой была явно не она.       Лес вокруг сгущался, ветви с шипами инея протягивались к тропе, и каждый порыв ветра сыпал сверху ледяными искрами. Впереди маячила дорога в деревню, куда они направлялись. Шаги Линали звучали рядом, тихие, уверенные, и оставалось лишь следовать дальше, вдыхая горький мороз и чувствуя, как сердце сжимается от предчувствия.       — Думаешь, они всё ещё там?       На осторожно заданный вопрос Ли-младшая ответила кивком.       — Я в этом не сомневаюсь.       По телу пробежала дрожь, навевая воспоминания о встрече с акума. Слишком страшные для сказок и чересчур странные по своей сути, чтобы быть реальностью. Иреф до конца не определилась, стоит ей сходить под себя при виде них или же хохотать? Смеяться было над чем — разукрашенные лица напоминали о клоунах из цирка, непропорциональные тела с когтями, клыками и хвостами выглядели недоделкой скульптора-дилетанта, страдающего от психического расстройства. Но присутствовало в них кое-что, пугающее до полусмерти. Иногда акума издавали звуки, напоминающие человеческую речь.       Съежившись, Иреф прошлась по Линали оценивающим взглядом. Пятнадцать лет от роду, на три года младше её самой, выглядящая неприлично по-детски. Милая в традиционном понимании этого слова, с длинными шелковистыми волосами, забранными в два хвостика. Припухлые щечки не давали повода думать, что Линали недоедала. Иреф поймала себя на том, что ею приятно любоваться. Вся такая красивая, разодетая, прям куколка, с фарфоровой кожей и большими глазами, за которыми ничего не скрывалось.       — Не переживай. Я разберусь с акума. Держись рядом и всё будет хорошо, — произнесла Линали с видом проповедника, на протяжении многих лет пихавшего себе свечи в причинное место. Как-то иначе объяснить внутренний свет Апостола Божьего Иреф пока затруднялась. А ведь госпожа экзорцист даже не взяла с собой оружие.       Было что-то удивительное в том, как удобно пальцы обхватывали нож — привычка со временем стала почти успокаивающей, заставляя непроизвольно задуматься о его предыдущем владельце.       Между деревьями показались крыши, покрытые тяжёлыми пластами. Низкий забор осел под ледяным грузом, а улицы лежали белыми, безжизненными. Пустые окна тянулись в направлении дыма беззубыми провалами. В воздухе нарастала странная неподвижность, вязкая и тяжёлая, целая деревня затаила дыхание в ожидании. Ветер усилился, принесший запах — тонкий, металлический, едва различимый.       Выжившие толпились на центральной улице. Они копали, выносили тела из обгоревших домов и складывали их рядами. Мальчик лет четырех-пяти громко ревел, но проходившие мимо предпочитали делать вид, что не слышат его. Группа искателей помогала жителям перенести трупы, работая быстро и без запинок: раз-два, раз-два. Отчего-то их слаженные действия вызвали у Иреф раздражение.       — Леди, — искатель, высокий мужчина с грубыми чертами и хриплым голосом, шагнул к ним, снимая перчатки. — Я слышал, Орден направил сюда экзорцистов. Прискорбно, что вы прибыли так поздно.       — Мне очень жаль, — горожане настороженно и злобно косились на Линали. Они шептались, кто-то выкрикнул обвинение, кто-то — мольбу, но девушка не ответила никому из них. — Обстановка неутешительная. Деревня подверглась повторному нападению?       — Да. Они пришли этой ночью. Никто ничего сделать не успел — всё заполонил огонь! Трое наших погибли, с дюжину селян задохнулись под обломками. — Мужчина харкнул и выругался.       — Мы здесь, чтобы помочь. Орден никого не оставит в беде.       — Люди уже не верят в спасение. Забились в церкви и сидят, как мыши. Старики, раненые, женщины с грудными младенцами — все молят Господа простить их грешные души.       — Бог здесь ни при чем. Я успокою горожан, — выражение лица Линали не выдавало напряжения, она скорее выглядела расслабленной, чем обеспокоенной. Беспорядочная возня, громкий плачь и вой собак создавали шум, неприятно режущий слух. Иреф отрешенно смотрела под ноги, стараясь дышать через рот не поднимать взгляд. Окружение буквально водило вокруг неё хоровод из смрада и густой полуразложившейся мазни, видеть которую было выше её сил.       Вперед вышла Линали, присевшая рядом с ребёнком, ласково утерев тому слёзы. Какое-то время он не прекращал истерить, рыдания стихли лишь после долгих минут крепких объятий и размеренного поглаживания по голове. От внимание Иреф не ускользнул испачкавшийся в грязи экзорцистский плащ, открытый затылок и тонкая, уязвимая шея.       Стоило представить Линали в образе мессии, разбрызгивающей повсюду святую воду, как из горла вырвался нервный смех. Иреф попыталась замаскировать его под кашель, но искатель хмуро на неё покосился.       — Ты, дескать, кем будешь?       — Да так, никем… — «…и вообще я уже ухожу».       Воздух дрогнул. Свистящий звук прорезал улицу, и прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, раздался взрыв. Деревню сотрясла оглушительная волна. Доски ближайшего дома разлетелись, куски кровли взвились в воздух. Гулкий треск сломанного перекрытия оглушил Иреф, она пригнулась и зажала уши, отброшенная кем-то на пару метров. Мир перевернулся с ног на голову. Она оказалась лежащей на спине под рухнувшими деревянными балками. Над ней пронеслась тень — размытая на фоне неба, с металлическим блеском торчащих из туловища пушек.       Люди бросились врассыпную. «Паника — вот ваш злейший враг», — с иронией подумала Иреф. В ушах набатом стучала кровь, едва не разрывая барабанные перепонки. Грудь сдавило обломками, она сделала долгий, прерывистый вдох и закрыла глаза. Выстрелы рассекали улицу, топот сопровождался криками. Конечности онемели, очень сильно клонило в сон.       Ей отвесили пощечину.       — ЖИВО, ВСТАВАЙ! — над ней склонился искатель. Последующие слова заглушил очередной выстрел — ядовитая энергия полоснула по нему и мужчина выгнулся в страшной судороге. Лицо покрылось чёрными звездами, кожа стала серой. За каких-то пару секунд тело сгнило и рассыпалось. От искателя остался только плащ.       Иреф сглотнула ужас, пеной пытающуюся подползти к горлу. Она привстала на четвереньках, в глазах рябило. Воздух вокруг наполнялся жаром и напряжением, запахом гари и острым пронзительным запахом крови. Акума с длинными вытянутыми лапами оторвал руку от мертвеца и проглотил, глухо зарычав и уставившись прямо на неё.       «Беги», — чуть слышно шептали её инстинкты. Она дернулась, пытаясь выползти, и страх пронзил тело сотнями острых иголок. Волна паники захлестнула её резко, в тот самый момент, когда Иреф поняла, что ей придавило ноги. Плотный ужас поднялся со дна желудка, мольба о помощи осталась беззвучной. Акума оскалился и прыгнул.       Линали обрушилась с неба, и под её сапогами большая и страшная голова разлетелась на куски. С боевым кличем она ринулась на монстров, прорываясь сквозь пепельные клубы, оставляя после себя глубокие вмятины в земле и трещины в камнях. Каждый удар её массивных железных сапог был подобен раскату грома. Линали то зависала над крышами домов, то спускалась на землю, двигаясь с такой скоростью, что Иреф не могла за ней уследить.       С трудом высвободив руку, она потянулась к ближайшей балке, напряглась и резко дёрнула ногами. Обломки заскрежетали, снежная пыль осыпалась вниз, и боль резанула по коленям. Иреф застонала, схватилась за сломанный брус и попыталась ещё раз. В руку впились мелкие щепки. Смрад жжег ноздри, дышать становилось невозможно. Вновь разнёсся раскатистый, мерзкий хохот акума. Звук был таким громким, что земля под ногами содрогнулась, Иреф замерла. Шанс был близок — и одновременно с тем ускользал. Превозмогая боль, она подтянулась на руках и мучительно медленно выдернула ноги и поползла. Обувь осталась под досками.       Люди вокруг бегали, спотыкались, плакали и цеплялись друг за друга. Глотая ртом кислород, Иреф прислонилась к ближайшей стене. Оперевшись, смогла встать и сделать шаг. Один, потом другой. Ноги несли её прочь, вдоль переулка. Снова прогремел взрыв — куски мяса с разорванными кишками разлетелись кровавым дождем. Едва Иреф миновала край деревни, рядом раздался скрежещущий смех. Над верхушками елей метнулись силуэты — несколько акума двинулись за ней, и взмах их крыльев отдавался хрипом, как звон металла по стеклу.       Она бежала, не оборачиваясь. Снег ранил стопы могильным холодом. Страх гнал её вперёд, лес принимал с распростертыми объятиями, укрывал — стволы деревьев заслоняли небо, хвоя хлестала по лицу и рвала волосы. Она пригибалась, петляла, старалась теряться между кронами, слыша за спиной глухое шуршание крыльев и резкие удары веток, переломанных чудовищной силой.       Её пальцы цеплялись за ледяной воздух, дыхание рвалось в клочья. Иреф знала: если замедлится — её разорвут. Если замрёт — найдут.       Горячие слезы обжигали, в легких бушевал пожар. Боль стала до того невыносимой, что Иреф не удержалась на ногах, кубарем скатившись с небольшого пригорка — и угодила прямо в ручей. Лёд на его поверхности не выдержал удара: девушка сорвалась вниз, холод сомкнулся вокруг горла тугим узлом. Вода вырвала крик из груди и утащила по течению. Судорожные движения вывели Иреф к деревянным сваям старого моста. Она ухватилась за скользкие доски, вцепилась до боли в руках и, вымотавшись, затащила своё тело под тёмный пролёт.       Ночь обрушилась на неё лавиной.       Акума пронеслись над лесом, их тени мелькнули сквозь просветы ветвей. Гомон стих вдали, но Иреф не смела дышать громко — только слушала, как вода бьётся о камни и как её собственное сердце отбивает ритм. Она тесно прижималась к деревянной арке, дрожала, но не могла согреться. Каждый вдох отдавался болью, каждый выдох превращался в густой туман.       Мороз пронизывал насквозь, маленькими острыми зубками разъедая кожу. Влага от ручья поднималась паром, оседая на одежде инеем. Иреф то и дело потряхивало, а мышцы сводило судорогой, заставляя передёргивать плечами. Дыхание становилось дрожащим и неровным, вырываясь с облачками всё больше густеющего пара. Тело окоченело от холода, Иреф растирала лицо замершими руками, не позволяя себе испустить последний вздох. Голова кружилась, мысли путались. В какой-то момент ей показалось, что в лесу за мостом слышен скрежет — акума снова идёт.       Смех птиц, которых она днём распугала на мостике, отозвался в голове жутким воем, звуча то радостно, то насмешливо, пока Иреф не стала различать в нём чужие слова, будто сам лес шептал ей что-то злое. Тело окончательно разомлело, а вместе с тем разомлел и разум. Всё, что она могла — ловить лихорадочные образы и обрывки мыслей.       Время текло вязко. Порой не понимая, где находится, Иреф думала, что стоит на берегу моря. Она слышала прозрачное пение волн, как сквозь вату, и цеплялась за него, словно за спасательный круг. Только бы не заснуть. Только бы… не спать… Её трясло, зубы выбивали дробь, искусанные в кровь губы отчаянно шептали: «Пуэрто де лас Ньевес. Пуэрто де лас Ньевес. Пуэрто де лас Ньевес».       Тусклое зимнее солнце поднялось над горизонтом, ознаменовав начало нового дня. Хрупкий серебристый свет разлился по замёрзшей воде и пробрался в щели между досками. Снег сиял так ослепительно, что глаза защипало. Пространство казалось подозрительно чистым. Ветви елей свисали тяжёлыми белыми лапами, вокруг тишина.       Выбравшись из-под моста и присев на корточки у воды, Иреф сняла перчатки, обнаружив, что кожа на пальцах потрескалась и покрылась тонкой коркой. Лёд обжег ладони, холодная влага резанула горло, но жажда побуждала её делать глоток за глотком. Отогревая руки, она позволила себе несколько мгновений спокойствия.       Она пережила эту ночь, а значит, всё худшее осталось позади.        Ноги предательски дрожали от усталости, утопая во влажном снегу, что прятал корни деревьев, заставляя шагать медленно, будто по зыбкой тропе. Иреф упорно тянула себя вперёд, до красна растирая запястья и возвращая им подвижность. Каждый шаг причинял огромную боль и был сравни хотьбе по раскаленным лезвиям. Иреф терялась во времени и пространстве, но с неизменным упрямством продолжала идти.       Дыхание вырвалось наружу коротким, но оглушительным визгом, в ответ на резкий скачок синицы с ветки на ветку, из-за чего за шиворот посыпалась снежная пыль. Подавив рвущийся из глотки стон, девушка задержалась у старой берёзы, дотронулась по шероховатой коры и почувствовала под ногтем ледяную крошку — мелочь, но она заострила её внимание, как подтверждение того, что мир вокруг всё ещё реален. Иреф простояла так немного, перевела дух и продолжила путь.       Сквозь плотно стоящие к друг другу сосны мелькнул просвет. Она вышла к просеке, где солнце ярче касалось земли, и затаилась. Вдалеке, на границе поляны, плавно скользил в воздухе голем. Он светился, осторожно прочёсывая пространство.       Иреф отступила в глубь леса, прикрываясь еловыми ветвями, и двинулась в противоположную сторону. Держась тенью, она выбирала места, где стволы деревьев отбрасывали длинные тени на белоснежный покров. Шаги складывались в обряд, повторяющийся раз за разом: обойти кочку, перешагнуть сугроб, не зацепить колючки шиповника, остановиться, прислушавшись к звукам.       Лес дышал внимательно и настороженно. Казалось, стоящие кругом сосны следили за ней пустыми глазницами. Глубоко в чаще с хрустом ломались ветки, словно под чьей-то тяжестью. Вдруг почудилось, что шею греет чьё-то дыхание.       Она обернулась — никого. Но тревога никуда не исчезла. Иреф продолжила путь быстрее, почти на бегу. Углубляясь всё дальше, она старалась держать равномерный ритм, чтобы сдавленные вдохи не выдавали её среди гнетущей тишины. На повороте узкой тропки стоял крестьянин, облокотившись на посеревший от времени ствол. Появившуюся в поле зрения девушку он приметил сразу.       — Эй… — окликнул он сипло, уголки рта поползли вверх, а глаза сделались двумя тонкими щелями. — Ты одна здесь?       — П-пом-могите мне!..       Лицо незнакомца вытянулось, расползаясь неестественно широко. Кожа слезла, как облупившаяся краска, и под ней показался металлический череп. Тело вытянулось, распухло, покрываясь шипами и наростами. На морде проступил большой круглый нос.       Иреф издала истерический смешок и тут же пригнулась. Клешня пронеслась совсем близко, взметнув снег веером. Увернувшись от повторного удара, Тайсен метнулась в сторону и сделала ответный выпад, вонзив лезвие прямо в глазную щель монстра. Послышался скрежет, по рукам потёк чёрный гной. Рвота подкатила к горлу. Ощущение такое знакомое, такое приторно-мерзкое; густая кровь, стекающая сквозь пальцы. Чужая, но как своя, — горячая, липкая — она обугливала сровни лесному пожару. Здесь же пряталась первородная тьма, что глухо смеялась всякий раз, наблюдая за Иреф из глубин бездны. Этот звук мерещился ей так часто, что впору разбить себе голову. Или зашить ей, этой гнусной твари, рот, только бы дотянуться, Иреф, только бы дотянуться! Иреф, Иреф, Иреф!       Акума отшвырнул её к дереву — почти человеческая улыбка обнажила ряд идеально острых зубов. Озноб сотрясал плечи, суставы ныли, окружение теряло форму, деревья сливались друг с другом, создавая непроходимую иллюзию. Закашлявшись, Иреф оттолкнулась от более-менее ровной поверхности и, шатаясь, побежала что есть мочи. Гогот монстра преследовал её смутным очертанием, раздаваясь отовсюду разом с характерным скрежетом. Возле уха пронесся свист — боль вспыхнула в плече моментально, разлившись по телу нестерпимым жжением. Иреф упала, выгнувшись в страшной агонии, вены на руках распухли и почернели, вырисовывая на запястьях пятиконечные звезды. Слезы бесконтрольно лились, уши заложило, она каталась по земле, крича от неспособности видеть сквозь непроницаемый смог, от зуда, разъедающего органы, и молила, молила прекратить.       Внезапная вспышка пронеслась мимо и с оглушающим грохотом разнесла ближайшие деревья. Буря спустилась с ослепительно-яркого небосвода, разорвав акума на множество мелких частей, и в тот же момент все звуки стихли. Лежа на животе, Иреф надеялась, что её не заметят или примут за мертвую. Не заметят. Примут за мертвую. Не заметят. Примут за мертвую. Секунды текли настолько долго, что она успела поверить в сбыточность собственной молитвы.       По её спине осторожно провели ладонью и обхватили за поясницу. Успокаивающий голос Линали донёсся откуда-то далеко, напомнив Иреф мелодию прибоя:       — Все уже позади. Позволь я помо…       — Не надо, — резко перебила она. Резче, чем собиралась, из-за внезапно появившегося горького привкуса во рту. — Я в порядке.       Сырой липкий воздух тяжело проталкивался в грудь сквозь стиснутое горло. Тошнота напирала, и унять её всё никак не получалось. Иреф глубоко вдохнула, надеясь, что это поможет, но сделала только хуже. Чуть унявшийся спазм стиснул с новой силой, а нутро судорожно скрутило. Она съёжилась ещё больше, стараясь не потерять остатки достоинства, но увы. Её вырвало. Мутная вязкая субстанция, похожая на деготь, пахла железом и гнилью. От столь сильной вони наворачивались слезы, Иреф закашлялась и сплюнула в снег.       Перед глазами всё расплывалось, голова пухла от странного непрекращающегося звона, похожего на колокольный. Встревоженные слова Линали с трудом доходили до неё. На краю сознания неожиданно чётко сформировался вопрос — что же делать теперь?       Иреф прикрыла глаза, чувствуя, как замерло её сердце, в следующий момент гулко забившееся в груди, разгоняя горячую кровь по венам. Разум очистился, стал острым, холодным. Рука легла на рукоять ножа. В воображении нарисовалась картина — стоит добавить один мазок и тело Линали бездыханно упадёт на землю. Труп Иреф спрячет в ручье и скроется прежде, чем его успеют обнаружить.       Сердце колотилось с бешеной силой, в тревожном предвкушении взывая к самому чудовищному в природе инстинкту. Все мышцы напряглись, зрение обрело поразительную чёткость, концентрируясь на одной единственной цели. Иреф наяву видела, как бежит навстречу новому дню. Ничем не обремененная. Свободная.       Порыв ветра ударил по лицу, сбив ей дыхание долгим протяжным воем. Втянув воздух через нос и сжав зубы, Иреф быстро поднялась на ноги и развернулась лицом к испуганной Линали, но покачнулась, не сумев удержать равновесие, и та подхватила её под локти.       — Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо, я обещаю. Тебе помогут… Прошу, не теряй сознание, продержись ещё немного, ладно?       Иреф чувствовала себя на краю пропасти, разум подталкивал её — сделать шаг, броситься в глубокую, тёмную пучину, прильнуть к самой Смерти. «Спасти себя», — успокаивающе поправил внутренний голос. — «Понадобится лишь мгновение…»       Она вцепилась в одежду Линали и навалилась на неё всем телом. Экзорцистка плавно опустила их обеих на землю, прижалась теснее и начала гладить Иреф по спине. Было в этом жесте что-то родное, материнское, словно ей, потерянному птенцу, большая мама-птица приглаживала растрепанные перья, укладывая аккуратно, бережно, вместе с тем укрывая ото всех бед.       «Так не должно быть», — подумала Иреф, вытащив нож из-под плаща приготовившись нанести удар. Линали всхлипнула и обняла её крепче — стиснула до хруста в позвоночнике и боли в костях. Отблеск на лезвии дрожал так же, как и она сама, наклоняясь к самому кончику и обратно. Потом ещё раз и ещё. Зачем-то Иреф зажмурилась, а когда открыла глаза рука больше не дрожала — совершенно здоровая, без выжженных на коже пятиконечных звёзд. Она глубоко вдохнула свежий зимний воздух, смешанный с бодрящим ароматом сосновых иголок и запахом диких зверей, затем взглянула на плывущие по небу облака. Жизнь подле неё маленькими лапками перебирала листву и пряталась в норах, шелестела кроны деревьев, весело и звонко щебетала, одним словом — дышала. Совсем рядом, — прямо в её ладонях чужое сердце продолжало биться. Всё ещё. Живое, тёплое.       Рука с ножом опустилась к складкам одежды и исчезла там же — пока Линали не успела заметить. Иреф неуклюже обняла её в ответ и спустя несколько долгих минут несильно похлопала по плечу, давая понять, что тело от столь продолжительных объятий затекло. Ли уронила тихое извинение, бережно обхватила обледеневшие щеки Иреф и соприкоснулась своим лбом с её. Ладони у экзорцистки были тёплыми и нежными.       — Тебя больше никто не тронет, даю слово.       Дорога до Ордена стала борьбой. Ирелиф било ознобом так сильно, что зубы стучали, губы синили, а конечности сводило судорогами. Иногда она спотыкалась и падала, и Линали приходилось поднимать её, мягко, но настойчиво заставляя двигаться дальше. «Ещё немного, ещё чу-чуть», — убеждала она ласково. Иреф тонула в лихорадочном бреду. Жар и холод сменяли друг друга, в висках стучала боль, голова кружилась. Даже будучи в горизонтальном положении земля под ногами умудрялась качаться из стороны в сторону, туда-сюда.       Когда её наконец уложили на простыни, Иреф уже не могла ни уйти, ни сопротивляться. Всё внутри было изломано — силы уходили, и единственным, что удерживало девушку от падения, была её собственная воля. Периоды дрожи сменялись изнуряющей слабостью, и тогда она лежала, не двигаясь. Изредка она открывала глаза, но мир вокруг плыл — стены колыхались, свет резал зрение, лица склонявшихся над ней людей сливались в бесформенные тени.        Лихорадка держала её крепче морозных тисков. В бреду Иреф видела странные образы; корни деревьев тянулись к ней, обвивали конечности, не позволяя пошевелиться; знакомые люди по очереди втыкали в неё раскаленные иглы и беззвучно шептали проклятья. Голоса будто тянули в разные стороны, и тело отзывалось тошнотой. Она то проваливалась в жаркий, липкий сон, то просыпалась от собственной дрожи. Иногда создавалось ощущение, что она горит — губы пересыхали, кожа пылала, дыхание становилось обжигающим. А в следующее мгновение её накрывала ледяная тьма, и она чувствовала себя похороненной под толщей снега. Горло перехватывало, вызывая нескончаемые вспышки кашля, будто в лёгких до сих пор клубился морозный дым. Иреф пыталась ухватиться за что-то реальное, но пальцы сжимали лишь ткань простыни, мокрую от пота. Силы таяли, и с очередным приступом озноба голос пропал, лишая даже способности плакать или звать на помощь.       Порой жар отступал, и тогда чудилось, что она встаёт и идёт, — вернее, бежит, — снова через лесную чащу, где снег до колен и тени прячутся между деревьями. Но стоило оказаться достаточно далеко, и ноги подкашивались, возвращая её обратно на постель. Лишь спустя несколько дней мучений лихорадка спала, однако просветление пришло не сразу. Сначала Иреф заметила тишину — не полную, а настоящую, без голосов и шорохов. Эта тишина была пугающей, но в то же время — спокойной. Девушка лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному сердцебиению, и только тогда поняла: больше не дрожит.       Распахнув глаза, перед ней расплылся свет — мягкий и рассеянный, лившийся из окна напротив.       «Может, выпрыгнуть?» — Иреф осмотрелась, не заметив никого поблизости. Стояла глубокая, тихая ночь. Горло саднило, дыхание было тяжёлым, но оно принадлежало ей — а не призракам, что метались в горячке. Мысли приходили не спеша, возвращаясь издалека. В памяти проносились события последних недель, друг за дружкой складываясь в единую мозаику, и Иреф пришло горькое осознание, в какой глубокой заднице она оказалась. Будь проклят Орден, будьте прокляты акума и экзорцисты. Будь проклят Канда Юу. Трижды и посмертно.       Будь проклята она сама.       Злость отрезвила как хорошая оплеуха, вернув ясность ума. Иреф ушла в раздумья, долго и кропотливо прокручивая в голове всю накопившуюся информацию, как стрелки часов, повторно совершая круг и закрепляя все неутешительным выводом. Где-то определенно найдется лазейка, через которую она незаметно проскочит и скроется, обеспечив себе благоприятный исход. Раньше такие бреши всегда находились, найдется и теперь.       Иреф протянула ладонь к потолку и медленно разжала пальцы. Со временем старые шрамы перестали её тревожить, но на сей раз она взглянула на них под другим углом. Все без исключения царапинки, порезы, рубцы и ожоги были свидетелями её ошибок, летописью из неправильно принятых когда-то решений, слабости и нерешительности в самые ответственные моменты. Каждая отметина служила уроком, выучив который Иреф могла с уверенностью сказать, — больше не повторится. Приобретая новые навыки и знания, у неё всегда была возможность посмотреть и оценить, к чему может привести очередная оплошность. Шрамы, — вытатуированные на коже, некоторые вырезаны на самих костях, — все здесь, на самом видном месте. Но рассматривая свои руки сейчас, Иреф не видела ни намека на совершенную ошибку. Отметины от яда исчезли или просто спрятались? Она не могла их рассмотреть, изучить, понять, и это пугало. Как… как это возможно? Почему?.. Чистая Сила, да? Или же нечто иное?       Один раз ей повезло, тогда, в Шербуре, а вдруг это…       …не просто плоть и кровь.       Содрогнувшись от резкого приступа кашля, Иреф словно окатило ледяной водой, а воздух встал поперек горла. Что они с ней сделают, если узнают?       Дверь медпункта скрипнула.       — Ты не спишь, — прошептала Линали, тихой тенью скользя по палате. Она села на край кровати, и прогиб матраса заставил Иреф ощутить, насколько хрупким было её спокойствие. Некоторое время Ли-младшая молчала, только смотрела, словно стараясь прочитать по её лицу то, что никак не могла увидеть физически.       — Ты снова дрожишь.       — Разве? — Молниеносно парировала Иреф. — Температура спала, я чувствую себя намного лучше.       — Врешь же.       — А вот и нет.       — Тогда посмотри мне в глаза и скажи это ещё раз.       Что же, сестра Смотрителя вздумала сыграть с ней в гляделки? Ответом ей стало насмешливое фырканье.       — Я не шучу. Пожалуйста, отнесись к этому серьёзнее, а то как дитё малое.       — Вообще-то я старше тебя, — Иреф уступила прихоти Линали и сделала, как она просила. Если долго всматриваться в стеклянные глаза куклы рано или поздно они посмотрят на тебя. Не имея возможности увидеть даже цвет самой радужки, Иреф, без капли стеснения или смущения, просто так разглядывала Линали, надеясь, что та быстро потеряет самообладание и отвернется. Пока у них была ничья. Симпатичная молодая девушка с восточным разрезом глаз, частично скрытым за густой чёлкой, тонким носом и бровями проявляла поразительную стойкость, не выдавая тревоги или усталости. Стальная выдержка в бутоне из нежных лепестков, такую красоту — да за ручку и в музей. Вглядываясь в бездонные очи Линали Иреф поняла, что ещё людям может в ней нравится — не только внешность, но и взгляд, слишком внимательный, слишком близкий, чтобы обмануть. Чересчур взрослый для подростка, мудрый и серьёзный, как будто старец примерил на себя маску юной девушки. Такой подружке не страшно доверить все самые сокровенные секреты. Милая, очаровательная, смертоносная — Линали Ли улыбалась ей неисчислимое количество раз, но почему-то именно сейчас, приглядевшись как следует, Иреф заметила в её глазах намек на интеллект. Неожиданно она вспомнила, что человек, сидящий напротив, до сих пор ждет ответа.       — Я чувствую себя хорошо, — с максимальной честностью ответила Иреф.       Линали нахмурилась, но спорить не стала. Взгляд, спокойный и чуткий, тускло мерцал, выдавая напряжение. Она явно хотела сказать что-то и долго подбирала слова.       — Прости меня, — экзорцистка пристыженно склонила голову и сжала ногтями больничную простынь. — Пожалуйста, прости… Тебе, наверное, было очень страшно. Люди из руководства направили нас в горячую точку чтобы ты проявила свою Чистую Силу. Я спорила с братом, просила не отправлять тебя на задание, но он ничего не смог поделать. Нам всем так жаль, мне стоило сразу предупредить тебя. Я должна была всё объяснить как только мы двинулись в путь, но решила, что буду тщательно следить и в случае опасности не дам тебя в обиду, но... ты чуть не погибла. Там было столько дыма, акума, люди, они… я не заметила, когда ты исчезла.       — Ну-ну, всё уже позади, — уклончиво ответила Иреф. — Не вини себя.       Плечи Линали дрогнули и она заплакала.       — Ты не понимаешь. Не знаю, каким чудом ни один выстрел акума тебя не задел. От этого невозможно спастись. Их яд убивает на месте и…       — Я видела.       И никогда не забудет. Против воли она подумала про того мертвого искателя — раз, и его просто не стало. Он умер, растворился, исчез, как мираж в пустыне — быстро и бесследно, а главное так просто. До леденящих мурашек — с какой легкостью жизнь может оборваться, ничего после себя не оставив. Ни слов о любимом человеке, ни предсмертной улыбки, ни последнего вздоха. На последок — героического рывка до вражеских солдат с привязанной к грудной клетке гранатой, чтобы забрать этих мразей на тот свет с собой как можно больше. Искатель погиб так безлико и чего ради? Напрасная жертва. Напрасная смерть.       Под ребрами кольнуло, и на душе стало странно тоскливо. От безысходности ситуации, в которой оказались люди из деревни, и от осознании того, что им не был дан шанс на спасение. Линали совершенно точно это понимала и в порыве эмоций схватила обе ладони Иреф и притянула к себе, прикоснувшись губами в подобии молитвенного жеста. — Слава всем богам, что ты жива.       В этом положении они провели некоторое время, никто не осмеливался что-либо добавить. Линали не торопилась разрывать объятия, но когда отстранилась на её лице появилась усталая, но мягкая улыбка.       — Отдыхай. Я загляну утром.       Внутри Иреф переполняло смятение. Чувства требовали выхода, но на горьком опыте она знала — прямо сейчас это непозволительная роскошь. Шрамы научили делать то, что от неё хотели окружающие, выглядеть и вести себя так, как им нравилось. Говорить самые желанные ими слова. Проглотив всю обиду и злость, Иреф с профессиональным лицемерием выдавила из себя улыбку.       — Спасибо.       Дверь за Линали закрылась, но тяжелое ощущение безысходности никуда не исчезло. Оно висело в воздухе, как мерзкий зловонный дым, также, как он, въедалось в носоглотку, выжигало лёгкие изнутри и вгрызалось во внутренности. От него, казалось, уже должны были обуглится рёбра.       До сих пор ей везло, но кто знает, что случится завтра. Если Линали поймает Иреф на лжи, то бежать будет некуда. И тогда нога в железном сапоге может размажить уже её голову.