Канте хондо

«Ночью в полях, под напевы метели, дремлют, качаясь, белые ели… Месяц одинокий над полем сияет, — бледная тень набегает и тает… Мнится мне ночью, помимо угроз: рыщет за дверью голодный мороз».

      Иреф щелкнула зажигалкой, заслонив пламя ладонью, и тонкий огонёк дрогнул, прежде чем коснуться сигареты. Горький дым наполнил лёгкие, с ним же пришло ощущение мнимого тепла, которое, впрочем, быстро растаяло.       Перед ней раскинулась гладкая белая равнина, снег лежал плотной коркой, будто замерзший базальт, не давая глазу ни за что зацепиться. В вышине распласталось глухое, беззвездное полотно, и тишина обретала собственную тяжесть, давя сильнее, чем когда-либо. Полумесяц напоминал одиноко раскачивающуюся лодку, что плыла в бескрайней и непроглядной темноте.       Вот бы и ей уплыть. Туман мыслей окутывал Иреф, перенося туда, где морская пена с грохотом набрасывалась на скалы, где влажный воздух, пахнущий солью и устрицами приносил кучевые потемневшие облака, готовые разразиться громом, что сопровождался оглушительным рокотом штормовых буревестников. Раньше, когда Иреф была совсем маленькой, она любила чувствовать крупные дождевые капли, касающиеся обнажённой кожи. Она ловила их языком и жмурилась, запрокидывая голову к небу; завороженно наблюдала за волнами, что разбивались о берег фонтанами брызг. После дождя растущие неподалёку оливки и абрикосы выглядели особенно вкусными, покрытые ещё холодными капельками.       Улыбнувшись воспоминаниям, Иреф с тоской покачала головой.       Её, словно на привязи, тянуло в путь — но не столько из-за постоянного напряжения, мешающего уснуть, сколько от банальной скуки.       Сделав долгую затяжку, она выдохнула. Зима — не самое любимое ею время. Холодное, колючее и хлёсткое жгучими ветрами, абсолютно непривычное. Иреф, выросшая на юге и обожавшая тепло, словно попала в страшный сон. Другую реальность. Царство мороза, разреженного воздуха, летящих в лицо острых ледяных кристаллов, сугробов — иногда достигающих пояса, ненадёжных камней и вечного снега, падающего на плато, как паук на муху.       Иреф повидала красоты всего мира, путешествуя по жарким тропикам и знойным пустыням, но по жестокой иронии задержалась именно там, где не хотела оставаться надолго. Здесь она чувствовала себя узницей, а море — серое и неподвижное, — будто бы ей в насмешку выглядело как пепелище, голая и безжизненная степь. Зима — этот проклятый сезон, лишал всех радостей жизни, укрывая под толщей льда всё, до чего могли дотянуться его бледные пальцы.       Ветер уныло завыл, заплутавший в переплетении пустых коридоров. Настроение тоже было унылое, словно глубоко внутри селился этот пронзительный холод — и столь же пронзительное одиночество.       Докурив сигарету, девушка выкинула окурок в окно. Сон не приходил. Лежа на кровати, она следила за медленно плывущим по небу полумесяцем. С положения на боку он походил на улыбку Чеширского Кота, вскоре предательски исчезнувшей за оконной рамой.       «А я плыву, а ты — нет!» — Послышался голос на краю сознания, словно тёмная фигура, хихикающая и шепчущая где-то в углу. Иреф перевернулась на живот, уперлась лицом в матрас и прижала подушку к голове. Ожидание мучило её, как большая хищная птица, клюющая внутренности. Сердобольная Линали заглядывала к ней каждый день, интересовалась о самочувствии и мало-мальски да держала в курсе событий.       Иреф с подозрением отнеслась к новости, что ей разрешат уйти. Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, но проведённый ранее осмотр не выявил никаких особенностей, характерных для взаимосвязанных с Чистой Силой. Даже как-то слишком… просто. И смешно. Выйдет отличная история про то, как ускользнуть прямо из-под носа у рыщущей и вынюхивающей всё и вся инквизиции, достойная того, чтобы рассказать внукам. Она не могла поверить, что всё закончится вот так, и одновременно всем сердцем надеялась именно на этот исход. Если Линали действительно не заметила ничего, что могло бы изобличить Иреф, и позже не обвинит её в попытке убийства, почти доведённой до конца. Если она, будучи обманутой, смогла убедить остальных в своем заблуждении. Если у неё получилось, если люди, греющие стулья на самом верху, не затеют очередную проверку…       Слишком много «если», не внушающих доверия ни тогда, ни сейчас. Но, как ни прискорбно, у Иреф не было иного выхода, кроме как положиться на Линали. Оставалось только молча ждать, чтобы не расспугать учуявшую снасти рыбу.       Они у неё на крючке. Пожалуйста, пусть всё пройдет так, как надо. Пожалуйста.       Приподнявшись, Иреф снова посмотрела в окно. Ветер снаружи свистел, рассвирепев, будто злился. Она долго пялилась непонятно куда, зная: где-то там, за этой мёртвой равниной тысячи незнакомых дорог ждали её. Штормовые волны продолжали свой вечный спор с камнями, деревья цвели и гнулись от плодов, города сменялись полями, лица незнакомцев растворялись в бесконечном переплетении ведущих в неизвестность дорог. Одна только мысль о скором путешествии приводила Иреф в неописуемый восторг. От избытка воодушевления она не могла усидеть на месте, однако ходьба взад-вперёд по тесной палате быстро ей наскучила.       В столь поздний час коридоры Ордена были пусты, но отнюдь не безмолвны. Языки пламени нервно дёргались, вспыхивая резкими рывками при каждом сквозняке. Треск горящей смолы сливался с шёпотом ветра, просачивающегося через узкие щели. Тягучий плеск воды начинался снизу и мерно шёл вверх по трубам, становясь настойчивым. Поразительно шумно для места, которое должно было спать. Казалось, само здание дышало, а Иреф находилась внутри этого древнего чудовища.       Её пальцы, проведённые по стене, чувствовали ледяную сырость, а иногда и грубые царапины, как будто кто-то давно пытался выбраться отсюда. Кое-где под потолком доски глухо постанывали, а пыльные камни впитывали её вдохи. Вдалеке что-то скрипнуло — то ли старые двери, то ли металл зазвенел от сильного толчка. Иреф напряженно оглянулась, всепоглощающая пустота заставляла чувствовать себя дезориентированной, и от этого становилось жутко. Она не боялась темноты, но в бесконечной паутине совершенно идентичных путей ощущала, как сжимается нутро.       Иногда коридоры становились слишком узкими, и ей приходилось прижиматься к холодной кладке, чтобы протиснуться. В других местах они вдруг расширялись, превращаясь в пустые залы, чьи своды уходили так высоко, что терялись во мраке, словно растворяясь в ночном небе. Каменные арки переплетались, создавая сеть узорных теней, ложившихся на пол причудливым кружевом. Круговая лестница привела на балкон, выходящий в просторное помещение с убранным позолотой органом. Оценив ширину ограждения, Иреф приподнялась на локтях и устроилась там же, свесив ноги вниз.       На дальней стене висел огромный гобелен. Роза Ветров, вытканная из выцветших нитей поверх католического креста, расправляла свои лучи, указывая на все стороны света. Было в этом неподвижном орнаменте что-то зловещее — острые стрелы заглядывали во все уголки души разом, требуя выбрать направление, откуда не будет возврата.       Воздух здесь ощущался ещё холоднее, и всякий звук исчезал в сводах, формируя ложную уверенность, что сопящее чудовище наконец затихло. То ли от скуки, то ли от странного желания разрядить неожиданно образовавшуюся тишину, Иреф напела короткую мелодию — простую, без слов. Но едва звук сорвался с губ, он словно взорвал пространство: её голос проскочил по залу, ударился о стены и вернулся к ней неожиданно громким отражением.       Эхо множилось, разбегалось по аркам, пока зал не наполнился её собственным пением, и это было так громко и чуждо, что Иреф сама испуганно умолкла. Тишина вернулась мгновенно, но теперь в ней таилась некая напряжённость, как будто Орден готов был вот-вот проснуться. Отсчитав ровно две минуты, Иреф, руководствуясь дурным характером, не удержалась — а как иначе, когда здесь такая хорошая акустика? Она вытянула голос чуть громче, на этот раз не простую ноту, а пару слов из песни. Отзвук подхватил её фразу и катнул так звонко, что отразился от стен почти ощутимой вибрацией. Иреф довольно усмехнулась и задёргала ногами, как ребёнок. Маленькая шалость грозилась перерасти в самое настоящее хулиганство, но останавливаться она и не думала.       Она повторила строчку, и снова, уже с длинными паузами, настороженно выждала. Замерла, прислушиваясь, не разбудил ли её голос кого-нибудь.       И, конечно же, разбудил.       В коридоре раздались чьи-то шаги и приглушённый разговор. Из-за поворота показались двое учёных в халатах, оба с кипой бумаг под мышкой.       — Я тебе говорю, Оливер, — прошептал первый, тучный парень с непослушной прядью волос, торчащей из-под капюшона. — Звук был! Пение! Я точно слышал!       — Тап, ты каждый раз что-то слышишь, — отмахнулся его долговязый товарищ. — В прошлый раз в библиотеке ты кричал, что там привидение воет.       — А кто тогда съел мои сэндвичи?! — возмутился Тап.       — Ты сам их сожрал, — устало протянул Оливер. — Один, потом второй, потом третий.       — Клевета!       — Да по тебе видно, куда вся еда пропадает, вон какое пузо отрастил! Гремит так, что у меня полки в архиве дрожат.       Он шлёпнул Тапа по животу папкой, и звук вышел гулкий, как по барабану.       — Слышишь? Настоящий хор.       — Да пошёл ты, — буркнул Тап, отмахиваясь. — Я серьёзно.       Он застыл, провёл глазами по залу… и зачем-то поднял голову, пересекшись взглядом с Иреф.       — Ааа! — тоненько пискнул он, а затем как заорал: — ААААААА, ПРИЗРА-А-А-А-А-АК!       Оливер проследил на пальцем Тапа, тычущим в её сторону, и его взгляд остекленел. Оба завизжали так пронзительно, что эхо едва не обрушило пыль с потолочных сводов. В панике они метнулись в разные стороны, тут же потеряли ориентацию в пространстве и с разгона столкнулись лбами. Бумаги взлетели, будто стая вспугнутых голубей. Потом, как в дешёвой романтической сцене, ученые вцепились друг в друга — один за ткань халата, другой за рукав, — и, не выпуская «дружеской ручки», галопом рванули прочь.       «Вот ведь спектакль. Жаль, что свидетелей мало», — Прикрывая рот рукой, Иреф тихо засмеялась. На сие чудесной ноте стоило возвращаться в лазарет, пока эти зайчики не разбудили кого-то ещё.       Просыпаться под суетливые фразы и цоканье каблуков было откровенно сомнительным удовольствием. Кругом ходили медсёстры, гремя подносами с лекарствами и инструментами, постоянно дёргая ширмы на громко брынчащих от движения кольцах. Иреф натянула одеяло до самого подбородка и полежала ещё немного. Потом медленно села, опустив ступни на кафельные плиты, и некоторое время не двигалась, смаргивая остатки сна. Самочувствие оставляло желать лучшего.       Через ворчание копошащихся всюду людей она пробиралась, как сквозь водоворот. Столовая встретила её беспорядком. Взобравшись по строительным лестницам, сотрудники чистили люстры. Длинные столы двигали, скрипя ножками по полу, искатели и служащие протирали поверхности, совали стулья на место, перекрикиваясь на разных диалектах английского с примесью немецкой речи. На кухне грохотали крышки, а у мойки Джерри, засучив рукава, намывал огромные кастрюли, ворча что-то себе под нос.       Иреф взяла порцию еды и устроилась за дальней скамейкой. Пока она лениво жевала, ухо само потянулось к соседнему столу. Там сгрудилась группа искателей, завтракали вполголоса, однако то и дело повышали тон.       — Этот Рувелье совсем нос задрал. Ходит с таким надменным видом, будто сам Господь Бог ему пятки лижет.       — Ха! Ты его хвостика видел? Молоко на губах не обсохло, а уже косится на всех, как на дерьмо. Шныряет везде, всё записывает, крысёныш.       Послышался резкий хлопок по столу.       — Тьфу, вчера так смерил меня взглядом, что я подумал: сапоги у меня в грязище, или он просто во мне грязь видит.       — Эт у них, видать, семейное. Наверное, в Центре всех стругают по одной модели, а если взгляд недостаточно уничижительный — сразу в утиль.       — Как знать, как знать… Эй, Джерри! Будешь кашу для Рувелье готовить — плюнь туда для нас, а? Хоть вкус ему подправь.       Они заржали, призывающе подняв кружки с недопитым кофе.       Кастрюля грохнула — Джерри с силой плеснул в неё воду и принялся скрести стенки. Его массивные руки двигались так ловко, словно он точил клинок, а не мыл посуду.       — Плевать — не по уставу. А вот пересолить случайно — можно.       По столовой прошлась волна аплодисментов и улюлюканий. Иреф не отреагировала, лишь чуть дольше задержала ложку над тарелкой, но так и не донесла её до рта, обернувшись на оклик своего имени. В проходе стоял посыльный, переминаясь с ноги на ногу.       — Смотритель Комуи ждёт вас, — выпалил он и скрылся, не дожидаясь ответа. Иреф моргнула — паренёк показался снова и поманил её рукой. — Скорее, скорее!       Она отложила столовые приборы и без лишних слов поднялась, жалея упущенный завтрак. В спешке они добрались до Комуи, наворачивающего круги возле своего кабинета. Он мрачнел всё больше и больше, направляясь в другую часть здания. Иреф следовала за ним, не задавая никаких вопросов, и заметно расслаблялась, когда очередная гладкая, без замочной скважины, выглядящая больше как щит, дверь оставалась позади. Она задумчиво отметила, какими разными могут быть двери здесь. У жилых комнат они выглядели весьма скромно, сделанные из простых досок, на нижних этажах и в лазарете были стальные, крепкие, с ручками, давно потемневшими от ладоней.       Всё-таки интересно, сколько людей проживало в Чёрном Ордене. Так много комнат — и везде свои тайны. Иреф хотелось заглянуть в каждую. Хотя бы одним глазком, и этого хватило бы, чтобы утолить её любопытство.       Дверь с латунной резьбой выглядела внушительно. На покрытом лаком дереве художник расписал полотно с античным сюжетом, но рассмотреть его мешали грубые ругательства и карикатурная рожица, накаляканные, судя по влажности краски, совсем недавно.       У Смотрителя дёрнулся глаз, он выхватил первого, кто проходил мимо. — Ты! Сотри немедленно!       Бедняга быстро-быстро закивал и рванул за тряпкой. Комуи глубоко вздохнул, поправил берет и тщательно разгладил манжеты. Затем дотошно оглядел Иреф, стряхнул с её одежды воображаемые пылинки и пригладил торчавшие вихрами кудри.       — Тебе зададут несколько вопросов. Главное не переживай.       С щелчком закрылся единственный путь наружу. Хорошо обставленное помещение имело высокие панорамные окна с тяжелыми шторами. Вокруг низкого столика с чайным сервизом стояла мебель, а рядом неподвижные фигуры в длинных плащах и скрывающих лица масках. Одна пара у дивана, другая по бокам от кресел. Всего четверо, нет… шесть — ещё двое у стены слева.       Комуи нервно кашлянул, приглашая Иреф вперёд.       — Прошу, не стойте вот так, — шепнул он, то ли мягко, то ли настойчиво.       Внутри всё окаменело. Она вдруг почувствовала себя толстой и неуклюжей — и в то же время невесомой и слабой, как новорожденный младенец. Сдерживать дыхание оказалось труднее, чем идти.       В центре внимания сидели трое человек.       — Располагайтесь как вам удобно, — мужчина с зачесанными назад волосами вальяжно указал на диван. — Вы как раз вовремя, скоро принесут десерт.       Лимонный тарт с безупречно ровными башенками крема был подан сразу, как они сели. Люди в плащах разлили чай и положили всем по кусочку угощения. Они двигались плавно и бесшумно, скользя по комнате и управляя посудой с холодной, почти нелюдской грацией.       — Моя личная охрана — особые члены отряда Воронов. Лучшие из лучших. — С гордостью поделился мужчина, уловив интерес Иреф. Она кивнула и опустила подбородок.       — С Управляющим Подразделения Комуи Ли вы уже знакомы. Меня зовут Мальком Седрик Рувелье, инспектор из Центра. — Он чуть повернул голову. — Рядом со мной мой помощник, Говард Линк.       Юноша сидел по правую руку, с волосок к волоску заплетённой косой, что тянулась по спине, вытянутой и напряжённой, как струна. На отдельном кресле разместился старик, и Рувелье представил его тоже.       — Кевин Йегар, старший из Генералов Чёрного Ордена. Он изъявил желание наблюдать за нашей беседой.       На вид Генералу было лет восемьдесят; прямые седые пряди достигали плеч и отливали блеском, как новое серебро, ровно подстриженные усы закрывали маленький рот. Лицо желчное, но без морщин, необыкновенно чистое, словно выведенное тонким и лёгким резцом. Чёрные продолговатые глаза смотрели на собравшихся с любопытством, но в этом взгляде не читалось высокомерия. Облик Генерала хранил гордость, присущую людям его возраста.       — Пусть вас не стесняет его присутствие, госпожа, — вежливые слова Рувелье повисли воздухе тонкой плёнкой, оставалось только надавить ногтем, чтобы та лопнула. Тарт оказался безвкусным, Иреф не забыла поблагодарить инспектора, с аппетитом откусила ещё и проглотила, а уже потом запила чаем. От излишней торопливости сильно обожглась, принявшись обмахивать высунутый язык, но безуспешно. Пришлось заедать. Рувелье пригубил напиток и поставил чашку обратно на блюдце.       — Итак, Ирелиф, — начал он, сплетая пальцы. — Мы внимательно изучили отчёты экзорцистов, что сопровождали вас. Забавно, но в их версиях событий нашлись… несостыковки. — Он сделал паузу, смакуя слово. — В частности, касается это вашего поведения.       Иреф внимательно посмотрела на него, давая понять, что слушает.       — Например, экзорцист Ли утверждает, что в момент нападения акума вы действовали самостоятельно и… скажем так, слишком умело для человека без подготовки. В своем отчёте про вас она написала, что цитирую, вы «растерялись и едва спаслись». Как вы это объясните?       — Страх делает странные вещи, — осторожно сказала она. — Возможно, в тот момент я сама не понимала, т-сто делаю. Память т-састо украшает или урезает событь-я.       Инспектор откинулся на спинку кресла.       — Как удобно, — ехидно протянул. — Но знаете… рапорты экзорцистов редко так расходятся. Особенно когда дело касается простого человека. Есть занятный момент в отчёте Канды Юу. — Рувелье сделал лёгкий акцент на имени, проверяя её реакцию. — Согласно его словам, вы встретились неподалёку от Шербура. Он утверждает, что сначала вы… — чуть приподнял бровь и усмехнулся уголком губ. — напали на него. Во время разговора с ним и экзорцистом Нойзом вы настаивали, что не имеете к этому никакого отношения. В таком случае можете рассказать, где были и чем занимались до того, как искатели остановили вас в порту?       — Я шла морским трактом, — сказала Иреф ровно, не отводя взгляда. — Т-селый день помогала грузчикам с барахлом, тс-кала ящики, торговалась на рынке, пыталась подыскать лодку. Остановилась на ночь в трактире «У старого Ребена». Утром снова попыталась уплыть, но никто не хотел меня брать, до наступления темноты я иск-хала корабль, тогда меня и нашли искатели.       — Кто-то может подтвердить правдивость ваших слов?       — Конечно. Днём я бегала между лавками и притщалом, — вспоминая, она начала загибать пальцы. — С первыми лучами выезжали торговые телеги — я тянула за верёвку один мешок, потом другой, руки у меня до вечера пахли рыбой и смолой. На рынке купила немного вяленой сельди и моток грубой верёвки — продавец назвал т-сену, я расплатилась монеткой и отложила чек. Ребен, постоялый хозяин, видел, как я уходила к притщалу в полдень. В трактире оставалась до позднего вет-шера — там я садилась у очага, пряталась в углу и считала деньги. Утром направилась к кораблям, собиралась уплыть — наняться на небольшое судно, тс-тобы заработать и вообще уехать от этих мест. Но, как и сказала раньше, меня не хотели брать.       Линк торопливо записывал всё в блокнот. Чтобы не пришлось оправдывать отсутствие верёвки и потерянный чек, Иреф добавила:       — Можете спросить Ребена у трактира — его кот мерз и т-салапался за печкой, он видел, как я с мешком подошла к двери. И торговец с зель-ёными ставнями, Маттиас, пробормотал, что я платила за кусок вяленой рыбы. На моей перчатке даже осталось волокно от паруса.       Рувелье поднял папку с документами и медленно перелистал несколько страниц.       — Экзорцист Нойз указал, что вы родом с другого континента.       — Верно.       — Откуда конкретно? У вас есть семья, друзья? Чем вы занимались до прибытия в Шербур?       — К чему такие вопросы, инспектор? — Вмешался Комуи. — Они не имеют отношения к нашей ситуации.       — Позвольте, Главный Управляющий, но ваше мнение здесь не учитывается. Вы, однако, также ознакомились с докладами и наверняка хотите разобраться во всём не меньше, чем я.       Повисло напряжённое молчание. Прервал его Генерал Йегар.       — Прошу, продолжайте.       Сделав глоток чая, Рувелье небрежно закинул ногу на ногу и снова углубился в исписанные строки. Иреф продолжала умалчивать, практически насквозь видя скрежечущие в его голове шестерёнки.       — Наша гостья не настроена на разговор. — Первые слова пронзили её, словно иголки, а следующие поцарапал сверху донизу, оставляя за собой кровавые нити. — Во всяком случае, на честные ответы.       Она собиралась возмутиться, но её опередили.       — Мы опросили всех содержателей трактиров, ни один вас не вспомнил. Не исключаю, конечно, что память у них короткая… но боюсь, чтобы проверить каждого торговца на рынке понадобится слишком много времени. Мы все понимаем, что это пустая трата сил. Кроме того, искатели точно видели вас рядом с пострадавшим Кандой, когда вы звали на помощь. И ещё, — Рувелье сделал паузу, словно дав ей шанс заговорить, но, не дождавшись, продолжил. — Экзорцисты сильно расходятся в своих показаниях. Кому-то почудилось, что вас ранил акума, кто-то ничего не видел, а один так вообще слепой, но зато превосходно слышит. Все трое экзорцистов имеют свои версии, однако сходятся в одном: вам несказанно везёт, — его пальцы слегка постучали по краю папки. — Странно, не находите? Не один раз вы оказывались под прицелом акума и успешно избегали травм. Будь вы взаимосвязанной, это не звучало так удивительно.       Линк, сидящий рядом, чуть повернул голову и, не мигая, уставился на девушку. Йегар молча наблюдал, глаза его оставались чёрными и неподвижными, как гладь смолы. Тишина натянулась, и Иреф поняла — любую слабость они выдернут из неё, будто нитку из ткани.       — Вы неправы. Я провела т-селую ночь в холодном лесу, прячь-ясь в реке под мостом. Чудовища были совсем рядом, я не смела даже вдохнуть громко, боялась, что меня найдут и убьют. Будь у меня сила уничтожить их, я бы это сделала — но не могу. Линали едва успела прийти мне на помощь. Разве это везение? Я тс-суть не погибла в том лесу.       Инспектора Рувелье ничуть не тронули её слова. Внутри всё рвалось в клочья, хотелось выть и с треском что-нибудь разбить. Болезнь до конца не отпустила Иреф, но она старалась быть стойкой, из последних сил сохраняя самообладание.       — Меня привели сюда ради проверки у Святой Хевласки, — неопровержимый довод, по неизвестной причине абсолютно проигнорированный. — Она объявила, что я не являюсь взаимосвязанной. Все это слышали. Однако меня снова подвергли-сь опасности, а когда не добились желаемого результата, решили допросить. Мне не в чь-ём сознаваться, я прошла осмотр несмотря на то, что врачей больше волновало наличь-е в моем теле Чистой Силы — вовсе не моего здоровья. Со мной поступают жестоко. Не только вы лично, но и те, кого нисколько не заботит мой-ё состояние.       Рувелье слушал её до конца, не перебивая, слегка постукивая по подлокотнику от нетерпения. Едва заметная складка у переносицы выдавала недовольство. И всё же, когда Иреф замолчала, инспектор медленно кивнул, признавая её правоту. В кабинете повисла тяжёлая пауза. Воздух был густым от молчания, в котором таилась смесь холодного равнодушия и неожиданной, крохотной капли понимания. Даже Линк перестал хмурить брови и, не поднимая глаз, нервно поправил манжету. Рувелье заговорил вновь — голосом спокойным, без укора, почти мягким:       — Я не могу утверждать, что всё пережитое вами справедливо. Но если вы и правда говорите правду, — в этом нет вашей вины. Никто не должен становиться пешкой обстоятельств.       Его неожиданная поддержка прозвучала обманчиво тепло, Иреф не сразу уловила подвох.       — Скажите, верите ли вы в Бога?       — Да. — Она прижала руки к груди, ближе к сердцу.       — Тогда вы должны понимать, почему мы поступаем именно так. Наш долг — не прихоть и не произвол. Мы существуем ради спасения мира. Ради этого люди жертвуют собой, иногда — всем, что у них есть.       Иреф, затаив дыхание, кивнула.       — Хорошо, что вы это осознаёте, Орден — не просто структура, а сотни людей, преданных делу. Здесь работают достойнишие — экзорцисты, учёные, инженеры, медики. Все они вносят свою лепту. И всё же среди них мало тех, кто способен выстоять в одиночку.       Он позволил словам осесть, затем аккуратно отклонился на спинку кресла, наблюдая за ней сквозь тонкую сеть своих рассуждений.       — Вы исключительный человек, Ирелиф. Несмотря на болезнь и обстоятельства, вы держитесь. В отчетах упомянуто, что работа заставляет вас странствовать. Это уже само по себе редкость. Вы свободно владеете английским языком и производите впечатление образованной женщины, но у каждого навыка должно быть происхождение, опыт не возникает из воздуха.       — Вы слишком добры.       — Я честен. Мне интересно узнать о вас больше. Хочу понять, что за человек сейчас передо мной, что движет вами, и каким образом ваши способности могут соотноситься с тем, что делает Орден.       — Никоим образом, — обрубила Иреф и тут же смутилась. В комнате становилось душно, и она слегка оттянула воротник, но брошь-фибула крепко скрепляла ткань. Проще было порвать на себе одежду, чем расслабить его. Ей остро не хватало свежего воздуха.       — Так чем вы зарабатываете себе на жизнь, юная леди?       Иреф ощущала напряжение, что сжимало плечи и давило на виски, подгоняя к полу невидимой силой. Сердце билось слишком быстро, стены казались живыми — кресла, стол и даже Вороны участвовали в этом молчании, наблюдая, оценивая, словно оно само следило за ней. Внутри всё дрожало и леденело. Мгновения тишины растягивались в бесконечность, и она была подвешена в нём за ноги как дичь, которую приготовились свежевать. Затянувшееся пауза не обещала ничего — ни конца, ни принятия.       — Прошу прощень-я, инспектор, я не могу сказать, — стыдливо прошептала Иреф.       Молчание повисло в комнате густой тяжёлой тканью, растянутой между стенами и потолком. Оно не шло, не текло — оно скребло зубами, сжимало грудь, будто воздух сам превратился в металл. В этом безмолвии не существовало ни звуков, ни дыхания; оно прилипло к коже, проникло в кости, заставив каждую мышцу напрячься.       Рувелье хмыкнул и подозвал одного из Воронов, приняв у него нож. Её нож. Держа его за рукоять, он повертел клинок перед глазами, рассматривая матовый сатиновый отлив на лезвии. Пальцами провёл по рифленой накладке и нащупал выемку на обухе — для дополнительного контроля при разделке. Злость внутри Иреф всколыхнулась и на несколько секунд затмила разум. Скрипучий голос, похожий на рык, раздался в голове, вибрируя в висках и затылке. Звучал он ниже, чем её собственный, более грубый и жестокий.       «Не смей его трогать!» — Ярость зубасто выдвинула когти, готовая крушить, рвать и жрать живьём.       — Взгляните на этот нож — не просто охотничий. Он крепкий, сбалансированный, с заточкой для ближнего боя. Военный. — Инспектор заглянул в папку, сверяя данные. — Такие ножи выдаются только солдатам испанской армии.       — Это не мой-ё.       — А чьё же? — Выгнутая бровь Рувелье напоминала прищур стервятника. Вороны кружили рядом, двое принесли саквояж Иреф и вытряхнули на пол содержимое. Портсигар, ракушки, зажигалка с выцарапанными на корпусе буквами, лётные очки, блестящий компас с гравированием, набор маленьких линеек и циркуль, рулоны бумаги, заколки и карандаши, несколько маленьких стеклянных колбочек, после падения укатившихся в разных направлениях.       — О человеке можно многое узнать по его вещам. Опыт, образование, навыки… Откровенно говоря, я даже не представляю, что за человек скрывается за этим набором.       Рувелье сделал ленивый жест рукой. Один из Воронов, как тень, отделился от стены и вскоре вернулся, держа на ладонях компас и уложенные маленькие колбочки. Корпус компаса поблёскивал тускло-золотым, стрелка в прозрачной крышке слегка подрагивала. Колбочки же выглядели хрупкими, как детские игрушки, но пахли приторно, слишком густо для простых снадобий.       — Интересно, — пальцы сжались в кулаки под столом. — Столь изысканная вещь… далеко не для простолюдинов. А этот нож, как мы выяснили, военный. Признаться, Ирелиф, я начинаю подозревать, что эти вещи краденые. Правда, пока я не намерен ни в чём вас обвинять. Даже нападение на экзорциста Канду… можно списать на его трудный характер. Все знают, какой он вспыльчивый. Давайте так, я попробую угадать вашу профессию. Вы только кивните, если у меня получится.       Взгляд вспыхнул гневом и угас, уступив место выверенной тактике.       — Некоторые из этих вещей принадлежат моим клиентам, — сказала Иреф, краснея.       Рувелье вопросительно на неё посмотрел, и, не дождавшись пояснений, поднял одну из колбочек, поднёс к свету и повертел, наблюдая, как вязкая жидкость медленно скользит по стеклу.       — Любопытный состав… Вы позволите? — Он уже собирался откупорить пробку.       — Нет! — Иреф подалась вперёд, прерывая движение его руки.       — Почему «нет»?       Она прикусила губу, щёки стремительно налились жаром. Стыд жёг сильнее мороза.       — Это… смесь. Нечто… тс-тобы разогреть кровь.       Рувелье выронил колбочку. К счастью, она осталась цела, лишь прокатилась по ковру и замерла уличённым свидетелем. Свидетелем её позора.       — Зачем он вам?       Иреф вспыхнула вся, будто её обнажили посреди людной площади. Язык присох к нёбу.       — Простите меня… я соврала. Я с самого начь-яла всем врала, придумала себе историю, тс-тобы ко мне лучше относились. По правде говоря, я не достойна находится здесь. Молю, простите. Мне так жаль, тс-то я… и вот так вот… — каждое слово давалось с трудом, будто она выплевывала битое стекло. — Я… падшая женщина.       На лице инспектора из Центра не дрогнул ни один мускул, но его осуждение обрушилось на девушку неудержимой волной, хлестая раз за разом. Лучше бы эта самая волна смыла её поскорее, предпочтительно — на другой конец мировой карты. Комуи уставился на Иреф глазами, большими, чем крышки на чайнике. Линк поморщился, откинул голову назад и сдавленно закашлялся. Отвращение исказило его лицо, и он поспешно отодвинул блокнот в сторону.       — Прелюбодеяние — грех. Женская пагубность слишком часто становится источником порока. — Безлико произнёс Рувелье.       Горло пересохло, глаза наполнились влагой.       — Мне было тяжело… Я слишком рано повзрослела. Условия… они были невыносимыми. Мои родители — иностранцы, я всегда жила инатше… Мы чужие, я не знала, как ещё выжить. Простите мне это, и мою ложь. Я собирала-сь наняться на судно как помощница, плата плохая, но на неё можно прожить и добраться дальше — до города, где можно нат-чать с чистого листа. Я не хочу так жить, мне просто нужны были деньги…       Сдавленно дыша, Иреф вытирала рукавом слёзы и сопли. Ей налили свежего чая. Шмыгнув носом, она с благодарностью кивнула, но не удержала протянутою чашку. Та выскользнула, грохнулась, и горячая жидкость обожгла колени. Издав визг, Иреф резко поднялась, задев стол, тот подпрыгнул вместе с посудой. Блокнот Линка залило чаем, чернила расплылись, превратив аккуратные строчки в кляксы.       — Неуклюжая! — Линк отшвырнул испорченные страницы.       Иреф, бледная, растерянно поднялась. Шаг — и она споткнулась о край дивана, завалилась назад, но её придержали за талию.       Ворон.       «Сильные руки», — вдруг пронеслась мысль, и это ощущение было одновременно пугающим и обидно утешительным. Задыхаясь от стыда, чуть ли не плача, девушка вырвалась, заикаясь в сбивчивых извинениях, и почти бегом покинула кабинет, оставив за собой звон остывающей посуды и разлитый чай.       Пристально-задумчивый взгляд инспектора Рувелье тянулся за ней невидимой нитью. Бег по коридорам Ордена привел к сильной одышке. Иреф влетела в лазарет, забралась под одеяло и сжалась в комок.       Уголок губ пополз вверх, словно его подцепили рыболовным крючком. Всё, что произошло за последние полчаса, оказалось нелепым до абсурда. Смех нарастал — судорожный, неровный, сбивающий дыхание. Он звучал, как кашель, как всхлипы, как плач, только вывернутый наизнанку, вырываясь из неё рваными толчками. Казалось, ещё миг — и он превратиться в крик.       Одеяло липло к лицу, мешая дышать, и от этого смех звучал глухо. Иреф вцепилась пальцами в простынь, задыхаясь, чувствуя, что на грани — или сорвётся в истерику, или разорвёт себя этим безумным весельем. В глазах щипало, щёки горели. Смех не был радостью — он был отчаянным, болезненным способом выбросить отраву.       И всё же в нём было что-то освобождающее. С каждой рваной нотой казалось, что тяжесть с души уходит, растворяясь в воздухе.       Ей вернули вещи. Укладывая всё обратно в сумку, Иреф пересчитала колбочки — все до единой на месте. Не прошло и двух часов, как за ней пришли и попросили следовать к подземному каналу. В большом холле она по случайности столкнулась с Кандой нос к носу. Отпустив затаенную обиду, Иреф послала ему воздушный поцелуй и отвернулась, пряча гаденькую ухмылку.       В арке возле лестницы ждала Линали. Она стояла немного скованно, плечи были чуть приподняты, а руки сомкнуты перед собой. Она смутилась, когда Иреф подошла, и робко улыбнулась.       — Уже уходишь?.. — В несмелом вопросе дрогнула надежда.       — Угу.       Заметно расстроившись, Ли-младшая закусила губу, шагнула вперёд и осторожно взяла Иреф за руки. Тепло её ладоней было мягким, и в этом застенчивом контакте чувствовалась искренняя привязанность.       — Хорошей дороги.       — Спасибо. — «Моя ты звездочка, спасибо за то, что не выдала меня. Благословляю тебя и всех твоих родственников до десятого колена. Живи долго и счастливо, и больше никогда-никогда не вспоминай меня».       Иреф совсем расщедрилась и раскрыла объятия, однако простой знак вежливости превратился в долгое стояние на одном месте. Линали сжимала её крепко, уткнувшись в изгиб шеи и спрятав милые щёчки в светлых взъерошенных локонах.       «Такая маленькая», — подумала Иреф. Прям бамбуковый стебелёк, но какой же крепкий.       — Знаешь, я всегда хотела себе подружку, — пролепетала Линали, заискивающе глядя из-под тёмных ресниц. Генерал Йегар, невольный свидетель этой сцены, смутил Иреф гораздо сильнее.       Они покидали Орден в одно время.       Вот так совпадение.       Кивком головы они поздоровались. Любые слова казались излишними. На выходе Иреф окатило солоноватым морозом. Она остановилась, развела руки в стороны, вдыхая полной грудью, пыталась выпить эту свободу до дна. Каждая клеточка оживала, холод обжигал губы, и всё это казалось почти счастьем. «Почти» скоро должно было исчезнуть, став пеной на диком побережье.       Подъём вверх по скале не вызвал трудностей, Иреф даже понравилось. Заметив, что Йегару тяжело идти, она, испытывая укол вины от своего бездействия, подала ему руку. Он принял помощь.       — Спасибо, жемчужинка. Спасибо большое, — прокряхтел старик.       На обледеневшей дороге стояла карета, запряжённая двумя мощными лошадьми с густой чёрной гривой. Их дыхание поднималось клубами пара, а копыта с хрустом скользили по льду.       — Не хотите присоединиться? — Осведомился Йегар у отошедшей на приличное расстояние Иреф.       — Ну… — путь предстоял длинный и непростой, а набежавшие тучи предвещали скорый снегопад. — Да, хочу.       Мягкие кожаные сиденья, покрытые пледами, приглаживали ощущение холода, а небольшие оконца с жалюзи позволяли наблюдать за зимней степью, не теряя тепла. Строгии линии интерьера завораживали. Все вещи лежали на своих местах — аккуратно сложенные книги, письменные принадлежности и баночки с чаем разного размера.       Карета покатилась по заснеженной дороге, скрипя рессорами и шипя колёсами о ледяную брусчатку. Практически не трясло. Дрёма наступила сразу, как Иреф укрылась пледом, уютно устроившись среди меховых подушек. Проснулась она вовремя, к тому моменту они подъезжали к дорожному посту.       — О! Моя станция! Остановите здесь, спасибо.       — М? — Прикарнувший Йегар сонно на неё воззрился. — Подождите, не уходите.       — Но мне нужно на поезд.       — Зачем?       Она раздражённо покосилась на Генерала, но, держа в голове его преклонный возраст, терпеливо пояснила:       — Поезд. Транспортное средство такое. Чтобы сесть на него, нужен билет. Я куплю один и смогу уехать. Только вот мы станцию проехали.       — А куда вы держите путь?       «У старых людей что, привычка глупые вопросы задавать?»       Иреф небрежно отмахнулась.       — Да, в Крагерё, скорее всего.       Йегар задумчиво потёр усы, размышляя.       — Значит, поедем туда вместе. Но только после того, как сделаем несколько остановок.       — У меня нет на это времени, — уже совсем не дружелюбно процедила Иреф.       — Почему же?       Медленно, с мучительным вздохом, девушка шлепнула себя ладонью по лбу и оттянула кожу под глазами, будто стирая усталость вместе с остатками здравого смысла.       — Разве вас не поставили в известность? — С долей разочарования уточнил Генерал Чёрного Ордена. — Теперь вы — моя сопровождающая.       Форма состояла из плотной двубортной куртки из шерсти с примесью хлопка. Ткань была гладкой, упругая на ощупь, без единой зацепки. Воротник стоял жёстко, застёгивался на крючок, полностью закрывая шею. На плечах — узкие погоны, без излишеств, пуговицы одинаково ровные. Штаны сидели свободно, не стесняли движения и заправлялись в новые сапоги из плотной выделанной кожи. Под ремень, крепящийся у бедер, полагалось место под ножны и небольшую сумку. Всё было сделано с точностью, практично, — одежда солидная, сдержанная и, пожалуй, слишком дорогая для неё.       Эмблема Розы Ветров, чеканка серебром по чёрной эмали, была снята с плаща и спрятана в карман. Иреф приколола на её место собственную брошь-фибулу. Привычный вес немного успокоил.       На улице Генерал Йегар готовил еду в большой медной кастрюле. От пара пахло тушёными овощами и чем-то терпко-пряным. Под обвалившейся крышей стояли ящики с продуктами, искатели собирали скамейки, передавая из рук в руки молотки и гвозди. Данвель, Крис, Мирах, Шейр и Лексен — Иреф не потрудилась запомнить, кто есть кто. По меньшей мере трижды они поочерёдно указывали на отсутствие герба Ордена на её одежде. Она кивала, благодарила и благополучно игнорировала замечание. Генерал при этом не сказал ничего.       — Доброе утро, — поздоровался он. — Как спалось?       — Отвратительно, — в гостиницах ещё можно было выспаться, но когда ночь настигала в пути, они оставались во дворе у крестьян или прямо на станциях. О личном пространстве не шло и речи. Храпящие хуже, чем мопсы, бормочущие во сне потные мужики отбирали у Иреф веру во всё самое прекрасное, вырывая последние крохи сна.       Встав у стола, она принялась наливать похлёбку и протягивать тарелки людям. Желающих было много. Очередь двигалась беспорядочно, все хотели получить свою порцию. На осунувшихся лицах читались следы глубокого горя. Смотря на голодных, несчастных и замерзших сельчан, Иреф подумала, что по сравнению с ними её собственное положение не такое уж плохое.       Ледяные порывы ветра рассекали равнины, как коса жнеца. Копыта лошадей грохотали по тракту и покрывали колеса брызгами грязи. Коварный снег оседал на плащах и проникал в волокна, так что холод ложился на плечи мёртвым грузом.       Дорога вела их мимо холмов и низких лесов, где берёзы стояли уже совсем голые, а ели темнели густыми пятнами на фоне серого неба. Местами попадались ухоженные поля и усадьбы, где свозили последние запасы сена. Путь держали по городскому тракту, и потому на дороге то и дело встречались почтовые дилижансы, обозы с товарами и редкие путешественники, спешащие успеть добраться до снегопадов.       Продовольствие пополняли без порядка — где удавалось. У торговцев брали вяленое мясо и овсяную муку, у фермеров — картофель, молоко, куски сыра, а если везло, им уступали немного сушеных ягод.       Сиротские приюты стали местом, которое Иреф возненавидела всем сердцем. Не должна была искренняя, ничем не затменная детская радость соседствовать с изувеченными судьбами. Генерал Йегар разговаривал с детьми, садился на низкие табуреты, внимательно слушал сбивчивые рассказы, позволял дергать себя за рукава и волосы. Его старческие пальцы, узловатые и натруженные, трепали детские макушки, он читал сиротам вслух, а они тянулись к нему ближе, ловя каждое слово.       Обездоленные создания, потерявшие всё, кроме собственных жизней, играли, смеялись и спорили за внимание седого командира. Среди них находились ослабленные от болезни тела — худые руки, слепые глаза. Один мальчик, без руки, пытался перелистнуть страницу, и Йегар помог ему, будто ничего особенного не произошло.       Иреф отвела взгляд.       Несправедливо. Неправильно. Абсолютно незаслуженно.       Искатели занимались всем — носили вещи, заботились о лошадях, чистили колеса и разбивали временные стоянки. В этой продуманной системе попросту не нашлось места для новой переменной. Генерал Йегар читал что-то из своих записей, иногда дремал, покачиваясь вместе с каретой. Временами он рассказывал Иреф о маршруте — сухо, без выражения, докладывал больше самому себе, чем ей.       Ехали не спеша, по цепочке заезжая в населенные пункты, разбросанные вдоль пути. Попадались города, где жизнь шла тяжело — лавки пустели, и люди жили от урожая до урожая. Тогда они старались помочь, чем могли, оставляли часть своих припасов, помогали восстановить крыши или телеги, а Генерал Йегар, не гнушаясь работы, сам брался за котелок и варил еду для уставших горожан. Его солдатская сноровка в этом деле оказалась незаменимой — горячая похлёбка и кружка кофе творили чудеса, возвращая людям силы и хоть каплю надежды.       Самая длинная остановка отняла четыре дня.       Когда добрались до Кируны, воздух стал сухим и резким. Город встретил их непривычной суетой и лёгким запахом угля — от шахт и кузниц, где, несмотря на ранний час, уже гудели печи. Вдоль тротуаров тянулись старые дома с резными фасадами, из труб поднимался сизый дым. Карета остановилась на небольшой площади, искатели стали вытаскивать из багажа ящики и свертки. Иреф вышла и огляделась, заметив неподалеку фонтан. Захотелось подойти поближе и проверить, есть ли на дне монетки. Она представила, как положит туда свою, и бодро направилась к намеченной цели.       — Пожалуйста, не уходи, — позвал Генерал. Сосчитав до десяти, с тяжелым вздохом Иреф развернулась и увидела, что он уже стоял у ступеней чьего-то дома.       — Мы ненадолго, — сказал он, придерживая для неё дверь. — Хочу, чтобы доктор Линдегард тебя осмотрел.       Она напряглась, вскоре оказавшись один на один с невысоким полноватым мужчиной.       — Кевин, оставь, она сама может раздеться, — он отпустил замечание, когда Йегар потянулся, чтобы помочь ей снять верхнюю одежду. Доктор попросил его подождать в другой комнате, и, оставшись с ней наедине, принялся за осмотр.       Иреф пыталась не дергаться, пока он проверял пульс. Неприятно, что посторонний дядька щупал её где попало, за такое было принято с размаху бить, не разбираясь, кого и куда. Лежа на кушетке, она страшно стеснялась, открытая, беззащитная и беспомощная.       — Дышите глубже, — доктор Линдегард подолгу не задерживал на ней взгляд, лицо оставалось бесстрастным, и даже если его что-то смущало, он не подавал виду. Он тактично промолчал по поводу её шрамов, продолжив водить стетоскопом, прислушиваясь к биению сердца и лёгких. Доктор работал молча, размеренно, спрашивая лишь по делу. Когда Иреф оделась, он повел её к напольным весам. Платформа слегка скрипнула под её весом, мужчина склонился, записывая получившуюся цифру.       — Сколько вам лет?       — Восемнадцать.       — Для девушки вашего роста показатели довольно низкие. Вы не чувствуете истощения?       — Ну, бывает. Иногда.       Доктор выпрямился, что-то пометил в журнале и попросил Иреф присесть.       — Посмотрите влево… теперь вправо… — он по очереди светил ей в глаза фонариком, приподняв за подбородок и немного поддавшись вперёд. — Любопытно. Зрачки странно реагируют на свет. Вижу небольшие вкрапления на радужке. Последствия травмы?       — Да.       — Насколько давней?       — Очень, лет десять почти.       — Как вы видите сейчас?       — Хорошо, только глаза сильно устают. А так практически не болят.       Доктор Линдегард на мгновение замер, будто решая, стоит ли уточнять. Потом закрыл фонарь и отстранился.       — Понимаю. Впрочем, хоть это и патология, если ваше зрение остается четким, то хорошо. Но если оно ухудшиться, сразу обращайтесь ко мне.       Температура и рефлексы были в порядке, последние даже избыточно, — Иреф очень сильно дернула ногой и молоточек вылетел из рук доктора, закатившись под шкаф. В целом её состояние было удовлетворительным. Доктор Линдегард выписал ей рецепт и воодушевляюще указал на дверь.       — Вы свободны, мадемуазель.       Увидев её, Йегар встал и выпрямился.       — Ну как?       — Жива. Мне сказали пить лекарство для укрепления иммунной системы и больше есть. А, и ещё принимать горячие ванны с лепестками роз.       — Да?       — Да, — она протянула ему сложенный лист с рекомендациями. Он внимательно его изучил.       — Тоник из хины купим в аптеке. Доктор выдал тебе восстанавливающий настой?       — Угу, пузырек в кармане. Пахнет ужасно, кстати.       — Не хочешь пить?       — Не хочу. Но ванны, так уж и быть, потерплю. Раз сказали — значит надо.       Йегар сдавленно хохотнул, закашлявшись. Было что-то обезоруживающее в его стариковской доброте. Иреф опустила глаза, тронутая проявленной заботой, однако на душе у неё скреблись кошки.       Дорога тянулась в бесконечность, серо-белой лентой уходя за небосвод. Карета покачивалась на ухабах, скрипела, постанывала; снег сыпался хлопьями, прилипал к стеклу, затем таял от дыхания. Время растворялось в ритме копыт — размеренном, однообразном, почти убаюкивающим. Иреф куталась в плащ, наблюдая, как на смену густым рощам пришли заболоченные низины.       Серые склоны и острые пики возвышались далеко на горизонте, похожие на гигантские выщербленные зубы. Землю здесь покрывал сверкающий снежный ковер, отчего эти места казались ещё более унылыми и безликими, чем прежде. Иреф следила за мелькающими просторами — будто сама дорога вела их сквозь одно и то же место, снова и снова. Они пересекали поля совершенной белизны, проезжая мимо голых скелетов деревьев и погребенных под снегом путевых камней. Лишь бледное сияние солнца, тщившегося пробиться через облачный покров, помогало ориентироваться. Снежные сугробы приглушали звуки, и после грохочущей скачки по городским улицам казалось, что теперь они тащились медленно и зловеще тихо.       Лошади шли всё медленнее, фыркая и сбиваясь с ритма, пока возница не натянул вожжи и не велел остановиться. Кругом простирались болота, покрытые ломким, вымерзшим тростником. Из-под колёс поднимался запах сырости и торфа, в воздухе стояла тягучая тишина, нарушаемая только хриплым криком какой-то одинокой птицы.       Девушка первой распахнула дверцу и ступила на землю. За ней вышли искатели и генерал Йегар, расправивший плечи после долгого сидения в тесной карете. На западе стремительно темнело, и вместе с ветром пришёл снег. Он витал в воздухе, ложился на раскрытые ладони, но почему-то не таял.       Небо беззвучно роняло пепельные слёзы.       От домов остались лишь обугленные остовы, из которых торчали балки, похожие на обломанные кости. На месте центральной площади чернел огромный костёр — то ли сожжённый амбар, то ли чья-то последняя попытка согреться. Жизнь здесь выгорела дочиста. Сопровождающие Генерала вернулись с неутешительными вестями — выживших не было, трупов тоже.       Йегар опустился на колени среди развалин. Снял перчатки, перекрестился и склонил голову.       — Пусть Господь примет их. Всех, кого мы уже не успели спасти.       Искатели молча склонились, и только ветер тронул обгоревшую вывеску, заставив её со скрипом качнуться, словно в знак последнего прощания.       — Что нам делать, Генерал? Дальше ехать опасно.       Жестом отвадив забеспокоившегося искателя, старик самостоятельно поднялся на ноги. Прищурился, вглядываясь, насколько позволяло его зрение. Над чёрной выжженной равниной висели низкие тучи.       — Объедем.       Снег поспешно скрывал их следы, стелился по земле словно волны, разглаживающие песчаный берег. Ветер свирепо кричал им в спину, цеплялся за экзорцистский плащ, раскачивал в бесноватой пляске голые ветви деревьев и гнул камышовые заросли почти до самой земли, а потом будто устал и исчез. Стало так тихо, что Иреф покрылась мурашками от липкого ощущения страха и проглотила пробкой встрявший в горле ужас.       «Дагмар, дай мне сил вынести это».