Не присылай мне роз

ГЛАВА 3. «Просто побудь рядом…» Ночь с 19 на 20 мая 1989 года Кап д’Антиб (продолжение событий на вилле «Убежище»)       Через открытую кухонную дверь, выходящую на веранду, вливался густой, холодящий аромат майской ночи и влажного цветущего сада. Полная луна сияла так ярко, что вполне могла заменить уличный фонарь… и каждый раз, как в полосы лунного света вступал отцовский наложник, его белокурые волосы вспыхивали золотым блеском, а кожа начинала отливать перламутром и серебром.       Это было какое-то наваждение, сон наяву, от него одновременно хотелось избавиться — и длить бесконечно. Руди не мог сделать ни того, ни другого и просто курил сигарету за сигаретой, под осуждающим взглядом доктора Дельмонте.       Табачная горечь вдруг стала непереносимой, обожгла сдавленное спазмом горло и заставила Родольфо закашляться. Вместо желанного расслабления он ощутил волну раздражения и так резко ткнул начатую сигарету в массивную пепельницу, что едва не скинул ее со стола.       — Проклятье! Еще не хватало тут все переколотить… — выругавшись вслух, он постарался вытолкнуть из груди комок распирающей боли и судорожно вдохнуть побольше воздуха, как перед погружением в воду.       Однажды в детстве ему пришлось пережить несколько ужасных минут, когда во время купания морская вода неожиданно залила нос и гортань — и вызвала приступ паники. Тогда отец подхватил его на руки и вытащил на берег, помог откашляться и прийти в себя.       Сейчас он ощущал нечто очень похожее: соленая вода плескалась внутри и грозила утопить в любую минуту, стоит только расслабиться и утратить над ней контроль… Ведь отца теперь не стало, и некому будет спасти его, когда он начнет тонуть…       Как назло, еще и невольный (в прямом смысле) виновник трагедии маячил перед глазами, занятый приготовлением кофе и закуски для доктора, и это никак не помогало отдышаться. Наоборот.       Хотя парень, повинуясь приказу, который Руди все-таки пришлось отдать, прикрыл свою ослепительную наготу легкими штанами и майкой, само его присутствие дико возбуждало.       «Вот дьявольщина, кажется, я начинаю понимать папашу… Тут и святой не устоял бы… Но я-то ни разу не святой… mea culpa…»       И Родольфо снова потянулся за сигаретами — чтобы хоть как-то отвлечься от бесстыдного желания голодным взглядом следить за перемещениями невольника.       — Я не советую вам больше курить сегодня, синьор Колонна, — мягко сказал доктор и на правах семейного консультанта отодвинул подальше и пепельницу, и сигаретную пачку. — Ваша сердечно-сосудистая система явно на пределе, и если вы продолжите в том же духе — не исключаю, что утром вас привезут ко мне в госпиталь на санитарной машине.       — Нерадостная перспектива, доктор. Но раз уж вы любезно решили задержаться до приезда полиции, сделайте что-нибудь, чтобы… чтобы вам не пришлось писать сегодня еще одно заключение… Дайте мне таблеток или порошка от… от тяжести вот здесь. — Родольфо положил ладонь на грудь и смял пальцами ткань рубашки.       Дельмонте покачал головой: он знал Родольфо Колонну много лет, знал, что у этого спортивного парня бычье здоровье и железные нервы, но сейчас состояние сына, в одну ночь потерявшего отца и узнавшего его грязную тайну, внушало серьезные опасения.       — Вы пили сегодня, Руди?       — Что за вопрос, док! Сегодня же чертова пятница, и долбанный кинофестиваль в разгаре…       — Что именно и сколько?       — Нууу… во мне плескалось по меньшей мере пять текиловых сетов, но по пути сюда с большей их частью я распрощался…       — Наркотики принимали? — Дельмонте действительно хорошо знал семью Колонна, и мог не просто позволить себе такие вопросы, но и ожидать, что ему не солгут.       — Нет, сегодня я чист, как невинный агнец…       — Хорошо. Дайте мне вашу руку… нет, левую… так… пульс немного учащен… мгм… позвольте взгляну на ваши глазные яблоки…       — Подать вам тонометр, доктор? — вдруг прозвучал мягкий певучий голос прямо за спиной у Руди, но Дельмонте отмахнулся:       — Нет, спасибо, Анхель… я и без тонометра скажу, что у синьора Колонны повышено давление… Систолическое, думаю, минимум на двадцать миллиметров выше нормы, а диастолическое — на десять… Не критично, но требует внимания. О! А что это у нас с пульсом? С чего это он за пять секунд разогнался, как «феррари»?.. — доктор нахмурился, пожевал губами и решительно велел:       — Так, Анхель, ты прав: тонометр все-таки нужен! И принеси заодно мой несессер со шприцами. И лекарство в ампуле из аптечки патрона, ты его хорошо знаешь…       «Да они тут все заодно! Сволочи! Семейство Борджиа рыдало бы от зависти!»       Родольфо вырвал руку из цепких пальцев доктора:       — И давно ли вы в курсе… вот этого всего, а, док?       — С самого начала.       — Вы знали все два года? И… и даже не удосужились проконсультироваться со мной, экспертом по траху с парнями?       — Вам нехорошо, Руди. Давайте отложим этот разговор, если вы не против. И у меня, и у вас есть более важные и срочные вопросы, требующие внимания.       — А, понимаю, сейчас вы мне начнёте втирать про врачебную тайну, конфиденциальность и прочую хрень, но… но как?! Почему вы не отговорили отца от подобных рискованных… экспериментов? Вы-то знали, что в его возрасте и с его сердцем трахаться все дни и ночи напролет вовсе не полезно? Тем более с этаким… не пойму, как его называть! Да отвали ты отсюда, черт побери! Иди… свари кофе, что ли! — тут Руди едва не вскочил на ноги, намереваясь придать излишне услужливому парню нужное ускорение, но его хватило только на то, чтобы раздраженным жестом отправить наложника подальше, где его потрясающий теплый запах не будет так навязчиво манить…       — Да, господин…       — Пошел к чертовой матери! Убирайся с глаз моих, исчезни!       Анхель поклонился — необычайно красивым, плавным движением, его лунные локоны качнулись, словно завитки виноградной лозы под порывом ветра — и без возражений вернулся к столу, где были расставлены принадлежности для кофейного ритуала.       Дельмонте спокойно дождался, пока эмоции его старого знакомого — и нового пациента — выплеснутся наружу, что было само по себе целительно в текущей ситуации, и уточнил:       — Что вы хотите от меня услышать, Руди? Извинения… или подтверждение каких-то ваших предположений… или мое врачебное мнение? Или вам просто больно от того, что вы узнали, и нужна психологическая поддержка?       — В задницу засуньте всю эту хрень, док! У меня весь этот ебаный мир прахом пошел, крыша едет со свистом, в груди дыра размером с Монако! Вколите мне, что хотели, и оставьте меня в покое! Или я за себя не ручаюсь!       — В таком случае — никакого кофе, синьор Колонна! Ты слышишь, Анхель? Не вздумай варить ему кофе, я запрещаю как врач! А вам, Руди, предписываю чай с добавлением молока и каплей мёда, теплый душ — ни в коем случае не горячий и не холодный! — расслабляющий массаж и часов восемь непрерывного сна, не меньше! Утром вместо кофе — чашка некрепкого бульона и яйцо пашот. Анхель, ты следишь за беседой? Сделай чай и проследи, чтобы утром синьор Колонна в точности последовал моим рекомендациям!       «Вот еще, запрещает он! Распоряжается им, будто хозяин!» — в сердце Руди взметнулась новая волна возмущения, настолько похожая на ревность собственника, что он испугался — и обрадовался, что сдержал язык за зубами. Еще не хватало, чтобы доктор ухватился за эту случайную реплику и нагородил вокруг целую фрейдовскую теорию про сексуальное соперничество отца и сына…       Что-то еще беспокоило его… жалящее, жгучее и вместе с тем приятное ощущение в плечах и шее… Руди обернулся и встретился взглядом с Анхелем. Невольник смотрел на господина и ждал приказа.       «Я не выполняю чужих приказов…» — говорили кроткие глаза цвета персидской сирени. — «Я жду твоих».       Колонна искал в себе возмущение, гнев на эту рабскую покорность… но находил только бесстыдную и безумную радость. **** Пару часов спустя       Визит полиции на виллу «Убежище» был кратким и более чем формальным. Полусонные стражи порядка, прибывшие вместе с сотрудниками похоронного бюро, удостоверились, что Никколо Колонна скоропостижно скончался в собственной постели, а его тело не имеет признаков насильственной смерти или каких-либо повреждений. Затем они коротко побеседовали с доктором Дельмонте, положили в папку предварительное медицинское заключение, составили протокол — и, выразив соболезнования сыну покойного, отбыли восвояси.       Похоронщики деловито и деликатно переместили тело на носилки, получили заверения, что сын усопшего завтра же приедет в бюро, чтобы уладить все вопросы, связанные с организацией траурной церемонии, и тоже канули в ночь…       Последним уехал доктор Дельмонте, на прощание еще раз строго-настрого повторивший свои рекомендации для Родольфо.       Теперь в странно затихшем и словно разом осиротевшем доме остались только Руди, охрана и старый слуга… да еще невольник и наложник покойного, с которым совершенно непонятно что было делать.       Несмотря на намерение доктора вколоть ему лекарство от давления, Руди отказался от медицинских вмешательств, чтобы не превратиться в кисель, и сумел достойно проводить отца в его последний путь до ворот. На вилле не осталось никого, перед кем Колонне-младшему, в одночасье превратившемуся в старшего, приходилось держать лицо… и вот теперь лошадиная доза успокоительного пришлась бы кстати.       Бесцельно пройдясь по гостиной, Руди остановился у бара и стал рассеянно изучать этикетки бутылок, но хватило одного взгляда на спиртное, чтобы в правом подреберье вновь болезненно закололо.       «Эй, хозяин, лучше сразу избавься от меня, но не заставляй снова фильтровать все это…» — вякнула уставшая печень, и от идеи залить внутреннюю пустоту алкоголем пришлось отказаться.       — Господин… — Анхель неслышно возник рядом, словно соткался из серебристо-розового рассветного сумрака, и подал Родольфо высокий стакан из белого фарфора, с шапкой белоснежной пены:       — Выпейте. Это вам поможет.       Родольфо забрал стакан и, прежде чем сделать глоток, сердито спросил:       — Отца ты тоже опаивал этим? Откуда знаешь, что мне твоя бурда поможет?       — Я не опаивал вашего отца. Он сам научил меня готовить этот напиток, рецепт которого узнал в Алжире. Если вам не поможет, вы меня накажете.       — Бред какой-то… Ты мазохист, что ли? — фыркнул Колонна и, не дожидаясь ответа, сделал пробный глоток.       Напиток оказался приятно теплым и густым, по вкусу чем-то походил на молочный коктейль из любимой марсельской джелатерии Руди, но был не таким приторным и куда более воздушным.       — Ммммм… неплохо… — сменив гнев на милость, Родольфо опустился на диван и сделал еще пару больших глотков. — Наказание отменяется. Присядь вон там, я хочу кое о чем узнать.       Анхель послушно сел и устремил на нового хозяина внимательный взгляд.       «Бурда» пилась, как эликсир блаженства, и волшебным образом прогоняла дурноту и желчную горечь. Руди быстро опустошил стакан до дна и поставил его на подлокотник, старательно делая вид, что не замечает проклятых сиреневых глаз. В голове у него роились десятки вопросов и предположений, но начать откровенный разговор оказалось чертовски трудно.       — Ладно, я теперь уже вряд ли узнаю, какая бешеная собака покусала моего отца, что он вдруг на старости лет ударился в восточное сибаритство… да и ты этого тоже знать не можешь. Тогда расскажи о том, кто ты, откуда, как вы познакомились и когда?       — Мое имя Анхель Корсини, и я принадлежу агентству «Doppia P»… — молодой человек поднял руку и показал браслет с гравировкой, плотно охватывающий его запястье. — Синьор Дука… (1) прошу прощения… ваш отец… меня передали ему на условиях платинового контракта. Это было два года назад.       — А… он как-то объяснял в этом вашем агентстве, зачем ему это нужно?       — Я не знаю.       — И тебе не говорил?       — Нет. Он только с первой встречи попросил называть его «Синьор Дука», и обращаться как к герцогу. — Анхель опустил ресницы, как будто хотел скрыть свои воспоминания. Лунные локоны снова качнулись и бросили мягкую тень на его прекрасные черты.       — Хм… ну это вполне в его духе… Мой старик всегда мечтал возродить былую славу нашего древнего рода… вот только выбрал для этого какой-то странный способ… — Руди подался вперед, жадно разглядывая лицо и тело парня, которому впору было позировать Караваджо или Бернини (2), а не ублажать собой стареющего сумасброда с манией величия. И, не в силах преодолеть неуместное любопытство, перемешанное с сильнейшим возбуждением, продолжил спрашивать с еще большей настойчивостью:       — Он что же, и правда воображал себя герцогом? Указы писал… вот за этим столом? Монету чеканил? Представлял себя в окружении свиты и войска? В какие еще игры он заставлял тебя играть с ним?       — Синьор, одну минуту, погодите! Вы задаете сразу три вопроса. Мне одному ответить трудновато…       — О, да, прости, я… я до сих пор никак не могу прийти в себя… — Родольфо поднял обе руки вверх и склонил голову, принося парню все возможные извинения за назойливость, когда память вдруг услужливо подкинула ему автора реплики, прозвучавшей слишком игриво в доме, откуда только что вынесли покойника…       «Это же что-то из Гольдони… (3) «Слуга двух господ», кажется… Оооо, вот дьявол, и тут одни намеки и искушения! Чего же Ты хочешь от меня, Господи? Что мне делать со всем этим, а?»       Словно в ответ на немую молитву, со стороны окна, распахнутого в рассветное небо, потянуло острым сквозняком, и Руди заметил, что Анхель зябко повел плечами.       «Черт возьми, он же почти голый…»       Босые ступни парня наверняка уже стали ледяными, да и вынес он за этот вечер ничуть не меньше сына своего бывшего хозяина… Описывать смерть у этого странного молодого человека получалось не хуже, чем цитировать Гольдони — и Руди пришлось напрячь все силы, чтобы прогнать леденящее воспоминание об агонии отца в пересказе наложника, ставшего и причиной, и невольным соучастником, и свидетелем всего случившегося.       — Пожалуй, и тебе, и мне нужно как следует согреться и отдохнуть… да и доктор вещал что-то про теплый душ и массаж. Ты умеешь управляться с хаммамом? Впрочем, у кого я это спрашиваю, конечно, умеешь… Идем! — он поспешно вскочил и, конечно же, сбил злосчастный стакан, и тот, ударившись о мраморный пол, разлетелся вдребезги.       — Не трогай! — Родольфо испугался, что Анхель, бросившись устранять беспорядок, поранит ступню — и выставил руку, воспрещая ему приближаться к осколкам. Анхель же, вероятно, испугался, что порежется господин, и, сделав быстрое движение вперед, налетел грудью на его руку. Дальше произошло нечто непонятное… по крайней мере, Руди не сумел сообразить, как так вышло, что они с Анхелем почти что оказались друг у друга в объятиях.       В последний момент Колонна вернул себе контроль над ситуацией, если уж не над чувствами, твердо отстранил невольника на безопасное расстояние и глухо проговорил:       — Оставь это все… горничная уберет утром. Пойдем. Нам нужен тайм-аут. ***       Похоже, папашиного наложника и впрямь воспитывали в гареме из сказок «Тысячи и одной ночи»… У Анхеля оказались волшебные пальцы, владевшие секретами не менее волшебного массажа, и под его искусными руками, последовательно разминавшими ступни, голени, бедра, спину и плечи «господина», в мягком и влажном тепле хаммама, Родольфо расслабился, как в детстве.       Поначалу он еще пытался о чем-то разговаривать, задавать вопросы, но в конце концов сдался, уткнулся лицом в локоть и наслаждался ароматным паром и чуткими прикосновениями, прогонявшими из мышц напряжение, а из души — тоскливую боль…       Когда «оздоровительная процедура», как сказал бы доктор, была завершена, Руди ощутил себя до того разомлевшим, что едва сумел подняться, и только опираясь на плечо Анхеля — широкое и неожиданно крепкое — кое-как дотащился до ближайшей комнаты с кроватью.       — Вам что-нибудь еще нужно, господин? — уже зарывшись в подушки, он услышал певучий голос, в полусне пробормотал:       — Побудь рядом. Просто побудь рядом… — и провалился в параллельную реальность, обычно называемую сновидением…       …Под белыми стенами великолепного дворца с узорными башенками, витыми колоннами и кровлей из цветной меди, раскинулся тенистый сад. Там, среди цветущих персиковых деревьев, розовых кустов и душистых левкоев, шел княжеский пир. Длинные столы, покрытые узорными скатертями из алой ткани, расшитой золотыми львами и розами, ломились от роскошных яств. На серебряных блюдах высились горы фруктов, лежали розовые окорока, золотистые куриные тушки, сливочно-желтые головки сыра, пироги с дичью и пирожки со сладкими начинками. Мальчики-виночерпии, в ярких нарядных ливреях, разливали по кубкам изысканные вина разных цветов — от бордово-красного до светло-розового.       Музыканты играли на флейтах и лютнях вовсе не что-то барочное, и даже не Генделя или Люлли (4), а бодренькую мелодию, странно созвучную с кантри-фолком. Родольфо даже послышалось, что за певца-солиста у них сам Томми Оверстрит, с его знаменитым хитом «Не присылай мне роз» (5).       Кавалеры и дамы, роскошно одетые по моде времен Борджиа, наперебой угощали друг друга гранатовыми зернами и виноградинами, смеялись, обменивались комплиментами и зазывными взглядами. То один, то другой гость поднимал кубок, чтобы произнести здравицу герцогу и его сыну, сидевшим во главе стола, в золоченых креслах, с бронзовыми львиными лапами и мягкими бархатными сиденьями.       Герцогом, облаченным в малиновый атласный камзол и белоснежную сорочку с кружевным жабо, был Никколо Колонна, а сыном — он сам, Родольфо. На нем тоже был вычурно-пышный камзол и тесная, душная сорочка, а голову покрывала до смешного нелепая, громадная шляпа — точно плоский блин, отороченный страусовыми перьями. Это было еще полбеды, но на ступнях оказались уродливые кожаные туфли с длинными носами, а ноги и чресла немилосердно сжимали узкие облегающие штаны — ни дать ни взять балетное трико.       Руди задыхался и злился, ему хотелось сорвать с себя дурацкое облачение, но отец строго смотрел на него, давая понять, что раз они — хозяева праздника, то надо терпеть и проявить должное уважение к гостям…       — Отец, простите за дерзость, но… что за повод у этого празднования? Вы ведь только что скончались… К чему это языческое веселье? — услышал он свой голос, прозвучавший до странности смиренно и почтительно.       — Разве ты забыл, сын мой, что умерших принято провожать пышной трапезой, и приносить дары, чтобы переход в Страну Забвения был приятным и легким? Но это празднование вовсе не в мою, а в твою честь! Ведь теперь твой черед стать герцогом, гордо носить титул и пользоваться всеми привилегиями герцогской власти!       — Отец, вы заблуждаетесь, наша ветвь славного рода Колонна не имеет столь высокого титула… — осторожно возразил Родольфо, с горечью осознав, что его бедный отец и правда помешался перед смертью…       Никколо Колонна нахмурился и погрозил сыну длинным пальцем, немного распухшим от артрита, и все же украшенным массивной золотой печаткой с оттиском родового герба:       — Нет, ты сам не знаешь, что говоришь, Руди! Мы — урожденные герцоги, герцоги по положению и по сути! Не пытайся отказаться от того, что дано тебе по праву рождения! Помни всегда, что ты — герцог, этого не изменить! Ты должен править мудро и справедливо, беречь и приумножать наше семейное богатство, опекать и оберегать слабых, и держать сильных в повиновении! А сейчас настало время вручить тебе мой прощальный подарок… и мое главное сокровище!       — Прошу вас, не надо! Мне ничего не надо! У меня только одно желание — проснуться и застать вас в добром здравии! — горячо запротестовал Родольфо, чувствуя, что горло сжимается, а на глазах проступают жгучие слезы… но отец, не слушая возражений, поднял руку, велев музыкантам умолкнуть. Те тотчас же перестали играть, воцарилась тишина, нарушаемая только плеском воды в фонтане да щебетанием птиц в кустах цветущей сирени.       — Принесите сокровище, что я оставляю в наследство Родольфо Колонне, моему любимому старшему сыну!       Где-то вдали раздался глухой рокот тамбуринов и тонко запела флейта, и к пиршественному столу двинулась от дворца странная процессия. Четверо чернокожих невольников, огромного роста, в ливреях цвета бычьей крови, спускались по мраморной лестнице, ведущей от дворцового перистиля к цветникам и персиковой роще. Они несли на плечах невероятных размеров золотое блюдо, обвитое по краям цветочными гирляндами, а на блюде, осыпанный лепестками роз, возлежал юноша дивной красоты. С золотыми волосами, укрывавшими его, точно плащ, и с глазами цвета сирени…       Родольфо в волнении привстал с кресла и впился глазами в юношу. Убедившись, что это и в самом деле Анхель, он обернулся к отцу и гневно замотал головой, замахал обеими руками у него перед лицом:       — Нет-нет, я не приму такой подарочек! Я — не ты, я не хочу, чтобы он любил меня по принуждению, потому что ему так приказали! Не заставляй меня, отец!       Увы, Никколо Колонна не слушал возражений, он даже не смотрел на сына: нежно ласкал прощальным взглядом юного любовника, который стал ему ближе и дороже всего, что есть на грешной земле, но не мог последовать за ним в загробный мир…       — Я дарю тебе Анхеля… и прошу тебя хорошенько заботиться о нем, ведь мне уже не суждено этого счастья. Сделай для него то, в чем я не преуспел, и это зачтется тебе во искупление твоих грехов… А для меня закажи в соборе годовое поминовение! Обещай мне, Родольфо!       — Обещаю, отец, только умоляю, не уходите!..       Никколо с нежной грустью взглянул в глаза сына, покачал головой:       — Мой смертный час пробил… Прощай, сын мой! — и исчез, просто растворился в душистом садовом воздухе, подобно дыму над погасшим костром… Вместе с ним исчезли слуги, музыканты и гости.       Родольфо и Анхель остались наедине в опустевшем саду, среди благоухающих цветов и разрезанных фруктов, истекающих липким, ароматным соком. Повеяло теплым ветром.       — Руди… — тихо и нежно — как веяние того самого ветра, пахнущего сиренью, солнцем и свежей водой — проговорил молодой человек и опустился к ногам Родольфо. Положил теплые ладони ему на бедра и склонил голову, так что Руди ничего не оставалось, как вплести пальцы в шевелюру Анхеля — роскошные белокурые тропики…       — Ты… ты хочешь, чтобы я выполнил просьбу отца? — выдохнул Родольфо, задыхаясь от волнения и дикого возбуждения; он чувствовал, что готов взорваться, но чем более простыми и грубыми были желания тела, тем отчаяннее душа противилась всякому насилию. — Скажи мне честно, хочешь ли ты… сам… стать… моим?       — Да! Да, хочу! — отозвался Анхель, и в его красивом голосе послышалась тайная, особенная нота, исключившая любые сомнения в искренности сказанного.       В следующий миг Руди ощутил губы Анхеля на своем члене. Вспышка невероятного удовольствия, ни с чем не сравнимого телесного блаженства, была такой яркой и острой, что он мгновенно излился… и проснулся с пылающим лицом, взмокший, задыхающийся, на сбитой простыне, в луже собственного семени.       В окна яростно било полуденное солнце. Руди зажмурился, повернулся на другой бок, свесил руку с кровати… и его пальцы погрузились в шелковистые локоны Анхеля.       Прощальный «подарок» отца, похоже, провел несколько часов на полу, рядом с ложем нового господина.       От неожиданности Руди дернулся, как будто вместо роскошной копны волос нащупал клубок змей на голове горгоны Медузы.       «Проклятье… вот я идиот, сам же сказал ему, перед тем как заснуть — просто побудь рядом!.. Но кто знал, что этот болван поймет меня настолько буквально? Нет, отец, прости, но я так не могу… я должен немедленно прекратить это безобразие!.. У меня нет и не может быть никаких рабов… и никогда не будет!»