Не присылай мне роз

ГЛАВА 5. Поминальный обед 24 мая 1989 года, Марсель, Ля Корниш, дом семьи Колонна       Когда гроб с останками Морского Никколо вынесли из Кафедрального собора и погрузили на катафалк, чтобы везти на кладбище Сен-Пьер, корабли, стоящие в порту, проводили процессию протяжными гудками. Хриплые басы сухогрузов и танкеров, альты лайнеров и паромов слились в единый долгий и скорбный хор — настоящую мессу по человеку, всю свою жизнь посвятившему истовому служению морю и транспортному флоту… По крайней мере, именно так патетически закончился телерепортаж с похорон.       Нечто подобное написали и все марсельские газеты, посвятившие траурному событию не менее двух колонок в передовице: «Влюбленный в море», «Прощай, Морской Никколо!», «Марсельские моряки оказали Никколо Колонне королевские почести», «Сердце, отданное кораблям», и дальше в том же духе.       Финансовые издания дополнительно поместили сообщения о грядущем внеочередном совете директоров и последующем собрании акционеров, в связи со сменой руководства «Судоходной компании морских перевозок Колонна».       Глянцевые журналы, посвященные светским сплетням и жизни знаменитостей, не были столь деликатны, и жареную тему внезапной кончины главы одного из богатейших семейств Западной Европы обсасывали со всех сторон, не скупясь на пикантные намеки. Так, «Депеша Юга» приводила высказывания «неназванного источника», что смерть Никколо Колонны «вызывает много вопросов, поскольку произошла за пределами Марселя при странных обстоятельствах», во «Французском воскресенье» сокрушались, что теперь, вероятно, будет остановлено кинопроизводство красочного сериала о пиратах Средиземноморья, которые Колонна-старший спонсировал из личных средств, и потому сам входил во все детали — от съемочных локаций и декораций до подбора актеров… И «если в его завещании не окажется специальных указаний о судьбе этого многообещающего проекта, его придется свернуть».       Ну а «женские Библии», вроде «Элль» и «Мари Клер», задавались совсем другим вопросом: как события в семье скажутся на статусе «одного из самых известных холостяков — и несомненно, самого завидного жениха Франции, Родольфо Колонны». Оба издания сходились во мнении, что либо подозрительно долгая помолвка «красавца Руди» с Соньей Ламберто, дочерью итальянского магната-металлопромышленника, наконец-то завершится свадьбой, либо… «у невест Франции появится золотой шанс».       Поминальный обед для семьи Колонна, по случаю похорон патриарха собравшейся в расширенном составе, давали в основной марсельской резиденции, в ста метрах от моря — и совсем недалеко от Старого Порта. Кроме трех колен близкой родни с юго-востока Франции, средней родни из Лацио и дальней из Апулии, проводить Никколо в последний путь и поднять кубок в его честь прибыли также близкие друзья и те, кто рассчитывал в будущем породниться с одним из представителей клана.       Пришло и двое-трое проверенных журналистов, после долгих споров все-таки получивших аккредитацию для освещения семейного слёта.       Места и угощения хватило всем — тем более, что хозяйка дома и мать семейства, синьора Мария Долорес, благоразумно распорядилась подавать поминальную трапезу не в комнатах, а в саду, под тентом. Повара, хотя и готовили обед, проливая слезы по внезапно усопшему патрону, расстарались на славу, и в результате угощение оказалось настолько обильным и вкусным — по-итальянски, в точности, как любил Никколо! — а вина, сопровождавшие каждое блюдо, настолько тонкими и легко пьющимися, что застолье затянулось.       Ясный майский день, пропитанный цветочными ароматами и соленым бризом, неудержимо клонился к вечеру, жара сменилась приятным теплом, оранжевое солнце, завернувшись в перламутровое кружево облаков, уходило в залив… но в доме семьи Колонна все еще продолжались поминки, уже отчасти напоминавшие день рождения или свадьбу. Морскому Никколо наверняка бы это понравилось: он всегда говорил, что не хочет слышать на своих похоронах никаких рыданий и пафосных речей, и тем более — видеть заплаканные лица, ведь смерть — это ни что иное, как долгожданная встреча с Богом, переход из земной юдоли, полной боли и тягот, в мир вечной радости и блаженства!       «Не оскорбляйте же мою веру своими слезами, дети мои, и когда мое тело опустят в могилу — садитесь за богатый стол, ешьте, пейте, радуйтесь и прославляйте Создателя!» — примерно такими словами отец обычно завершал свои наставления за воскресным обедом, после семейного похода на мессу…       Родольфо отлично это помнил; но слёзы наворачивались на глаза не от умиления, и не от грусти по невозвратно ушедшим дням беспечного детства и юности, а от жгучего стыда за отцовскую ложь. За то, какой же фальшью оказалось демонстративное благочестие Никколо Колонны.       Хорошо еще, что все дни до похорон, и сегодня, с раннего утра, Руди крутился как белка в колесе и не имел ни минуты покоя. Хлопоты, связанные с организацией погребения, и сотни деловых вопросов, которые приходилось утрясать один за одним (а они все росли и множились, как грибы после дождя), необходимость поддерживать мать и утешать внезапно осиротевших братьев и сестру, отвлекали его от собственного горя и тяжелых дум. И уж конечно, ему некогда было думать об исчезнувшем Анхеле… но, даже падая к вечеру от усталости, Руди против воли возвращался к воспоминанию о нем, и это было хуже всего, поскольку лишало его мысли умиротворения, вторгалось в его сны, изматывало горьким осознание, что он совершил роковую ошибку…       Наконец, сад и дом начали пустеть. Гости разъезжались, а те немногие представители привилегированной родни, что оставались на несколько дней — разбредались по комнатам, кто поближе к камину, кто — к телевизору.       Мария-Долорес сидела на диване в большой гостиной, за рукоделием, собрав вокруг себя таких же любительниц вязания, кофе и чисто женских бесед. Тем самым она давала понять усталым сыновьям, что больше не держит их подле своей персоны, и они могут быть свободны и разрешены от «дворцовых обязанностей» — по крайней мере, до завтрашнего утра.       — Руди, ты едешь или остаешься? — спросил Вито, средний брат из славной троицы наследных принцев. — Если едешь, могу взять тебя на борт своего «бугатти»…       — А Тино посадишь наверх или пусть бежит рядом?       — Тино еще не решил, где ему лучше — у нас с тобой или под крылом у мамочки, так что его Лоренцо привезет, если что.       Руди усмехнулся и покачал головой:       — Счастливчик он — пока решает, с кем ему лучше, я думаю только о том, где и с кем мне будет хуже… Хотя хуже, казалось бы, некуда…       Вито внимательно посмотрел на брата и взял его за плечи крепким хватом заядлого фехтовальщика:       — Эй, ты в порядке?       — А что, я совсем плохо выгляжу?       — Выглядишь паршиво, честно говоря… я еще пару дней назад заметил, что ты как будто грипп на ногах переносишь — а сегодня с утра начал думать, не пневмония ли у тебя?.. Боже, да ты весь горишь! У тебя, наверное, тридцать девять, не меньше!       Мысль, поданная братом, показалась Родольфо спасительной — хочешь скрыть любовную лихорадку, выдай ее за грипп.       — Д-да, ты как всегда очень наблюдателен, братишка. В ту проклятую ночь, на вилле отца, меня насквозь продуло проклятым мистралем. Доктор Дельмонте еще тогда выразил озабоченность моим здоровьем, но, как понимаешь, мне было не до того, чтобы засовывать себе градусник…       — Вот же кретин! Значит, это точно пневмония! Некогда ему было засовывать… ты что, хочешь отправиться вслед за отцом?! — заорал Вито, и Руди, видя, что лицо брата пошло красными пятнами, понял, что малость перегнул:       — Не кипятись, док мне уже выписал все необходимое, так что… не дождешься.       — Да? И что ты принимаешь… из прописанного?       — Нууу… аспирин там, парацетамол… — с трудом припомнив названия хоть каких-то таблеток от простуды, соврал Руди — Держусь, как видишь.       — Вижу, как ты держишься! — огрызнулся брат. — То-то тебя трясет и колотит так, словно ты на оголенный провод пяткой наступил!       Словечко «оголенный» хлестнуло Руди по нервам сильнее, чем ему бы хотелось. Перед мысленным взором, как назло, снова замелькали яркие картины обжигающей сцены в душевой кабине, там, на вилле отца… после того, как он проснулся с гудящей головой и тяжелыми чреслами, и обнаружил рядом парня, по сравнению с которым самые знаменитые эротические модели «Хастлера» смотрелись картонными подделками.       Да, тогда он сделал это, поступил как последний мудак — поднял Анхеля и затащил с собой в душ… благо, тот и не сопротивлялся, даже наоборот… но ведь парень называл себя рабом, был связан каким-то уёбищным контрактом, значит — находился в жесткой зависимости… а он, выходит, воспользовался чужой бедой ради своей прихоти. И похоти…       То, что Руди после отпустил раба на волю, и даже всучил ему свои часы — хер знает, зачем, но заставил их принять — ничего не меняло и не могло исправить. Он совершил некрасивый и в чем-то подлый поступок. Дорогой подарок не мог загладить его вину, но хотя бы давал надежду, что парень поступит по умному, загонит «вашерон» (2) в первом же часовом ломбарде — и с полученными деньгами свалит куда-нибудь подальше, в Париж или в Милан, найдет себе нормальную работу, и его не достанут никакие «работорговцы». Если же он обманулся в своих надеждах, и у этого болвана ничего не вышло, то его щедрый и бездумный жест мог обернуться еще худшим кошмаром…       «Зачем, ну зачем я поторопился его выпроводить? Упустил, а не отпустил, вот что я сделал, как последний кретин!»       Жгучая двойная вина преследовала Руди весьма изобретательно. Теперь ему даже в душ заходить было неловко, в прямом смысле слова — потому что при виде запотевшей стенки душевой кабины и клубов пара, все сразу воскресало в памяти и перед глазами, а член вставал колом за считанные секунды…       Как же Руди старался забыть о случившемся, но не мог. Да и не хотел, на самом деле.       Ему пришлось покрепче стиснуть зубы, сжать кулаки и глубоко вдохнуть, чтобы вернуть себя в настоящий момент, где приходилось вяло отбиваться от настырной братской заботы.       — Чего ты хочешь от меня, Прилипала?       — Хочу, чтобы ты от гриппа вылечился, Акула!       — Ну так я и лечусь, что еще-то?       — А вот что я тебе скажу: твой лечила — шарлатан, как все они! Изобрести сто двадцать пять разных названий для одного и того же сраного порошка и впаривать его наивным дуракам в красивой упаковке — вот и все, на что они способны, пока за дело не возьмется патологоанатом… Видишь, как «помогли» отцу, так его залечили, бляди, что мы его сегодня похоронили! Так что кончай закидываться этой бесполезной дрянью!       — Эй, эй, притормози, пока совсем не занесло! От инфаркта никто не застрахован, даже мы с тобой… лет через двадцать-тридцать. И врачи тут вовсе ни при чем… — Родольфо совершенно не желал возвращаться к разговорам про отца и к причине, надорвавшей его сердце на самом деле, но Вито, ни о чем не подозревавший, как будто нарочно снова ткнул в болевую точку.       — Давай-ка иди пока сюда! — брат с непререкаемым видом ухватил Родольфо за локоть, подтащил к удобному полукруглому дивану, стоящему в углу холла, и толкнул на мягко пружинящие подушки:       — Посиди и подумай над своим поведением. Я знаю, что тебя укрепит и поднимет на ноги за пару дней!       — В доктора решил поиграть? — усмехнулся Руди.       — Не спорить, пациент! Сейчас… — Вито огляделся по сторонам и, не увидев поблизости никого из слуг, занятых уборкой, решился побеспокоить дамский кружок в большой гостиной; но его целью была не мать — ее сегодняшняя скорбь была священна и требовала отрешения от земных забот.       Он подошел к креслу, где сидела невеста брата, тоже с вышивкой в руках, и, наклонившись к уху девушки, прошептал:       — Мне нужна твоя помощь с Руди.       — Да, что такое? — Сонья подняла на него прекрасные глаза цвета темного мёда. Вито все так же тихо изложил задачу, и вышивка пулей полетела в корзинку. Сонья, порядком уставшая от роли воспитанной будущей невестки, только рада была отвлечься. И еще больше обрадовалась предлогу встать и пойти на кухню…       Вито отвлекся от брата всего на несколько минут, но за этот краткий промежуток времени Руди успел провалиться в подобие грёзы.       Отключившись от всего происходящего, с нарастающим жаром и волнением, он пытался нащупать тропинку в тот самый чудесный лес, где каждую ночь встречал Анхеля.       Сюжет сновидения от ночи к ночи почти не менялся — Анхель, прикрытый только своей роскошной золотой гривой, убегал от него в зеленую чащу, но порою оборачивался и бросал призывный, сводящий с ума взгляд… и Руди несся следом, не чуя ног, но никак не мог догнать неуловимого беглеца. И каждую ночь расстояние между ними все возрастало, а лес делался все гуще и мрачнее… Руди приходилось продираться то сквозь ветки терновника и заросли жгучей крапивы, то через колючие розовые кусты, и все эти «удовольствия» сопровождались навязчивой, болезненно застрявшей в ушах мелодией кантри-песенки Томми Оверсайза, про эти самые розы, которые не надо посылать… потому что они просто не нужны адресату.       — Руди… ты спишь? — услышал он голос Соньи и нехотя открыл глаза. Вито куда-то делся, зато невеста сидела рядом с ним на диване… и протягивала ему высокий непрозрачный стакан, увенчанный шапкой белой пены, пахнущей смесью меда и ванили.       — Что это? Откуда? — этот сладкий и чувственный аромат обрушил на Руди еще одну волну жарких воспоминаний. Напиток — и по запаху и на вид — был точь-в точь такой же, каким его поил Анхель в ту самую ночь… но Анхеля сейчас здесь не было, и вместо того, чтобы с благодарностью принять стакан из рук невесты, Руди взглянул на нее почти с испугом. Безумная мысль, что Сонья каким-то образом узнала альковную тайну отца, отнюдь не показалась абсурдной.       — Это? Коктейль из верблюжьего молока с пряностями… Диего только что сделал по алжирскому рецепту твоего отца, а Вито попросил меня отнести тебе…       — Почему Диего? Какой еще Диего?       Сонья покачала головой и коснулась прохладной мягкой рукой пылающего лба Руди:       — Бедный мой, ты и правда болен… весь горишь… Диего — ваш повар… ты что, забыл?       — А, этот… наш… нет, помню… но причем тут он?       — Ну… наверное, притом, что обычно он готовил коктейли для синьора Никколо… а теперь будет готовить для тебя… Ты что так разволновался? Не хочешь? Ну не пей тогда… просто Вито считает, что тебе это поможет…       — Нет-нет, не убирай, я… пожалуй, рискну попробовать… хотя никогда в жизни не пил верблюжьего молока…       — Очень зря. Вкусно и полезно… во всяком случае, намного полезнее того, что ты пьешь обычно по вечерам… — вздохнула Сонья и, наблюдая, как Руди недоверчиво дегустирует «волшебный напиток», все-таки решилась затронуть волнующую ее тему:       — Слушай, меня порядком достало, что сегодня все нас чествовали, точно молодоженов, и улыбались мерзкими улыбочками… и говорили о нашей свадьбе так, словно на ней и присутствовали! Вот уже и синьора Мария-Долорес намекнула, что будет переделывать розовую спальню… Руди! Что происходит? Мы ведь с тобой договаривались, что отложим все это минимум на год… ты передумал? Что ты наговорил журналистам, что они как с цепи сорвались?       — Матерь Божья, еще и это… — вздохнул Руди, но в душе порадовался, что с этой проблемой он хоть как-то сумеет справиться. — Послушай, дорогая, я понятия не имею, кто из родни разворошил тему со свадьбой! Наверняка не обошлось без дяди Уго и тетушки Флоранс, эта парочка старых сводников гордится тем, что ловко устроила браки всем, до кого в свое время сумела дотянуться…       — Да уж точно не обошлось!       — Ну вот видишь! — а настырные папарацци тотчас подхватили. Этим стервятникам лишь бы урвать повод для сенсации, они готовы вцепиться в любой предлог, и вот, даже официальный траур по отцу им не помеха… Не думай об этом всем, как о чем-то серьезном, ты же знаешь, я свое слово держу…       Сонья нахмурилась и дернула Руди за прядь волос — совсем как в школьные годы:       — «Слова, слова, слова!» Как я могу не думать об этом, если меня трижды за сегодняшний день припечатывали к стенке и пытали, когда Марсель услышит топот брачного кортежа? Руди! Ты же знаешь, что я не могу… по крайней мере не в этом году точно!.. Но нам придется что-то отвечать всем этим придуркам из газет, да и родне надо скормить какую-то новую историю… и желательно правдоподобную!       Родольфо жалобно взглянул на Сонью: марьяжные проблемы в сравнении с его личной бедой казались маленькими радостями… но все-таки взял ее маленькую ручку и ободряюще сжал в своей горячей ладони:       — Дай мне немного времени прийти в себя после всего этого… и я непременно придумаю, как выиграть для нас еще пару лет… Траур по отцу пока что дает нам фору на двенадцать месяцев, ну а там… там видно будет, какие ветры задуют и куда придется выруливать…       — А у тебя… у тебя все в порядке?       — Нууу… если не считать сегодняшних похорон и того, что им предшествовало, то да, я в порядке. Не волнуйся за меня, мы, Колонна, всегда справляемся с любым штормом!       «Или в бодром настроении идем ко дну…» — неожиданно шепнул прямо в ухо певучий голос Анхеля… и Руди, подскочив на диване, напугал невесту:       — Ой!.. Ты что это?! Что с тобой?       — Прости, что-то в боку кольнуло… наверное, печень опять шалит… — к счастью, на сей раз Руди крепко держал опустевший стакан, но заподозрил, что слуховые галлюцинации и прочие наваждения как-то связаны с этим самым коктейлем… или же настоящим приворотным зельем?       — А как у тебя дела… на личном фронте? Прости за откровенность, но ты похож на влюбленного мартовского кота, лишенного выхода на крышу! — Сонья, как всегда, видела его насквозь.       — А знаешь, ты почти угадала! — усмехнулся Руди, решивший, что ему в общем-то нечего скрывать от удивительной девушки, посланной ему в подруги. — Не бойся, я не стану драть обои и метить углы… За это у нас с Вито отвечает старина Марчелло. А моя крыша находится где-то в Ницце, и я, пожалуй, поеду туда завтра, пока ее не снесло окончательно… Примечания: 1. «вашерон» — элитная марка швейцарских наручных мужских часов «Вашерон Константин», их цена составляет от нескольких десятков до сотен тысяч долларов.