Не присылай мне роз

ГЛАВА 46. «Я не хочу забывать» 27 июля 1989 года Между Каннами и Грассом, в получасе езды от Ниццы Вилла «Жасмин», собственность Мануэля де Лары — Западная Сахара, Тифарити 14 октября 1977 года (аль-джума, 2 день месяца Зу-ль-када 1397 год хиджры)       — Зеркало… дайте мне зеркало… — просит он снова и снова, но голоса, звучащие во тьме, твердят что-то неразборчивое, похожее то на клёкот стервятников, то на хриплый свист ветра, взметающего песок перед началом бури.       — Дайте мне зеркало!!! — кричит он в пустоту, поглощенный черным ужасом из-за того, что не может вспомнить, кто он такой.       В голове бьет колокол, сознание заполняет слепящий яркий свет, в этом свете есть жизнь, есть разум — но ни одного воспоминания.       Он чувствует себя рыбой, плавающей кругами по замкнутому пространству, среди прозрачных стен, тонких, но абсолютно непробиваемых, непреодолимых. Если бы ему удалось выбраться, выпрыгнуть в глубокую синеву, похожую на открытое море — он сумел бы все вспомнить… но ему кем-то оставлен лишь крохотный и отвратительно жаркий, душный пятачок, и он не помнит НИ-ЧЕ-ГО. Ни своего имени, ни возраста, ни отца, ни матери.       Он даже не уверен до конца, что принадлежит к миру людей. Быть может… он — новорожденный джинн, только что созданный из бездымного пламени, и еще не нареченный именем, не наделенный волшебной силой, не приставленный к служению.       Он не поймет этого, пока не взглянет на себя в зеркало.       Стекло, покрытое амальгамой, поможет ему вспомнить… или окончательно забыть… вспомнить мир людей и забыть мир джиннов, а может быть — наоборот. Может быть, он немного побыл человеком, и теперь его время истекло.       — Зеркало… зеркало… — он повторяет это слово как заклинание, на разных языках, но названия этих языков он тоже не помнит, и не помнит, из какого они мира, говорят ли на них джинны, или люди, или — ангелы Господни.       Голоса отдаляются, приближаются, становятся громче, из неровного хора отчетливо выделяются два… Два мужских голоса, и оба кажутся знакомыми. Он старается соединить каждый голос с образом или именем, но терпит неудачу.       — Кто вы? Кто вы?.. — спрашивает он в пустоту, не надеясь получить ответ — так он всего лишь заклинает свой страх, пытается подчинить его себе, овладеть им… превратить слабость в силу.       «Почему?»       «Потому что меня так учили…»       Стоп! Это воспоминание… первое воспоминание… или просто первый проблеск света в окружающем его колыхании серо-зеленой пустоты.       «Кто меня учил?.. Кто-то… учил… меня… жить в пустыне… в пустыне… Моя жизнь — это пустыня, но… но… только от меня зависит, как скоро я встречу других людей… каждый из нас — всего лишь всадник на верблюде, едущий в караване через бескрайние пески времени… Эфенди… так говорил Эфенди… Абу Юсуф… »       — О, хвала Аллаху, милостивому и милосердному! К нему возвращается рассудок! — да, это голос Эфенди, и он говорит на языке Магриба, а может быть, на языке джиннов… и вдруг переходит на язык, который точно принадлежит миру людей, и кажется не просто знакомым — а родным:       — Анхель! Прекрасное дитя, своим дивным обликом всечасно славящее Всевышнего! Взгляни на меня, назови мое имя… назови снова!       Анхель — это обращение отзывается в груди приятным, живым теплом, на глаза наворачиваются слезы. Он может произнести имя, которое только что вспомнил — Абу Юсуф Абд-Мухаммад, называемый также эфенди Юсуф Сахин Акылдыз, и дозволяющий называть себя просто Эфенди… (1)       «Эфенди» — всего шесть звуков, только и нужно пошевелить губами и произнести их… но вместо этого из груди вырывается громкое рыдание и призыв:       — Мама!.. Мама!..       — Он зовет мать — значит, возвращается… Ты прав, Абу Юсуф! — звучит другой голос, резкий и властный, и тоже знакомый. Он врезается, подобно кинжалу… от него не спрятаться.       Имя приходит на язык само, и соскальзывает легко, как крупинка бесценного льда:       — Амир… Амир!       Пока руки Колонны бережно поддерживали тело Анхеля, погруженного в глубокий транс, его сознание блуждало на грани реальности и того же сна, в который ушел любимый.       В нарушение установленных Дирком правил, Руди силился последовать за ним, заснуть глубже — и видеть то же, но плотная завеса, похожая на светоотражающую пленку или непрозрачную ткань, отделяла его от пространства, где соединилось прошлое и настоящее. От пустыни между мирами…       Руди, как ни вглядывался, как ни напрягал внутреннее зрение, не мог узреть там ничего, кроме плавающих туманных пятен — одно красное и горячее, похожее на воспаленную рану, второе же, бледное и прохладное, напоминало полную Луну.       — Что? Зачем он зовет Амира? — ненавистное имя похитителя, сорвавшееся с губ Анхеля, нарушило чародейскую дремоту и вытолкнуло Руди в прохладный полуподвал виллы, тускло освещенный всего одной лампой.       Здесь они почти целую неделю готовились к духовному путешествию и практиковались в «психодайвинге» — умении останавливать поток мыслей (подобно тому, как пловец задерживает дыхание под водой) и открывать глаза души.       Сегодня Мертенс счел, что Анхель готов погружаться в бездну прошлого, а Руди — страховать его, как спасатель на пляже…       Путешествие началось невинно, словно прогулка по живописной Сахаре с ее бесконечными застывшими волнами-дюнами. Потом был спуск куда-то вниз по ступеням старого каменного сооружения, что возник прямо перед странниками. Уже там, в темной и душной глубине подземелья, Анхель вдруг весь затрясся и заметался на его руках, а в его сбивчиво расскаже появились эти двое пугающих призраков давно умерших мужчин, которые вдруг снова обрели плоть, кровь и живые голоса…       Руди открыл глаза и тихо повторил вопрос:       — Откуда там взялся этот Амир? Зачем Анхель зовет его?       Дирк, ничего не упускающий из виду, предостерегающе поднял палец и так же тихо пояснил:       — Шшшш… Там, где сейчас пребывает сознание Анхеля, он только что вышел из комы… ему нужно закрепиться в той реальности… он цепляется за тех, чьи образы и запахи запечатлелись в памяти и не успели стереться. Если бы этого не произошло, его психика разрушилась бы окончательно…       Сам Дирк был опытным путешественником по духовной реальности. Глазами духа он ясно видел белокожего юношу, мечущегося в бреду на узкой постели, и двоих мужчин: породистого молодого араба, судя по одежде — саудита, и благообразного пожилого анатолида — определенно выходца из северной Турции.       Турок, годами постарше Дирка, обладал умным приятным лицом, проницательным взглядом и ухоженной белоснежной бородой. Белые с золотом одежды из дорогой ткани, жемчужные четки, висящие на витом поясе, тонкие руки и пальцы в перстнях, не знавшие тяжелой работы, выдавали в нем человека богатого, но не праздного.       Арабский муж был в возрасте Родольфо, такой же рослый и превосходно сложенный — и еще более гневливый, привыкший приказывать и подчинять… Необычайно красивое лицо с четко очерченным, чувственным ртом портили резкие складки от крыльев носа к углам губ, а заметная вертикальная борозда между густыми бровями добавляла облику суровости.       Людей с подобным мимическим рисунком всегда отличает жестокий вспыльчивый нрав. Мертенс подумал, что Анхелю приходилось очень нелегко рядом с этим восточным вельможей — и сочувственно вздохнул.       На лицах обоих мужчин, склонившихся над кроватью, читалась искренняя тревога. И тот, и другой с равной озабоченностью смотрели на больного — смертельно бледного, с глубокими тенями, залегшими под глазами. Лоб и темя юноши охватывала тугая повязка, из-под бинтов выбивались густые золотистые кудри… Следы от уколов, словно синие татуировки, покрывали обе его руки, брошенные плетьми поверх одеяла. Из вены левого предплечья торчал плохо закрепленный катетер.       Дирк позаимствовал зрение белобородого старца, проследил взглядом за прозрачной трубкой, тянущейся к стеклянной колбе, и убедился, что в ней физраствор, натрий хлорид и глюкоза — обычное «питание» пациентов, находящихся без сознания.       Маркировка на бутылке для капельницы свидетельствовала об участии миссии Красного Креста в поставках медикаментов борцам за свободу (а говоря проще, мятежникам) из Западной Сахары.       Черные глаза заслоняют свет, теплая рука с жесткой ладонью прикасается ко лбу.       Анхель невольно подается навстречу этой ласкающей руке, в поиске защиты, но сердце сжимается от страха, и тоскливого осознания, что он обманывается в своих надеждах. Амир силен, Амир могуществен, и он мог бы… мог бы… что?       «Вернуть меня… но куда, куда?.. Не помню…»       Зато он помнит, как крепко Амир умеет обнимать, какие горячие у него губы и сильное, будто стальное тело с литыми мышцами атлета. И каким безжалостным хищником он может стать, если противиться его воле, препятствовать его желаниям. Он может все… но делает только то, что хочет.       Еще Амир не хочет возвращать ему свободу — Анхель помнит это совершенно точно, и понемногу из тумана начинают выплывать другие воспоминания, похожие на куски разбитой мозаики. Некоторые сладкие, другие — пугающие, волнующие, но в конце концов складываются в картину, похожую на мытарства души, заблудившейся между мирами.       Анхель осознает, что сейчас он в сердце пустыни, после попытки побега из золотой клетки, и люди рядом с ним — его добрый учитель и властный господин. Господин хочет владеть его душой и телом, а учитель учит послушанию, особому послушанию «в радости», и принятию своей судьбы.       Анхель не помнит, откуда пришел в этот сказочный, разноликий мир, полный красоты и жестокости. Прошлое скрыто дымной пеленой, отделено от настоящего высокой, непреодолимой стеной, от земли до неба… и возврата к прошлому нет. Как всадник, едущий в караване, он может двигаться только вперед, и только до того предела, который дозволит Амир, и еще… еще… он обязан любить Амира. Любить его душой и принадлежать телом. У него нет иного выбора, разве кроме еще более страшного — прервать свою жизнь и навсегда остаться в песках.       Кажется, он уже попытался сделать это, но то ли струсил, то ли Ангел Смерти был чем-то занят. Но… если выбор стоит между жизнью и смертью, есть ли веские причины выбирать смерть? Особенно теперь, когда он больше не помнит, кто он, точнее, кем был раньше… и какое имя дали ему родители, кроме домашнего прозвища «Анхель», кажущегося таким родным и знакомым. Это последняя жемчужина, чудом сохранившаяся в опустевшей шкатулке воспоминаний.       Эфенди называет его просто мальчиком, или сыном, хотя не скрывает, что Анхель вовсе ему не сын. Эфенди — аскет, посвященный суфий, у него вообще нет детей… и жены тоже нет. Вся его жизнь посвящена служению господину, принцу Амиру…       Амир именует его по-разному, в зависимости от настроения. Иногда и ласково — Анхель, восхищенно — Эль Эйн, или Эйни. Чаще всего он для Амира— Нур Джемаль, а в порывах страсти — Львёнок… но бывает, что с его губ срывается страстное «хабиби!», презрительное «ничтожный кяфир!», или насмешливое «маджнун!». (2)       Анхель теряется среди всех этих новых имен, и ни одно из них не желанно ему так, как настоящее, напрочь стертое из памяти.       Эфенди рассказывал про магию зеркал, про тайную власть существ, живущих за серебром амальгамы. В этом теплится надежда для Анхеля.       Может быть, если он взглянет в зеркало, то все-таки сумеет вспомнить все, может быть, тогда чары пустыни разрушатся, стена исчезнет, и ласковое синее море унесет его к родным берегам, к настоящему дому?..       — Дайте мне зеркало… — шепчет Анхель, и взывает отчаянно, как в предсмертной мольбе:       — О, зеркало, зеркало! Дайте мне взглянуть на себя… увидеть свое отражение… вспомнить свое имя!       Голоса Амира и Эфенди снова начинают звучать громче, но слов он не разбирает — человеческая речь тает в звуках песчаной бури, тонет в жуткой музыке пустыни.       И тогда в сознание проникает другой голос.       Голос чародея или джинна.       — Анхель… — внимательно глядя на бледное, покрытое мелкой испариной лицо пациента, позвал Мертенс. — Анхель! Сожми мою руку, если слышишь меня…       Молодой человек ответил ему слабым пожатием. Его левая кисть целиком покоились в широкой и жесткой ладони Дирка, пальцы правой тесно переплетались с пальцами Руди.       — Прекрасно… эти двое мужчин рядом с тобой вершат твою дальнейшую судьбу… Ты хочешь ясно услышать, о чем они говорят?       — Да… — еле слышно выдохнул Анхель, расслабленно распластанный на руках и коленях Родольфо.       — Тогда следуй моим указаниям. Оставь свое тело лежать на кровати. Выйди из него.       — Как?..       — Стань легче воздуха… стань джинном без плоти и крови… Покинь тело, как волшебную лампу, переместись мысленно назад и влево…       — Нет! Мне… страшно… я тогда умру…       По спине Руди пробежала холодная дрожь. Он сильнее сжал руку любимого в стремлении защитить, и взглянул на Дирка со смесью укора и угрозы — но Мертенс поднял палец в предупреждающем жесте и одними губами приказал Родольфо ослабить хватку.       Колонна нехотя повиновался, а проводник тихо повторил указание для Анхеля:       — Ты так уже делал и не умер, вспомни. Бояться не нужно, все под моим контролем…       — Мое тело…       — Твое тело никуда не исчезнет… Лети назад и влево, стань наблюдателем и свидетелем своей истории… Она уже случилась и записана. Ты ничем себе не повредишь, когда переместишь внимание на этих людей…       — Да, учитель… я… последую вашим наставлениям…       — Справился?       — Да, я вижу мое тело, лежащее на кровати… и вижу обоих — Эфенди и Амира…       — Замечательно… Ты их хорошо слышишь? Понимаешь их речь?       — Да… они говорят на общем арабском…       — Тогда слушай внимательно… И переводи для нас все, что они скажут о тебе…       — Я ещё не знаю этого языка…       Услышав неожиданное заявление, Руди испугался, что сон Анхеля окончательно превратился в бред, но Мертенс и глазом не моргнул:       — Ты теперь джинн, ты понимаешь арабский язык и говоришь на нем. Слушай, слушай и рассказывай, о чем эти двое спорили над тобой, пока ты был в беспамятстве! Это важно, очень важно… это даст нам первый ключ…       — Принесите зеркало! — приказывает Амир. Кто-то из персонала опрометью бросается исполнять его волю, а Эфенди тем временем помогает Анхелю приподняться на кровати и сесть…       Это доставляет радость, успокаивает… но лицо учителя не радостное, а мрачное и тревожное.       Анхель пытается заговорить с ним, но Эфенди не видит слабого движения губ, не слышит шелеста сбивчивых слов, и обращается к нахмуренному Амиру:       — Господин, боюсь, что все напрасно… Мои глаза плачут, и сердце переполнено печалью — но мальчик по-прежнему не с нами… его душа всё ещё во власти Иблиса…       Амир хмурится сильнее и грозно качает головой:       — Разве ты не видишь, Абу Юсуф, что он в сознании? Анхель! Нур Джемаль! Посмотри на меня! — ты же видишь, он смотрит, он узнает мой голос!       Теперь уже качает головой Эфенди:       — Господин, необходимость спорить с тобой приводит меня в отчаяние, но… его душа не здесь. Она пытается соединиться с телом, но что-то пугает ее, пугает так сильно, что проще ей навеки разлучиться с подлунным миром. Уйти на новый круг межзвездных странствий…       Амир теряет терпение, красивое лицо искажает гневная гримаса, в голосе звучат громовые раскаты:       — Оставь, прошу, хотя бы сейчас суфийские премудрости, хаджа! Молитв и магии было в достатке… и ничего из этого не помогает! Сейчас нам нужна не мистика, а медицина!       — Аллах велик, господин… Он создал и врачей, и медицину, но нити наших судеб только в его руках… и если Аллах решит внезапно призвать к себе эту чистую душу… нам останется только смиренно принять волю Всевышнего.       — Говори что хочешь, хаджа, но я не позволю ему умереть! Только не сейчас, когда он едва начал… он еще и не видел жизни и всех ее радостей! Это несправедливо! Аллах… ему бы следовало покарать меня, воина, а не этого мальчика!       — О, мой принц, прошу тебя, умерь свое горе, не ропщи так громко! — Эфенди прикладывает руки ко лбу, к груди, низко кланяется в сторону Мекки, начинает перебирать свои четки… и после говорит тихо, но отчетливо:       — Ропща на волю Аллаха, споря с ним, ты пытаешься развязать узел предопределения… но если в своей гордыне ты прогневаешь Аллаха, то навлечешь неисчислимые бедствия!       — О каких бедствиях ты толкуешь, Абу Юсуф? Что может быть хуже смерти во цвете лет… и вечной разлуки, ведь он, ничтожный глупец, мальчишка, отказался принять веру Пророка… да благословит его Аллах и приветствует!       — Есть вещи намного хуже смерти, мой господин… Разве ты забыл о судьбе своего брата Маджида? Здесь может остаться одна телесная оболочка — с виду живая и теплая, но лишенная проблесков разума… А может случится и нечто совсем ужасное: оставленным телом завладеет джинн… и это тем более вероятно, что мальчик не защищен светом истинной веры, и пребывает в гибельных заблуждениях…       — Если так… то милосерднее будет убить его, чем обрекать душу на бессмысленное блуждание вокруг почти что мертвого тела! И отдавать тело во власть джиннов…       — Ты прав, господин. Так будет лучше.       — Но… разве все так плохо, Абу Юсуф? Разве мы сделали достаточно, чтобы сказать — «да будет воля Аллаха, ибо мы сделали все, что могли?»       — Мы узнаем это, когда он взглянет на себя в зеркало… В этот миг душа или соединится с телом, и Нур Джемаль, как ты зовешь его, когда не зовешь Анхелем, вернется к нам…       — Или?..       — Или не вернется вовсе. Если в нем не пробудится ни разума, ни чувств, я соглашусь с твоим выбором, о мой господин, и буду сам просить тебя оказать ему высшее милосердие.       Анхель говорил очень тихо, но отчетливо — на разные голоса, как чревовещатель… Смысл диалога все же дошел до Руди — и звучало все это немыслимо жутко.       Он не выдержал и опять нарушил запрет на разговоры над головой странника во времени:       — Что там происходит? Они хотят убить его!       Дирк свирепо взглянул на него, резким жестом обозначил приказ закрыть рот и коротко пояснил:       — Они оба уже покойники! И ничего тогда не сделали, раз Анхель сейчас с нами… Будь добр, молчи… и даже думай шепотом! Ты нарушаешь процесс!       Руди сжал губы и кивнул, вернув все свое внимание Анхелю, и снова стал напряженно вслушиваться в его быстрое бормотание…       Зеркало, чтобы вспомнить. Зеркало, чтобы забыть. На самом деле зеркал намного больше — сотни, тысячи зеркал… Анхель оказывается в зеркальном лабиринте, и сотни, тысячи отражений, похожих на него как две капли воды, движутся вокруг него в замедленном хороводе. Хороводе мертвецов…       Он не знает, почему считает себя умершим — не заметил, как это произошло — просто видит и чувствует, что больше не на земле, и бесконечный зеркальный коридор кружит его, как в Чистилище.       А что, если он уже приговорен, и останется здесь навечно?       Анхель в отчаянии вглядывается в глубь зеркал, в свои отражения, и… начинает замечать, что они вовсе не одинаковые: тела и лица принадлежат людям разного возраста. Все они похожи на него, все они — его бесчисленные двойники, но в разные периоды жизни. Или жизней?..       Вот он маленький мальчик, едва научившийся ходить, ступающий так неуверенно, словно идет по битому стеклу; а вот юноша лет пятнадцати, с длинными кудрями, тонкими руками и ногами, и усмешкой одновременно смущенной и нагловатой… а вот — молодой мужчина, с развитой мускулатурой, но по-прежнему тонкими запястьями и щиколотками, и кудри до плеч превратились в гриву, достающую до поясницы… а вот он уже в зрелых годах, лет пятидесяти или старше, все еще красивый и стройный, но в глазах прибавилось усталости, лоб прочертили морщины, и в золотые волосы, снова остриженные до плеч, вплелось серебро… и в другом зеркале — худой, но все-таки еще сильный старик, с загорелой кожей, серебряной длинной шевелюрой и… по-юношески яркими глазами…       Анхель не может разгадать этой загадки. Не понимает, где сейчас прошлое и будущее, и не может найти себя настоящего… до тех пор, пока кто-то отчетливо громко не зовет его:       — Эдгар!       Он оборачивается на голос, видит уже не свое отражение, а… самого себя — живого человека из плоти и крови, и секундой позже соединяется с этим собой, и смотрит на окружающий мир его глазами… зеркала распадаются с тихим звоном, осколки превращаются в звезды на небосводе, остатки рам — в стройные стволы пальм, а вместо лабиринта появляется оазис, окруженный охро-золотистыми барханами.       — Эдгар! Эдгар! — снова зовет его чей-то голос.       Эдгар оборачивается и видит Родольфо… и тонет в его глазах… и вспоминает все.       Он делает шаг навстречу к тому, кого любит (и любил — в своей прошлой жизни, в той жизни, где его называли Анхелем), но ветер поднимает песок, и золотая пыль застилает глаза… становится трудно дышать, и, кажется, нужно сделать выбор… нужно забыть… забыть не свою прошлую жизнь, а жизнь Анхеля, отказаться от всего, что с ней связано… и от ран, и от даров… такова цена за возвращение своего имени, своей личности, своего истинного «я»…       Эдгар — не Анхель, и Анхель — не Эдгар… кажется, именно это хотят сказать ему джинны, духи пустыни. Они согласны отпустить Эдгара, но не даром. Они требуют себе жертвы, откупа. И возводят гигантскую стену, окружившую оазис сплошным кольцом…       — Что вам от меня нужно? Отпустите меня! Дайте уйти отсюда! — кричит он в отчаянии и слышит в шуме ветра и песка глухой рев:       — Оставь Марид аль-Самума! Оставь его здесь… оставь его нам! Внешность ангела ничего не значит, ведь по сути своей ты не джинн! Ты ничтожный человечек, случайно завладевший лампой джинна… Так оставь его, Эдгар… и вернись в мир людей один, живи там счастливо и спокойно, пока не настанет твой смертный час… Забудь… забудь Самума ради себя настоящего.       — Анхель! Эдгар! Анхель! Эдгар! — голоса из-за стены звучат с разных сторон, безумным хором, и песок кружит все сильнее, быстрее, превращаясь в огненно-золотой смерч, и дышать все труднее, грудь и горло жжет бездымное пламя, и это невозможно терпеть, невозможно выдерживать долго… но Эдгар не знает, как снять заклятье, не находит нужных слов… знает только одно: если он предаст себя, как Анхеля, то потеряет и Руди, и — чувствует — что и сам сгинет в пустыне безумия. Навсегда станет пленником джиннов…       — Анхель! — взывает он, обращаясь к самому себе, и в то же время надеясь, что Анхель сможет что-нибудь подсказать Эдгару; надежды на это мало, но все же он не может не использовать шанс, и снова взывает:       — Анхель! Я не хочу все забыть… Я хочу помнить! Так что же мне делать?..       И ответ приходит неожиданно, из самой глубины его существа, из внутренней бездны, из темноты Хаоса:       — Превратись в самум!       Золотая взвесь оседает в крови, в голове как будто взрывается тысяча солнц… тело распадается на мириады песчинок — но это совсем не страшно, ведь всем теперь управляет свободный дух… тот, что одновременно является и Анхелем, и Эдгаром, и могучим джинном пустыни.       — Марид аль Самум! Заклинаю тебя именем Сулеймана ибн Дауда! Вот перед тобой стена! Разрушай ее! — прорывается сквозь свист песка грозный голос чародея. Его коренастая фигура, закутанная в серый плащ дервиша, появляется на фоне серой высокой стены, сложенной из ноздреватого песчаника. Разодранные полы плаща развеваются на ветру, рука властно указывает на глубокие трещины в стене, напоминающие контур двери:       — Повинуйся мне, джинн! — требует чародей. — Сюда! Направь сюда всю свою силу!       Грозный приказ не вызывает протеста, наоборот, рождает в джинне исступленный восторг и жажду разрушения.       Самум затягивает в себя огромный бархан, делает выдох — и мириады песчинок на огромной скорости обрушиваются на старую кладку.       Куски глины, скрепляющей камни, разлетаются в стороны, как брызги, и сами камни обрушиваются вниз, один за другим, обнажая деревянный орнамент и створки, изъеденные древоточцем.       Еще одно дыхание Самума — и дерево с треском расщепляется, открывая проход на ту сторону…       — Дело сделано! — торжественно провозглашает чародей и кричит, обращаясь к грозному созданию из бездымного огня:       — Теперь ты свободен! Свободен! Оставь здесь, со мной, этого человека и ступай к своим братьям!       Самум торжествующе хохочет и закручивает песок в огромную воронку, завывающую голосами сотни шайтанов. Воронка в последний раз взвивается к небесам… и распадается, оставив внизу, на песке, тело юноши в белой одежде и бурнусе, скрывающем лицо.       Чародей подходит ближе, касается рукой груди и грудь вздымается в судорожном вдохе. Юноша резко садится, кашель разрывает его легкие, глаза наполняются слезами…       — …открой глаза! — Эдгар поднял мокрые ресницы. Любимое лицо склонилось над ним, теплые руки заключили в крепкие объятия и голос, знакомый до сладкой дрожи, выдохнул ему в губы:       — Анхель! Хвала святому Христофору! Наконец-то ты пришел в себя! С возвращением!       — Руди… я все вспомнил… и больше не хочу забывать.