Не дам тебя в обиду

      Драматично поющий о цветущих голубых лилиях и самом жестоком в мире предательстве где-то на стойке кассы из старенького хрипящего магнитофона низкий мужской голос был беспардонно прерван внезапными низкочастотными радиопомехами и спустя полминуты полностью заглушен раздражённо выключившим неисправный музыкальный приёмник кассиром. Небольшой хозяйственный магазинчик был почти пуст, не считая молодой парочки в уголке канцтоваров, шумно бегающих за уставшей, потрёпанной не самой удачной семейной жизнью мамашкой детей и ещё пары лениво изучающих ассортимент человек, и заведующий хозмаркетом сонный прыщавый паренёк в ярко-жёлтой рабочей форме нетерпеливо косился на часы в ожидании момента закрытия надоевшего до чёртиков магазина.       Ступающая по узкому проходу между товарных рядов мрачная бледная темноволосая девушка с двумя длинными тугими косичками сосредоточенно скользила глазами по расставленным на полках по обе стороны бытовым принадлежностям. Карандаши, картриджи, растворители, клей-глиттер, блёстки, флуоресцентный пигмент – что угодно для креативного хобби и творчества, кроме нужных ей красок. С каждым разом поиск чернил для пишущей машинки становился всё более долгим и кропотливым, и она нехотя сознавала, что спустя месяц-другой заправка старинного печатного агрегата, вероятно, выйдет из оборота совсем, злостно вытесненная сотней современных навороченных приспособлений, устройств и девайсов, подкармливать жидкими пишущими компонентами которые практично требовалось не чаще одного-двух раз в год.             Если требовалось делать это вообще.       Заметив наконец в конце ряда знакомый чёрный стеклянный пузырек, брюнетка с трудом дотянулась с высоты своего небольшого роста до верхней полки и забрала два последних оставшихся флакона. На ближайшие полгода должно хватить, ну а дальше, похоже, придётся использовать заправку для обычного принтера или же просить Энид искать необходимые ей чернила где-нибудь в Интернете. Только, естественно, не факт, что это выйдет дешевле.       Расплатившись с унылым апатичным кассиром, наивно попытавшимся не додать задумчивой и отрешённой на вид студентке целых двадцать пять центов сдачи и едва не получившим подзатыльник за это, Уэнсдей спрятала пузырьки с чернилами в портфель и окинула тощего прыщавого ханурика упрекающим взглядом. Только в жадном, смердящем корыстью и сребролюбием Джерико тебя могли так нагло и неприкрыто обманывать на ровном месте, вешаясь чуть ли не за каждый грош и давясь за малейшую возможность ухватиться за бумажки в чужом кармане. И если почти вслепую умеющая считать деньги Уэнсдей сразу и без труда распознавала жульничество с охотой поживиться за её счет, то многих других клиентов сферы торговли, работ и услуг ежедневно обсчитывали быстро, легко и незаметно.       На выходе из двойных стеклянных дверей она нечаянно столкнулась с одетым в заношенный садовый комбинезон пожилым мужчиной с неухоженной седой бородой и редкими, клочковатыми, торчащими из-под старой соломенной шляпы волосами. Одного неглубокого вдоха было достаточно, чтобы в нос ударил едкий и специфичный старческий душок, и девушка тут же ощутила щиплющую резь в глазах и резкий наплыв тошноты.       – Глаза разуй, ненормальная! – впившись мутными, затянутыми катарактой глазами в тёмную форму девушки с эмблемой академии Невермор, хрипло прошамкал он. – Ишь, шастают тут, нечисть проклятая. Господь всё видит!..       Уэнсдей не отреагировала на брезгливый маразматический выпад и невозмутимо прошла мимо продолжающего нести ей вслед самозабвенную псевдорелигиозную чушь старика. Подобные выражения и антикомплименты ничуть не трогали её давно глухое, слепое и непробиваемое злословием и клеветой сердце, а с недавних пор вообще служили за честь и похвалу. Похвалу уникальности, выраженности и отличия хоть в чём-то от скучной, серой, однообразной, примитивной толпы, руководствующейся и действующей исключительно под влиянием общего, скупого, запрограммированного лишь на страх, ненависть и отторжение разума. Человеческая натура уже давно не блистала добротой, милосердием и отзывчивостью, а в насквозь пропитанном откровенным непринятием, враждебностью и отвращением ко всему новому и непонятному Джерико подобные вещи подавно на протяжении сотен лет были нормой.       Как минимум со времён дражайшего, выдающегося, не знающего равных в своей жестокости, варварстве и самоуправстве Джозефа Крэкстоуна.       Прогуливаясь по тихой безлюдной смеркающейся улочке в сторону академии, Уэнсдей заприметила стоящую у магазина книг и журналов небольшую, но весьма шумную группу молодых людей. Трое поджарых долговязых парней, смеясь и подначивая, тыкали забитыми татуировками пальцами в сидящего на потресканном асфальте человека, очевидно, по какой-то причине не вписывающегося в соответствующие их высоким представлениям об идеалах, правильности и красоте рамки. Высокомерные и напыщенные, они жалили его обидными высказываниями и насмешками, как змеиным ядом, то и дело хлопали друг друга по раскрытой пятерне и явно упивались своей силой и превосходством над сжавшейся под их пыльными, стоптанными в праздном шатании по улицам ботинками фигурой.       – Ха! Бля, это реально трэш, пацаны, – хихикнул похожий на курносую обезьяну юнец с медным цветом волос и сплошь усеянным ярко-рыжими веснушками лицом. – Взгляните только на эти браслетики с бантиками. Тебе, что, пять лет? А выглядишь на все двадцать!       – Вытри сопли, убогая, – пафосно вторил ему остриженный под ирокез брюнет в выцветших чёрных джинсах и клетчатой ковбойской рубашке. – Мы сегодня добрые. Сейчас уединимся за забором, пустим тебя по кругу пару раз, а потом глянем, как ты на пацанов смотреть начнешь. Наши члены круче вагины, втыкаешь?       Оглушительно заржав, молодые люди в очередной раз схлестнулись ладонями и обратили пылающие враждой и пренебрежением взоры на съёжившуюся перед ними девушку в чёрно-синей полосатой форме академии Невермор.       – Она вообще нас слышит? – скривился парень в ковбойской рубашке. – Мало того, что уродливая, так ещё и глухая?       – Да плевать, – сверкнул карими глазами рыжий. – Главное, развлечёмся нормально. Я с такими ещё не пробовал.       – Попридержи понты, Фостер. Я первый её увидел.       – И что? На двоих сразу натянем. Чур я сзади!       Не в силах пройти мимо вопиющей, отвратительной, всё больше и больше выходящей за рамки допустимого ситуации, Уэнсдей Аддамс остановилась и немо уставилась на разворачивающийся на её глазах хулиганский беспредел. Сидящая на земле студентка показалась смутно знакомой, и полная дурных предчувствий девушка приблизилась к подозрительной, угарающей, словно в цирке уродов, компании. Скользкие щупальца волнения и тревоги опутали и сдавили забывшую, как дышать, грудь, а молниеносная паника стальной стрелой пронзила готовое ринуться в жестокий бой тело, когда Уэнсдей с замиранием узнала в рыдающей на земле светловолосой девушке свою соседку по комнате.       Эти ублюдки издевались над Энид Синклер.       Красные точки исступленной ярости заплясали перед глазами, а руки сами собой сжались в тугие кулаки, стоило Уэнсдей всего на секунду представить, как она один за другим превращает квадратные, пустые, как коробки из-под китайских бургеров, черепа троих отморозков в кровавые, не стоящие даже личинок опарышей ошмётки.       – Эй, молотилы! Трое на одного, да ещё и на девушку, – ничего так? Жирно не будет?       Едва завидев подругу, Энид в страхе и с немым криком «Не ввязывайся!» прижала ладони ко рту. Два абьюзера с удивлением обернулись и дёрнули стоящего с ними худого долговязого парня в потёртой кожаной куртке и с длинными, сальными, зачёсанными назад волосами – судя по всему, лидера данной шайки.       – Эй, Колсон. Погляди-ка, – одетый в чёрные джинсы и клетчатую рубашку парень толкнул приятеля локтем. – Да они будто сговорились.       Именованный Колсоном длинноволосый пижон нехотя повернулся. Узкое прокуренное лицо с глубокими морщинами на лбу и блёклыми светло-серыми глазами исказила презрительная гримаса, как только он заметил стоящую уже за его спиной невысокую худощавую девушку в аналогичной объекту их издёвок форме академии Невермор. Явив неровный ряд грязно-жёлтых, покрытых пятнами от сигаретного дыма и плохой гигиены зубов, он грязно выругался и харкнул мутный плевок почти ей под ноги.       – О, ещё одна шизанутая, – сухие обветренные губы расплылись в гадливой ухмылке. – Ты кто, на хрен, такая? Защитница педиков и изгоев?       – Считай, что я та, из-за кого тебе скоро станет больно смотреть на женщин, – невозмутимо отозвалась Аддамс и сложила на груди руки. В упор просверливающие нечистоплотного задавалу глаза метали молнии. – Решил вывернуться перед своими дружками, обидев девушку? Да вы тут все настоящие мужчины, как я посмотрю.       Опешив от столь наглого вызывающего ответа низкорослой, уязвимой, слабой на вид, но весьма колкой на язык девицы, самодовольный, скребущий небеса незримой короной Колсон на мгновение застыл на месте, метая недоумённые взгляды на своих подельников и явно требуя их поддержки, после чего наклонился к спокойно стоящей напротив них Аддамс и со злостью выпалил:       – Слышь, ты, малая, за базаром-ка последи! А не то схлопочешь похлеще этой розовой сопли. Не знаю, чему вас, ушлёпков, там в грёбаном Неверморе учат, но явно не уважению нас, коренного населения! Джерико был обычным спокойным городком, пока здесь не появились вы – чёртовы кровососы с оборотнями и сиренами! Мало того, что шляетесь по улицам и пугаете нормальных людей, так ещё и возомнили себя выше всех!       Сплюнув излишки слюны на землю, он приблизил смердящую пóтом и дешёвыми сигаретами физиономию к лицу Уэнсдей и нарочито вкрадчиво, издевательски добавил:       – Так и передавил бы вас всех, как тараканов. Как жаль, что нашему дорогому отцу, вождю и фавориту Джозефу Крэкстоуну этого сделать не удалось.       Его мерзкий, пафосный, полный нелепой ксенофобии и убогой, почти что расисткой ненависти спич не произвёл на хмурую темноволосую девушку ни малейшего впечатления, и она, не шелохнувшись, продолжила хладнокровно смотреть на заносчивого, бескультурного, явно рисующегося перед своими дружками и перед ними с Энид типа, вяло раздумывая о том, втемяшить ему удар в покрытую редкой цыплячьей щетиной челюсть или хорошенько двинуть ногой сразу по яйцам.       – А что до неё, – брезгливо мотнул головой лидер дворовой шайки в сторону Синклер, – то что это за баба, которая пялится на задницы других баб? Джерико – не место для долбаных лесбиянок! Так же, как и для гнусных парий!       Какой нежный и впечатлительный мальчик. Как заботится и печётся о чистоте и традиционности родного края. Ну ещё бы: он один тут «исконно нормальный».       Сраный и ограниченный умом потомок жарящегося в Аду Крэкстоуна.       – Кто бы мог подумать, что хрупкая невинная девушка из Невермора, ни разу не тронувшая даже мухи, так сильно заденет твою жалкую пустую душонку, мистер Санитар Леса, – без тени эмоций промолвила Уэнсдей. – Вроде бы парень, а стонешь и ломаешь тут драму похуже бабы, как ты сам выразился. И, если честно, что-то подсказывает мне, что отнюдь не тебе решать, где кому ходить, жить, учиться и тем более кого любить.       От услышанной дерзкой реплики глаза нескладного долговязого парня с длинными, давно немытыми волосами едва не вылезли из орбит. Оцепеневший от подобной наглости и поразительного, аномально сквозящего в каждом слове темноволосой малявки бесстрашия, он не сразу нашелся в словах и соответствующей его циничному псевдолидерскому статусу реакции.       – А ну закрой пасть, малолетка, дочь матери-шлюхи! – гневно прошипел он. – Ты ни хера не понимаешь, с кем разговариваешь!       Вне себя от возмущения и ярости, патлатый головорез совершил отчаянный выпад, намереваясь схватить Аддамс за шкирку и заставить как следует ответить за свои слова, однако бойкая, знающая методику нападений, как свои пять пальцев, девушка шустро увернулась и, с силой пнув хулигана по острой болевой точке аккурат под коленом, послала его в жёсткий нокаут прямиком в ринувшегося ему на помощь приятеля в клетчатой ковбойской рубашке. Запнувшись друг о друга, парни грузно повалились навзничь. Постриженный под панка брюнет неудачно приземлился спиной на самый угол бордюра, и придавленный немалым весом своего приятеля не смог даже закричать от пронзившей весь его корпус тупой, грызущей каждый позвонок боли. Глядя на поверженных в одночасье товарищей, третий оставшийся на ногах задира в растерянности замер на месте. Секундного замешательства хватило, чтобы он утратил бдительность и Уэнсдей хищно атаковала его первой. Налетев на рыжего, веснушчатого, похожего на ринопитека понтореза, явно существенно уступающего по силе и авторитету своим друзьям, она ловкой подсечкой ноги лишила его равновесия и вынудила растянуться вслед за ними на жёстком раздробленном асфальте. Ошеломлённый молниеносным и таким простым даже для девчонки движением парень с воем схватился за взорвавшийся болью пах, стоило тяжёлому женскому ботинку дважды крепко поцеловаться с его главным мужским достоинством.       – Тебе, любителю тройничков. Не передумал ещё на двоих натягивать?       Наслаждаясь прозвучавшим в ответ исступленным рёвом, смешанным с тонной самых страшных проклятий, Уэнсдей пнула рыжего извращенца коленом в грудь и вернулась к пытающемуся встать на ноги лидеру местной банды. Точный пронизывающий джеб по строгой прямой линии звучно разломил кости и хрящи носа и тут же сорвал с синюшных потресканных губ дикий, почти что животный вопль, полный слепящей боли, бешенства и испуга.       – А-ай, сука, больно!!! – взвыл дворовый король, вскидывая длинные татуированные руки к лицу. – Блядь, ах ты тварь! Да ты вообще не шаришь, с кем имеешь дело!..       Уэнсдей наклонилась и, схватив морального урода за грязные спутанные волосы, занесла кулак для следующего, обещающего уже выбить из него сознание удара.       – Это ты не шаришь, первобытная особь. Ещё одно слово – и будешь считать свои гнилые прокуренные зубы на асфальте. Сомневаюсь, что с твоими мозгами сможешь дойти хотя бы до десяти. Хочешь начать прямо сейчас?       Хватаясь за сломанный кровоточащий нос, который больше не чувствовался, парень с длинными засаленными волосами в немом остекленелом ступоре вытаращился на грозно нависшую над ним и искрящуюся безумством и жаждой мести брюнетку, явно не в силах поверить, что какая-то мелкая субтильная носительница вагины с сиськами и ростом в полтора метра смогла их всех одолеть и вообще осмелилась хоть что-то им вякнуть. Так и не дождавшись ответа, Уэнсдей грубо отпихнула от себя немытую голову и закрыла Энид от парней собой. Униженный и ущемлённый гроза района Колсон в злостном бессилии хлопал большими серыми глазами, как раздосадованный, подло обиженный более сильным сверстником ребёнок, в попытке найти и ухватиться за малейший шанс дать нагрянувшей, как гром среди бела дня, безумной, как хищный тигр, оппонентке достойный и не менее фатальный отпор. От полученной не понарошку травмы голова гудела и кружилась, густая тёплая кровь кривыми багровыми ручьями струилась по начавшему отекать лицу, капала и пачкала кривыми тёмными пятнами асфальт в постыдном роковом доказательстве всей происходящей с ним прямо сейчас действительности, и, бросив поражённый неверящий взгляд на корчащихся на земле дружков, он с большим трудом заставил себя встать на ноги и в сжирающем его болевом шоке едва слышно пробормотать:       – Валим отсюда, пацаны. Эта грёбаная психичка точно не в себе. Чокнутые изгои, я до вас ещё доберусь!       Двое его подельников неловко поднялись и, по-прежнему не в силах разогнуться из-за охваченных лютым огнём паха и позвоночника заковыляли вслед за непутёвым вожаком прочь по улице.       – С нетерпением жду на огонёк. Разведу для вас костёр поярче, – парировала Аддамс и, проводив троицу суровым взглядом, повернулась наконец к Энид.       Девушка продолжала всё так же сидеть на асфальте, всхлипывая и содрогаясь от удушающего плача, и, казалось, никак не могла отойти от внезапно случившегося с ней на ровном месте эксцесса. Сильная рука вцепилась в тонкое, украшенное радужными браслетами запястье и, потянув на себя, помогла подняться. Наклонившись, Аддамс стряхнула с форменной юбки и пиджака подруги следы пыли и, поправив на ней одежду и подхватив рюкзак, со всей серьёзностью взглянула на неё. Нижняя губа была рассечена, на правой скуле виднелись стёртые кровоточащие полосы, и Уэнсдей ощутила неистовое желание пуститься за сукиными сынами вниз по улице и всё же свершить до конца над ними то, что она милостиво пока так и не закончила.       – Это тот патлатый задрот тебя ударил?       – Нет...       – Энид.       – Нет, Уэнсдей, честно! Он толкнул меня на выходе... я отвлеклась и сама упала.       Подведённые чёрными стрелками глаза были сильно воспалены и заплаканы, и брюнетка, вздохнув, достала из портфеля чистый носовой платок и осторожно промокнула мягкой хлопковой тканью чужие слезящиеся веки. Тонкая струйка крови в уголке рта и свежие ссадины на щеке блондинки выглядели неважно, как и её общий затравленно-уязвлённый вид, и Уэнсдей, крепко зажав её ладонь в своей, тихо сказала:       – Ладно, пойдём. Надо обработать твоё лицо.

👊 👊 👊

      В большой, вечерней, пахнущей зелёным чаем и имбирным печеньем комнате на третьем этаже Офелия-холл с горящей на столике декоративной свечой было по-домашнему тепло и уютно. Сидя на заправленной тёмно-бежевым покрывалом кровати на соседской стороне спальни, Энид с замиранием следила за тем, как Уэнсдей готовит на прикроватной тумбочке какие-то пузырьки, склянки, примочки и бинтики. Не ожидавшая подобной заботы и внимания от хмурой, нелюдимой, мрачной, не терпящей абсолютно никаких контактов и физического взаимодействия соседки, она безмолвно застыла в одном положении, боясь шелохнуться и нарушить эту удивительную, бесценную, чарующую, разделённую лишь на двоих атмосферу. Малейшее воспоминание о чудесном появлении Уэнсдей Аддамс у книжного магазина, её храбрая перепалка с отбитыми на всю голову хулиганами, хруст ломающихся костей и судьбоносное спасение её от непоправимой беды то и дело бросали девочку в сильнейшую невротическую дрожь, и Энид честно боялась думать, чем закончилась бы для неё встреча с тремя отмороженными мерзавцами, если бы не вовремя подоспевшая ей на помощь, как настоящий Ангел-хранитель, одноклассница.       Теперь же, сидя рядом с ней; неотрывно следя за каждым её движением; наблюдая, как изящные девичьи пальцы со знанием дела манипулируют с необходимыми медицинскими принадлежностями, готовясь оказать ей столь нужную морально и физически помощь, юная, солнечная, беззаветно влюблённая Энид Синклер ощущала, как её маленькое, трепещущее, давно и тайно бьющееся в унисон с Уэнсдей Аддамс сердечко до краёв наполняется теплотой, признательностью и любовью.       И, конечно, неуёмным и бесконтрольным желанием ощутить её к себе ещё ближе.       – Почему ты не постояла за себя? – прозвучал короткий, ожидаемо упрекающий вопрос. Мягкий ватный диск, смоченный в тёплом дезинфицирующем растворе, аккуратно коснулся разбитого уголка губы блондинки, и девушка чуть поморщилась от охватившего чуткий лицевой участок пощипывания. – Ты же оборотень, Энид. Ты намного сильнее простых людей. Эти подлые гады должны были получить по заслугам.       Выдавив виноватую улыбку, Энид неопределённо пожала плечами. Аддамс рассуждала так, как если бы та была точно такой же бесстрашной, решительной, до мозга костей отчаянной бунтаркой, как и она сама, и с любыми проблемами справлялась чётко, победно, безошибочно, ни единой секунды не мешкая и не раздумывая над способами их решения.       – Я – не ты, Уэнсдей. Я бы так не смогла. К тому же я так ещё ни разу и не обратилась в волка... а до тех пор я не могу считать себя оборотнем.       Брюнетка неудовлетворённо хмыкнула и качнула головой, сосредоточенно продолжая легонько промокать ватной примочкой расшибленную губу и широкие саднящие полосы на лице подруги. Её бледное худое лицо под длинной тёмной прямой чёлкой оставалось привычно спокойным и невозмутимым, однако в глубине чёрных серьёзных глаз застыл едва заметный отблеск волнения и тревоги. До сих пор не в силах поверить, что Уэнсдей решила заняться её глупыми несущественными ранениями сама, не дав ей уединиться и смыть запекшуюся кровь в ванной, Энид, не мигая, будто впервые всматривалась в самые дорогие и важные для неё черты, в замешательстве обнаруживая в них совсем не брезгливость и антипатию, частенько искажающие их во время её появления; не насмешку или недоумение, возникающие всякий раз, когда Аддамс не понимала или не разделяла формата её поведения; не безразличие, холодность и апатию, ставшие синонимами её имени, вероятно, ещё с первых дней сложной тернистой противоречивой жизни, но лишь плохо скрываемое беспокойство, заботу, участие и... неравнодушие.       Как если бы Уэнсдей Аддамс правда испугалась за неё сегодня.       Как если бы в самом деле была готова за неё порвать.       Как если бы она, Энид Синклер – немного наивная, немного простодушная, немного смешная, но неизменно преданная, искренняя, настоящая; любящая яркие краски, громкую музыку и глянцевые журналы мод девушка – действительно была ей небезразлична.       – В следующий раз не бойся давать сдачи и защищать себя. Ты сильная, Энид, и всё можешь.       «В следующий раз, надеюсь, ты окажешься рядом и спасёшь меня чуть-чуть раньше. Ведь без тебя я не могу ничего», – чуть было не сорвалось в ответ с блестящих приоткрытых розовых губ.       – Спасибо, Уэнсдей, – вместо этого тихо вымолвили они.       Энид замолчала, боясь брякнуть нелепую и неуместную сейчас фразу и преступно прервать эту волшебную, пленительную, неповторимую, эфирно установившуюся между ними двоими связь. Она знала, что Аддамс не любила и не приемлела сантиментов и нежностей, злилась и даже обижалась на них, а потому, сделав медленный отрезвляющий вдох, девушка с голубыми и розовыми прядями продолжила неподвижно сидеть напротив стирающей с её лица остатки крови одноклассницы и молча впитывать в себя каждую растворённую в общем нагретом воздухе милличастицу единения и сплочённости.       – Это, конечно, не моё дело. Можешь не отвечать, если не хочешь. Но почему тот тип говорил про... ну, про то, что ты якобы... любишь женщин?       Энид залилась смущённым румянцем и отвела взгляд. Говорить об этом она была готова сейчас меньше всего, однако, чувствуя на себе осторожные заботливые касания, находясь в узком радиусе долгожданной, почти критической близости и захваченная столь личным вопросом в упор девушка находила, что просто не может врать соседке по комнате.       Особенно если учесть, как давно и настойчиво ей хотелось во всём признаться.       – Потому что... это правда, Уэнсдей. Не так давно я поняла, что парни меня совсем не интересуют. Просто это... не моё и всё. Сегодня я была в магазине, когда зашла та троица. Я стояла и смотрела на девушку с тёмными волосами и двумя косичками у кассы. Я смотрела на неё, потому что... потому что она была похожа на тебя, – Энид сглотнула и с тревогой быстро глянула на подругу, боясь её возможного гнева, непонимания и отторжения, но, не встретив ничего подобного, неуверенно продолжила: – Сперва они увидели мою форму, а потом... мой взгляд. И началось... «Тупая пария», «Лесбиянка», «Какого хрена сюда припёрлась?», «Твоё место на костре»...       Обильные слёзы вновь брызнули из огромных ярко-голубых глаз, и Энид отвернулась, полная стыда, горечи и неприязни к собственной жалкой сущности и хронической неспособности нигде защитить себя. Скопившиеся в хрупкой, тяжело вздымающейся и опускающейся груди рыдания душили и мучили, и девушка, не справляясь с нахлынувшими на неё эмоциями, машинально попыталась встать и уйти, когда две сильных девичьих руки крепко обняли её и прижали к чужому телу.       – Всё нормально, Энид. Всё хорошо. Не надо... не плачь.       Тонкие учтивые пальцы легли на раскрасневшиеся пылающие щёки и как можно ласковее, деликатнее начали стирать с них бегущие вниз солёные мокрые капли в попытке успокоить, поддержать, защитить.       – Всё хорошо, слышишь? Эти твари не стоят ни капли твоих слёз. Ты такая, какая есть, и в этом нет ничего зазорного. Это то, что делает тебя тобой. Если кто-то этого не понимает, то это только их проблемы.       Всеми силами стараясь успокоиться, Энид несколько раз кивнула и уставилась в искрящиеся верой и твёрдостью, смотрящие на неё максимально честно и открыто глаза. Глаза, за которые ей было не страшно сегодня пострадать и даже более. Охваченная резко усилившейся тягой, одурманенная сократившейся почти до нуля дистанцией и собственными давними фантазиями девушка вдруг несдержанно подалась вперёд, буквально врезаясь всем своим корпусом в без того стоящую к ней вплотную брюнетку. Равновесие с трезвомыслием растворились в бесследном небытие, едва горячие нетерпеливые губы Энид захватили во влажный и томный плен губы Уэнсдей Аддамс, а обе ладони обхватили её лицо в слепом неконтролируемом порыве убить ненавистное между ними расстояние навсегда. Оказавшись на одной кровати в весьма пикантной, недвусмысленной, далеко не только дружеской позе, ощутив приятную давящую тяжесть чужого тела поверх себя и эту умопомрачительную, непередаваемую, тотально сводящую с ума мягкость пухлых, объёмных, подведённых матовой помадой губ, Энид испустила мучительный полувздох-полустон и жалкими, едва теплящимися в туманной голове остатками разума заставила себя прервать заветный, стоящий чуть ли не целой её жизни контакт и едва слышно промолвить:       – Прости меня... Уэнсдей, прости... пожалуйста. Я не хотела, правда. То есть очень хотела... Я просто так давно...       Не желая слушать и внимать неловкой, до беспредела виноватой, смущённой, запинающейся речи, Уэнсдей Аддамс мягко развернула лицо девушки обратно к себе и одарила дрожащие, запретительно сомкнувшиеся губы оборотня горячим, бескомпромиссным, полным согласия, обоюдности и понимания поцелуем. Не прерывая безмятежной, пропитанной энергией двух идиллии, ещё больше и сильнее сливаясь, переплетаясь, объединяясь, сплочаясь физически и духовно, она полностью накрыла и зафиксировала под собой стройную девичью фигуру, руки которой бессознательно и прочно закрепились на её талии в немом леденящем страхе на миг отпустить и навечно утратить. Вопреки собственным чётким природным убеждениям и принципам Уэнсдей Аддамс понимала, что не вправе отталкивать и прогонять от себя робкую, стеснительную, потерянную, разуверившуюся в себе и неспособную принять себя настоящую блондинку, но лишь напротив, обязана ей помочь: успокоиться, обрести уверенность, раскрыть себя и дать понять, что её чувства – самые сильные, самые истинные, самые правильные, долгое время с большим трудом скрываемые от всего мира внутри одинокого, уставшего, боящегося осуждения и критики сердца, – более чем нормальны.       А главное, по всей видимости, не так уж и невзаимны.       – Всё хорошо, Энид, – ещё раз тихо и обнадёживающе прошептала она ей в губы. – Всё хорошо. Ничего не бойся. Я с тобой.       Не позволяя трепещущей от переполняющих её чувств и желаний девушке ответить, хмурая неулыбчивая брюнетка, даже сейчас остающаяся чрезвычайно серьёзной и сосредоточенной, уперлась коленом в матрас кровати, освобождая между собой и Энид немного места. Тонкие девичьи пальцы неторопливо развязали студенческий галстук, расстегнули пару верхних пуговиц на белоснежной форменной рубашке юной модницы и, раскрыв воротник, самыми кончиками скользнули по белой ухоженной шелковистой коже. Ласковое дыхание объяло чувствительный, благоухающий сладким цветочным парфюмом участок, и сплошь и всюду превратившаяся в ощущение Уэнсдей Аддамс вокруг себя – бесконечно нужной, любимой, незаменимой, желанной – Энид Синклер беспокойно завозилась на месте. Прикосновение тёплых, чуть влажных губ к покрытой крохотными мурашками шее тотчас пропустило сквозь весь натянутый до предела корпус похожий на электрический удар, наполняя низ живота характерным обволакивающим теплом и щекотными мини-вибрациями, и без остатка теряющая себя в закручивающем её всё глубже и свирепее вихре соблазна девушка, вздрогнув, выдохнула сладостный, полный удовольствия и одобрения стон. Основательно прильнув к соседке по комнате, Уэнсдей легонько прикусила белыми, как снег, зубами тончайшую восприимчивую шейную плоть и, не позволяя ни одному взбудораженному микрорецептору уловить хоть капельку боли, сразу же предусмотрительно зализала укушенное место губами и языком. Она улыбнулась, почувствовав, как Энид радостно выдохнула и расслабилась, и повторила игривое действие уже чуть настойчивее и дольше. Слабые, едва заметные следы зубов один за одним отпечатывались на ровной матовой молочно-белой поверхности, помечая причудливыми узорами всё больше и больше открытых, требующих безусловного и тщательного внимания точек, и тут же распускались насыщенными алыми цветами свежих засосов на щедро изрисовываемом замысловатой символикой любви телесном полотне. Беспрестанно ворочаясь и извиваясь от доставляемых ей космических ощущений, вне себя от обрушившегося на неё внезапной взаимностью счастья, Энид бессознательно гладила и теребила затылок Уэнсдей Аддамс в слепой неконтролируемой попытке прижать к себе её голову ещё теснее.       Мало. Её было всё ещё обидно и непростительно мало. Энид хотелось целиком покрыться следами этой неземной девушки – сочными, кричащими, дерзкими, заметными абсолютно всем – погрязть в ней, утонуть, пропа́сть, раствориться, и дышащая неутолимой потребностью и жаждой всецело и навсегда принадлежать ласкающей её прямо здесь и сейчас девушке с двумя косичками Энид Синклер в сладостном пурпурно-розовом забвении вновь и вновь шептала сквозь эротичные вздохи и постанывания Её Имя.       Польщённая производимым на девушку-оборотня эффектом Уэнсдей Аддамс усилила ритм, динамику и масштабы своего воздействия и, ни на секунду не отнимая зубов, губ и языка от нежно искусанной, зализанной, зацелованной шеи тающей под ней, как растопленный воск, Энид, как можно мягче и незаметнее скользнула рукой к ней в пах. Изящная, чётко знающая безусловный и однозначный путь ладонь беспрепятственно проникла по внутренней стороне бедра под плотную хлопковую форменную ткань юбки и в считанные мгновения достигла края заметно увлажнённых девичьих трусиков.       – Ммммфффхх, Уэнсдей! Боже, ох!.. Пожалуйста...       Повинуясь прозвучавшей в полузабытье мольбе, Уэнсдей проникла под тонкие интимные кружева и ласково запустила кончики трёх своих пальцев между гладко выбритых, набухших, истекающих обильной густой женской смазкой складок. Не помнящая себя Энид сходила с ума, и, настороженно ловя каждый вздох, каждый стон, каждую нотку голоса дрожащей от перевозбуждения и сексуальной нужды напарницы, девушка принялась медленно и усердно двигаться под намокшей ажурной тканью нижнего белья в дополнение к собственному рту, непрерывно роняющему бесчисленные укусы и поцелуи на покрытую любовными отметинами кожу шеи. Без малого ей казалось, что кроткая сверхчувствительная Энид Синклер может кончить спустя одну-две минуты даже без участия её рук, но, без слов зная и понимая, как девушке важно и необходимо испытывать её на себе, Уэнсдей не могла доверить столь значимый и ответственный момент одной лишь естественной реакции организма. Она с первой минуты чувствовала, что для достижения юной волчицей оргазма долгие действия не потребуются, а потому старалась как можно дольше растянуть для неё заветное удовольствие, двигаясь в её объятой жаром и вожделением промежности плавно, размеренно и не спеша. Ладони Энид ответными массирующими откликами скользили по спине и плечам Уэнсдей Аддамс, ласкали затылок и шею, зарывались пальцами в волосы, дёргали и тянули за длинные чёрные косы – самую главную и неприкосновенную часть, трогать которую не было дозволено никому больше. По мере учащения дыхания и обрывков каких-то бессвязных фраз, сплетённых воедино с самым красивым, необычным и звучным именем и неосознанно выдыхаемых в нагретый страстью и химией их двоих воздух, увеличивались скорость и амплитуда возвратно-поступательных движений украшенной классическим чёрным маникюром руки, грозящей вот-вот столкнуть измученную сладким истязанием светловолосую девушку с шаткого обрыва воздержания в бушующее море экстаза, восторга и удовольствия. Силы и возможность терпеть таяли на глазах, и снедаемая желанием до отказа заполнить Энид долгожданным блаженством, без остатка погрузить её и просто утопить в нём, Уэнсдей с силой прижала напарницу всем своим весом к кровати и, укусив девушку за мочку уха, одномоментно зажала подушечками мокрых пальцев её пульсирующий эрегированный клитор. В то же мгновение нутро трепещущего под ней женского стана вспыхнуло райским фейерверком и рассыпалось, разлетелось, развеялось мириадами ярких радужных частиц по всей искрящейся чистой радостью, благодарностью и экзальтации оболочке...       – О, ДА!.. УЭНСДЕЙ, ДА!!! Ммммммффффф, ещё, малыш, пожалуйста, ещё... только не убирай руку... только не убирай...       Забившись в мощных эротических судорогах, Энид Синклер громко, мокро и избыточно кончила на руку своей соседки по комнате. До боли и исступления она впилась ногтями в лопатки усердно и безостановочно трудящейся и старающейся подарить ей как можно больше красочных впечатлений брюнетки, царапая и едва не разрывая плотную белую ткань рубашки в попытках хоть как-то сдержать весь испытываемый ею на протяжении последних тридцати минут спектр чувств. Очень медленно, едва ощутимо Уэнсдей продолжила двигаться вдоль нежной интимной зоны Энид, теша и ублажая её, питая и насыщая, поддерживая и наполняя, накапливая и собирая пальцами всё больше и больше густой и горячей влаги как главный приз и лучшее подтверждение успеха и качества её стараний. К немалому удивлению её самой, связь с Энид не доставляла ей ни раздражения, ни неприязни, ни дискомфорта, но лишь наоборот, усиливала взаимный интерес, привязанность, уверенность в своих действиях и, конечно, желание делать это без устали ради неё снова и снова.       Как и сама возможность хотя бы немного компенсировать перенесённый ею сегодня стресс.       Когда Энид смогла наконец немного перевести дух и прийти в себя после обрушившегося на неё оргазма, Уэнсдей вытащила ладонь из тесного девственного лона девушки и тщательно, смакуя и вкушая, досуха слизала с неё все соки. От данного зрелища рот Энид в немом смущённом ошеломлении приоткрылся, и знойная брюнетка с улыбкой припала к её губам, желая поделиться с ней её же собственным оригинальным вкусом. Новый глубокий поцелуй дозаполнил обеих максимальным доверием, нежностью и любовью, и Энид долго не отрывалась от сочных, пухлых, пленительных, уводящих землю из-под её ног губ Уэнсдей Аддамс, до сих пор не в силах поверить, что самая странная, нелюдимая, замкнутая и одинокая ученица академии Невермор каким-то удивительным и непостижимым её разуму образом всё же решилась ответить сегодня на её чувства.       Укладываясь рядом с юным оборотнем на подушки, хмурая неприветливая девушка с косичками крепко прижала её к себе и, уткнувшись кончиком носа в слабо бьющуюся на виске жилку пульса, прошептала:       – Я больше никому никогда не дам тебя в обиду, Энид. Слышишь меня? Никому. В первую очередь самой себе.       С надеждой улыбнувшись, хрупкая женственная блондинка благодарно чмокнула бледную бархатистую щеку своей подруги, хранительницы и, как она искренне верила, теперь ещё и любимой девушки, и удобнее устроилась в обволакивающих всю её защитным коконом объятиях. Сонная пелена спустилась, подхватила её и понесла на мягком пушистом облаке к царству Морфея уже спустя считанные минуты, и безмятежная расслабленная Энид Синклер впервые за долгое время засыпала наполненной чистейшим и подлинным счастьем, гармонией и теплом; окутанная заветной свободой, лёгкостью, умиротворением и покоем; предельно живая, настоящая и полноценная в большом, удивительном, разнообразном, выглядящем теперь совершенно иначе мире, где больше не нужно было бояться, стыдиться, прятаться и притворяться.       Энид Синклер засыпала в объятиях той, что беззвучно обещала беречь, заботиться, быть с ней и больше не отпускать.       Той, что не любила слова и своими действиями и поступками говорила больше и яснее даже самых громких и проникновенных признаний.       Той, что незримой тенью всегда была за спиной, поддерживала и не давала упасть, даже когда казалось, что жестокая холодная бездна уже целиком её поглотила.       Той, что прямо сейчас неотрывно следила за каждым её вздохом, считывала его и убеждалась, что он спокойный и ровный.       Той, что, думая, что Энид уже не слышит, безмолвно, одними губами в темноту полуночной комнаты и в тишину её сна шепнула:       «Я всегда буду рядом».