Часть 5
19 апреля 2023 г., 18:00
— Папа, — бормочет Джейсон едва слышно сквозь слезы. — Папа, прости.
Это слово, словно нож, вонзается Брюсу в грудь. Несмотря на усыновление, несмотря на то, что он считал Джейсона своим сыном, ребенок никогда по-настоящему так его раньше не называл, не без дразнящей нотки в словах, дающей Брюсу понять, что тот шутит. Слышать это сейчас, сказанное так ранимо и честно, больно. Как и больно сознавать, что именно произошедшее, наконец, привело к такой близости со стороны Джейсона.
— Я здесь, сынок, — повторяет Брюс немного беспомощно, ерзая под Джейсоном, крепче обнимая, чтобы прижать сына ближе.
Джейсон дышит слишком часто, его грудь быстро вздымается в объятиях Брюса, и он все еще плачет. Ужасные, надрывные рыдания, которые Брюсу больно слышать, сотрясают его. В воздухе стоит тяжелый запах рвоты, терпкий и омерзительно кислый. Брюс чувствует, как в ответ на запах и страх к его горлу тоже подступает тошнота.
Он может только догадываться, от какого кошмара проснулся Джейсон. Не то чтобы он этого хотел. Он не хочет думать о Джокере, преследующем его сына во снах, или об ужасе, который, должно быть, переживает его ребенок, или о том, что именно вызвало приступ паники, настолько сильный, что Джейсон едва может дышать.
И все же он ничего не может с этим поделать. Мысли приходят к нему непрошеные, нежеланные, но неудержимые. Всякий раз, когда он смотрит на сына, он не может перестать видеть Джокера, склонившегося над ним. Каждый синяк, яркий и зловещий на коже Джейсона, вызывает в воображении черные следы пальцев на его бедрах, руки Джокера в перчатках, вжимающиеся в плоть его ребенка, когда он разрывал Джейсона на части. Засосы, которые были ужасающе багровыми на горле, уже потускнели, но Брюс все еще может видеть их след всякий раз, когда Джейсон поворачивает голову, или когда его горло напрягается, когда он сглатывает. Закрывая глаза, Брюс видит жидкость на тыльной стороне бедер Джейсона — слишком густую, чтобы быть просто кровью, слишком розовую.
Это ужасно. Это последнее, чего хочет Брюс. Но как бы сильно он ни хотел, он не может этого изменить. Он не может сделать так, чтобы этого никогда не было.
Он с трудом сглатывает от блуждающих мыслей, приглаживая рукой потные кудри Джейсона. Затем прижимает ее к груди сына, глубоко вдыхая, наблюдая, как Джейсон вздрагивает от приступа паники.
— Все в порядке, малыш. Просто дыши со мной. Вот и все, просто дыши.
Джейсон пытается, его грудь вздымается под ладонью Брюса. Он хнычет. — Не могу…я…я не могу, — пытается произнести он тихим, надтреснутым голосом.
— Да, ты можешь. Давай, вдох-выдох-вдох-выдох. Вот так.
Джейсону требуется много времени, чтобы успокоиться. Слишком много. Кажется, несколько часов Брюс просто дышит вместе с ним, в то время как Джейсон задыхается, всхлипывает и содрогается. Пока, наконец, его дыхание не начинает выравниваться, а рыдания не превращаются в тихое хлюпанье носом. Тело обмякает в руках Брюса. Он осторожно укачивает его.
— Ты в порядке, — бормочет он, целуя сына в макушку. — Теперь ты в безопасности, Джей.
Джейсон вздыхает. Затем сильнее прижимается лицом к шее Брюса. Его щеки мокрые от слез, но теперь он перестает плакать. Разрядка, кажется, снова повергла его в изнеможение, и он бессильно опускается на грудь отца.
У Брюса так сдавливает горло, что становится трудно дышать. — Ты в порядке, — снова говорит он, хотя не уверен, правда ли это. Затем нерешительно: «Хочешь поговорить об этом?»
Голова Джейсона дергается, после чего он двигается, как будто хочет отстраниться, и Брюс должен позволить ему, но не может заставить себя разжать руки.
— Не о чем говорить, — огрызается Джейсон, но перестает двигаться, снова погружаясь в Брюса, несмотря на резкие слова.
Брюс чувствует себя сбитым с толку, пораженный быстро меняющимся настроением сына. — Джейсон...
— Нет, — слово прижимается к шее Брюса, влажное на его коже. — Нет... я... я просто хочу, чтобы это прекратилось. Заставь это прекратиться.
Последняя фраза произносится шепотом так тихо, что Брюс скорее чувствует, чем слышит, губы прижимаются к его коже. Ему приходится закрыть глаза и мгновение просто дышать, чтобы взять себя в руки. Это все, что он хотел бы сделать для Джейсона — стереть, вычеркнуть случившееся из его памяти, из существования. Но он не может. И он не может избежать того факта, что если бы он добрался туда раньше, если бы он был лучшим Бэтменом, лучшим отцом, ему не пришлось бы этого делать.
Он допустил это. Каждый раз, когда он оставлял Джокера в живых, каждый раз, когда он бросал этого монстра в Аркхэм, зная, что это не последний раз, когда он сбежал, не последний раз, когда он причинял кому-то боль, он допускал возможность. И ради чего? Его собственного бессмысленного морального кодекса? Собственного удовлетворения? Так много людей пострадали из-за Джокера: Барбара Гордон, Дик, тысячи невинных, ни в чем не повинных людей. И Брюс позволил это.
Джокер сделал это с Джейсоном, но именно Брюс позволил ему.
— Я не могу, приятель, — бормочет он, и ему больно это говорить. Если бы он мог, он бы сделал это, не задумываясь, но это не то, что он может исполнить, даже для Джейсона. — Мне так жаль. Я не могу заставить это прекратиться. Все не так просто.
Джейсон скулит. Звук отдается эхом в груди Брюса, заставляет сердце болезненно пульсировать. Его ребенок не должен так звучать. Ничто из этого не устраивает Брюса.
— Но теперь ты в безопасности, Джейсон. Он больше не сможет причинить тебе боль. — Брюс сглатывает твердый комок в горле, прижимая сына чуть крепче, на что тот не протестует. — И это пройдет. Не всегда будет так больно.
— Откуда ты знаешь? — шепчет Джейсон.
Брюс не знает. Не совсем. Это настолько выходит за рамки того, что он знает, что ему кажется, будто он тонет. Но он не знает, что еще сказать Джейсону. Не знает, как сделать лучше.
— Ты такой сильный, Джейсон. Ты выжил. И ты можешь пройти через это. Я знаю, что ты можешь. — Брюс не может удержаться от того, чтобы не поцеловать мальчика в макушку. Горячие слезы покалывают уголки его глаз, а щеки раскраснелись, слишком горячие. Когда он снова говорит, его голос звучит хрипло. — Я так горжусь тобой, сынок.
Джейсон долго молчит. Так долго, что Брюс начинает думать, что он, возможно, заснул, несмотря на время от времени прерывистое дыхание. Ноги Брюса немного затекают, но он не осмеливается пошевелиться, боясь разбудить Джейсона или, что еще хуже, причинить ему боль.
Раздается тихий голос: «Так ты не злишься?»
Брюсу требуется некоторое время, чтобы обдумать вопрос. Когда он это делает, ему кажется, будто кровь застыла в жилах. Внезапно он чувствует странное головокружение, как будто только вес Джейсона в его объятиях удерживает его на месте. Ему требуется еще мгновение, чтобы собраться с мыслями и ответить.
— Конечно, нет, — с трудом произносит он, несмотря на внезапный комок в горле. — Не на тебя. Никогда на тебя, Джейсон.
Мальчик издает странный возражающий звук.
— Я серьезно, — говорит Брюс, для убедительности легко толкая Джейсона у себя на коленях. — Я зол. Я зол, что ты пострадал. Я в ярости на Джокера за то, что он причинил тебе боль. И я злюсь на себя за то, что не успел вовремя остановить его. Но я не сержусь на тебя, Джей. Ты не сделал ничего плохого.
— Да, сделал, — голос Джейсона тихий и сиплый. — Я ослушался тебя и сбежал от Альфреда, и пошел повидаться с Шейлой, хотя мне не следовало этого делать, и...
— Ладно, — перебивает Брюс, потому что он не думает, что сможет сидеть и слушать, как Джейсон перечисляет все, в чем он себя винит, не сходя при этом с ума. — Да, ты принял несколько плохих решений, и я не скажу, что рад этому. Но тебе шестнадцать, Джейсон. Тебе позволено совершать ошибки.
— Это не то, что ты обычно говоришь, — поддразнивает Джейсон. И Брюсу так приятно это слышать, что он чуть не смеется.
— Что ж, это правда. Послушай, я не злюсь на тебя за то, что случилось, Джей. Я определенно не виню тебя, хорошо? Ты не... ты этого не заслужил.
После этого Джейсон замолкает. Брюс зарывается носом в его волосы и нежно укачивает его. — Это была не твоя вина.
— Я знаю, — бормочет Джейсон, и Брюсу кажется, что тот снова плачет. Вокруг тихо — только безмолвные слезы и редкие всхлипы, но Брюс чувствует, как дрожат чужие плечи.
Он проводит ладонью по груди Джейсона. Чувствует, как она поднимается и опускается с каждым вдохом, и так благодарен за то, что это все еще возможно, несмотря на все случившееся. Джейсон жив. Это самое важное. Важнее всего на свете.
***
Медленно, но верно Джейсону начинает становиться лучше. Ужасные синяки почти сошли на нет. Он бодрствует дольше, и в эти моменты более осознан, более бдителен, больше похож на самого себя. Его кости постепенно срастаются, хотя пройдет много времени, прежде чем многие из них полностью срастутся, а в случае с рукой и бедром, возможно, никогда. Это все, на что надеялся Брюс, но это также трудно во многих отношениях. Сознательный Джейсон — личность упрямая, и теперь он спорит с Брюсом и медсестрами почти во всем: еда, которую ему дают, смена повязок, обезболивающие. Брюс знает, что это происходит из-за его страха, необходимости контролировать окружающую обстановку, когда он так жестоко был лишен контроля, и от серьезного ПТСР, из-за которого Джейсон не хочет, чтобы к нему прикасались или суетились незнакомцы. Это только усугубляет бунт Джейсона. Больно сознавать, насколько он напуган. Больно сознавать, откуда берется его гнев. И Брюс не может винить его за это. Он не хочет, чтобы кто-нибудь прикасался к Джейсону. Наблюдать, как незнакомые люди кладут руки на его сына, когда он так уязвим, — это особый вид ада, даже если он знает, что они желают ему только добра. Некоторые моменты хуже других: первый раз, когда медсестра предлагает помыть Джейсона в постели, на что тот так сильно разбушевался, что Брюсу пришлось его удерживать; момент, когда врачи сказали ему, что он, возможно, никогда не сможет полностью двигать рукой или ногой; первый сеанс физиотерапии для бедра. Женщина - физиотерапевт была до боли осторожна с Джейсоном, объясняя ему, что именно она собирается делать и почему, предупреждая его, прежде чем прикоснуться. Джейсон слушал в угрюмом молчании, но согласился, когда женщина попросила разрешения положить на него руки. Затем, когда она осторожно обхватила верхнюю часть его бедра, все тело Джейсона, и без того напряженное от волнения, напряглось еще сильнее. Физиотерапевт немедленно отстранился, плавно и сдержанно, чтобы не напугать Джейсона еще больше, но было слишком поздно, у того уже началась паническая атака. Теперь Брюс выполняет посильные физиотерапевтические упражнения для Джейсона под тщательным наблюдением. — Когда мы возвращаемся домой? — спрашивает Джейсон, пока Брюс осторожно манипулирует его ногой. Это один и тот же вопрос, который он задает почти каждый день с тех пор, как начал лучше осознавать свое окружение и то, как долго он был прикован к постели в больнице. У Брюса никогда не бывает удовлетворительного ответа для него, но это не мешает ему задавать вопросы. — Как только ты поправишься достаточно, чтобы отправиться в путь, — говорит ему Брюс, как делает это каждый раз. — Теперь я достаточно здоров, — жалуется Джейсон знакомым ноющим голосом. — Нет. Это не так. Брюс понимает его разочарование, конечно, понимает. Он хочет, чтобы Джейсон вернулся домой почти так же сильно, как Джейсон хочет быть дома, и вряд ли он лучший пример терпеливого выздоровления. Скучно торчать в постели, особенно без домашнего уюта, поэтому Брюс, Дик и Альфред стараются изо всех сил, но читать и играть в слова не может быть постоянным вариантом для подростка. Сейчас, когда Дику пришлось вернуться к Титанам, стало еще хуже. Как бы Брюс ни старался, ему не даются легко развлечения, которые устраивал Дик. Брюс осознает (в основном) свои недостатки. Эмоциональный блок — один из них, по крайней мере, по словам Дика. Теперь Брюс и Джейсон, как правило, сидят в задумчивом молчании, каждая тема для разговора либо слишком болезненна, либо уже исчерпана. Но последнее, чего Брюс хочет, — это усугублять медленно заживающие травмы Джейсона дальним перелетом через весь мир. Когда в палате остались только они вдвоем, Джейсон с надеждой прошептал, что Супермен может доставить его домой за считанные минуты. Эта идея не в первый раз приходила в голову Брюсу, но внимание СМИ, которое уже привлек Джейсон, затрудняет оправдание того, что люди могут заметить. Кроме того, Брюс признает, что не решается взять на себя ответственность за исцеление Джейсона. Обычно он с радостью доверяет своих сыновей заботе Альфреда (или доктора Лесли в особо тяжелых случаях), но Джейсон был так ранен, и мысль о том, чтобы забрать его из больницы, оставляет во рту странный кислый привкус. К счастью, Джейсон редко настаивает на этом. Но с течением времени он определенно становится все более и более недовольным. Брюс знает, что скоро не сможет успокоить Джейсона, но он также мало что может сделать, когда тому не разрешили перелет. — Херня все это, — ворчит Джейсон, прежде чем прервать себя, поморщившись, когда Брюс вращает его ногой по небольшому кругу. Это та часть терапии, которая нравится Брюсу меньше всего — причинять боль Джейсону, наблюдать, как его лицо искажается от боли, или слышать напряженное шипение, которое обычно сопровождает процедуры. Он знает, что это к лучшему, и Джейсон тоже, но это не мешает инстинктивной, животной части его мозга кричать ему, чтобы он перестал причинять боль своему ребенку, чтобы лицо Джейсона больше никогда не омрачали страдания. — Прости, — бормочет Брюс, хотя и не прекращает упражнение, как бы ему этого ни хотелось. Физиотерапевт, незаметно стоящий у стены в дальнем конце палаты, выходит вперед, чтобы проверить технику Брюса. Джейсон напрягается, когда женщина приближается, хотя тщательно сохраняет нейтральное выражение лица. Он хорошо умеет скрывать страх. Брюс научил его этому. Это не самая приятная мысль. — Очень хорошо, Брюс, — мягко говорит физиотерапевт. — Попробуй еще немного расширить круги. Затем, повернувшись к Джейсону: «Как ты себя чувствуешь, Джейсон? Если будет слишком больно, дай нам знать. Мы не хотим случайно причинить еще больший вред». — Я в порядке, — огрызается Джейсон. Брюс обводит ногу немного шире, и на этот раз Джейсон не вздрагивает, хотя Брюс видит, как глубоко он дышит, выполняя одно из упражнений по снятию боли, которым его научил Бэтмен. Внезапно Брюса поражает образ Джейсона, делающего то же самое на окровавленном бетонном полу. О том, как Джейсон дышал именно так, как учил его Брюс, когда Джокер разрывал его на части — сначала ломом, а потом и после него. О Джейсоне, пытающемся свести к минимуму агонию любым возможным способом. Представлял ли он себе голос Брюса, который направлял его, пока Джокер пытал и насиловал его? Или к тому времени было слишком поздно, чтобы мыслить рационально? Брюсу приходится остановиться и сосредоточиться на собственном дыхании, чтобы его не стошнило. Джейсон наблюдает за ним, его голубые глаза темнеют под нахмуренными бровями, пока Брюс осторожно кладет его ногу на матрас и пытается незаметно опереться о край кровати. — Б? — спрашивает Джейсон мягко, но с ноткой беспокойства. — Все хорошо? Брюс пытается сказать ему, что он в норме, но язык словно приклеился к нёбу. Горло кажется тяжелым и липким, и от этого трудно дышать. — Брюс? — Джейсон спрашивает снова, более настойчиво. И Брюс не может не представить, как Джейсон так же звал его по имени, маленький и перепуганный, умоляющий его о помощи. Как долго он цеплялся за надежду, что Брюс спасет его? От начала до самого горького конца? Или, может быть, он перестал верить, что Брюс придет за ним, в тот момент, когда Джокер прикоснулся к нему? Джейсон не говорил с Брюсом об этом с тех пор, как ему приснился кошмар, вызвавший паническую атаку, и Брюс почти уверен, что он не говорил ни с кем другим. Собственно, неудивительно, что Джейсон предпочел бы притвориться, что этого не произошло. В конце концов, ему шестнадцать, и сколько бы Брюс ни говорил ему, что он ни в чем не виноват, что он не должен стыдиться того, что произошло, он знает, что Джейсон может так не считать. Даже если Брюс начнет разговор, говорить об этом, ворошить воспоминания, вероятно, будет больно, а Джейсон и так уже перенес достаточно боли. По большей части Брюс тоже пытается притвориться, что этого не произошло. Во многих отношениях легче не признавать тот факт, что его сын был изнасилован, и весь тот ужасный багаж и эмоции, которые сопутствуют этому. Брюс проделывает достойную работу, стараясь не думать об этом, отгоняя ужасные образы, которые в любой момент мелькают у него в голове. Но бывают моменты, когда Брюс не может остановиться. Времена, когда он снова и снова прокручивает это в голове — все, что он сделал неправильно, все, что он мог бы сделать по-другому. Времена, когда он не может забыть, как сильно подвел Джейсона. Отец, который даже не может защитить своего сына. Иногда ему снятся кошмары, настолько яркие, что он почти может оказаться там, наблюдая, как Джокер насилует его сына, слыша, как Джейсон зовет Брюса, своего отца. Он бежит, но ноги словно застряли на какой-то невидимой беговой дорожке, никогда не позволяя добежать вовремя. Одному богу известно, какие кошмары снятся Джейсону. Брюсу следует поговорить с ним. Джейсон может притворяться, что этого не было, но Брюс не должен. Однако он не знает, как это сделать. Брюс профан в эмоциональных проблемах, и он не хочет причинять ущерб, который не сможет исправить. Как он может затрагивать столь болезненную тему, как эта? Как он может утешить своего сына, когда ему самому так тяжело? Как он может сопереживать, если понятия не имеет, через что на самом деле проходит его сын? — Папа? Брюс вздрагивает, возвращаясь в настоящее. Теперь на лице Джейсона выражение неподдельной тревоги, а физиотерапевт стоит рядом с Брюсом, с рукой в нескольких дюймах от его ладони, как будто хочет прикоснуться, но боится его реакции. Брюс снова вздрагивает, пытаясь прийти в себя и избавиться от кома в горле. Он сглатывает, борясь с желчью, скопившейся во рту. Это кажется таким эгоистичным — нуждаться в их заботе. — Да? — ему удается, наконец, сорвать слово с языка. Джейсон бросает на него оценивающий взгляд. — Я спросил, все ли с тобой хорошо? Брюс мог бы рассмеяться, если бы ситуация была немного другой. Это то, о чем Брюс спрашивал Джейсона так много раз, что тот, должно быть, уже устал от этого. Странно и не совсем приятно быть получателем вопроса. — Я в порядке, — говорит Брюс, пытаясь придать своему голосу больше бодрости. Он нежно похлопывает Джейсона по ноге, зная о повреждениях под белыми бинтами. — Думаю, на сегодня достаточно. На самом деле это не ему решать, но физиотерапевт просто кивает и начинает суетиться вокруг, собирая свои вещи. Брюс напряженно стоит у кровати Джейсона, чувствуя, что сын пристально смотрит ему в лицо. Он не может заставить себя посмотреть в ответ. Жалкий. Брюс чертовски жалкий. — Ты сегодня очень хорошо поработал, Джейсон, — говорит физиотерапевт в тишине. Брюс молча кивает в знак согласия. На лице Джейсона появляется выражение, которое Брюс не может понять, и он молчит достаточно долго, чтобы Брюс подумал, что он, скорее всего, ничего не скажет в ответ. Терапевт, должно быть, тоже так думает, потому что напоследок улыбается и толкает дверь. А после, как раз перед тем, как женщина исчезает: «Спасибо вам», — говорит Джейсон тихим голосом. Она снова улыбается, и после ее ухода в палате остаются только они вдвоем. Это не должно быть неловко, и все же это так. Брюс ненавидит это. Ненавидит тот факт, что он больше не знает, как разговаривать со своим сыном. — Что происходит? — спрашивает Джейсон, когда молчание становится слишком долгим, чтобы его выносить. — Что это было? Брюс пожимает плечами, чувствуя себя неловко и глупо за чрезмерную реакцию. — О чем ты? Обеспокоенность на лице Джейсона сменяется хмурым выражением. — Значит, тебе можно быть таким, а мне нет? Он прав. Со стороны Брюса нечестно скрывать свои чувства, когда он ожидает, что Джейсон будет откровенен со своими. Но это совсем другое. Брюс — родитель, Джейсон не должен нести бремя осознания того, что Брюс напуган, что ему тяжело, вдобавок ко всему прочему. Вместо ответа Брюс осторожно натягивает простыню обратно на ноги Джейсона, заправляет ее вокруг его груди и разглаживает складки. Джейсон позволяет ему, хотя хмурое выражение по-прежнему остается на его лице. Это то же самое, что делает Альфред, когда он здесь: навязчиво возится с простынями, разглаживает и заправляет, как будто это каким-то образом уменьшит боль Джейсона. Или, может быть, это жест самоуспокоения для Альфреда, способ занять себя, когда он не знает, что делать. Это, безусловно, заставляет Брюса чувствовать себя немного лучше, когда есть чем занять руки. — Мне... не нравится видеть, как тебе больно, — наконец говорит Брюс, когда простыни разглажены в соответствии с его пожеланиями. Это достаточно честно. Он достаточно уязвим. Джейсон фыркает. — Да ладно, Б, я получал травмы сотни раз. В этом нет ничего особенного. Язык Брюса снова прилипает к нёбу. В словах есть что-то отчаянное. Что-то умоляющее. — К тому же, как ты и сказал, больно будет не всегда. Я очень скоро поправлюсь. Брюс говорил не об этом, когда у них был тот разговор, и Джейсон это знает. Он имел в виду не физическую боль. Но Джейсон может переиначить любые его слова в соответствии со своими собственными планами. Что вообще должен сказать Брюс? «Я не имел в виду твои сломанные кости, когда говорил это, Джейсон. Я говорил о твоем изнасиловании.» Это с треском провалилось бы. И кроме того, разве Брюс не должен ждать, когда Джейсон сам придет к нему? Разве это не должен быть выбор Джейсона, хочет ли он говорить об этой конкретной травме или нет? Брюс не хочет загонять его в угол, не хочет делать это только из-за собственных чувств. — Верно, — говорит он с натянутой улыбкой. — Конечно, так и есть. Но это не значит, что мне нравится видеть, как ты тем временем страдаешь. Джейсон бросает на него странный взгляд. В выражении его лица есть что-то скрытное, нечто умоляющее кроется в голосе. — Ну, физиотерапия должна причинять боль. Это означает, что она работает. Мне становится лучше. — Я знаю, — говорит Брюс, потому что это то, что Джейсон хочет услышать.***
— Что случилось с Шейлой? Брюс вздрагивает, отрывая взгляд от книги, которую читал вслух. Джейсону с каждым днем становится лучше — почти настолько, что он может возвращаться домой, — и его рука зажила достаточно, чтобы он мог держать книгу одной рукой и читать сам, даже если другая конечность по-прежнему недостаточно ловка, чтобы переворачивать страницы. Но он все еще любит, когда Брюс читает ему, когда может. На самом деле, немного удивительно, что ему потребовалось так много времени, чтобы спросить. Брюс был готов к этому вопросу давным-давно, но, возможно, признание Шейлы слишком близко к признанию всего остального для Джейсона. — Она жива, — Брюс начинает с этих слов, потому что это самое простое и самое важное, что можно сказать. — Я отвез ее в другую больницу, в то время как Супермен доставил тебя сюда. Джейсон кивает. Брюс осторожно закрывает книгу, лежащую у него на коленях. Он хочет уделить этому моменту все свое внимание. — Сейчас ее выписали, она находится под стражей в полиции. Необратимых повреждений нет. — Ее арестовали? — Ну, против нее выдвинуто несколько довольно серьезных обвинений в хищении. Затем, поскольку он не может сдержаться, Брюс продолжает, — Джейсон, она... рассказала мне, что произошло. Джейсон напрягается. Его лицо искажается чем-то, похожим на оскал. — Да? Она рассказала тебе, как продала меня? — Да, — мягко отвечает Брюс. Шейла снова и снова извинялась за это, рыдая, вцепившись в руку Бэтмена когтистыми пальцами, когда он тащил ее по песку. Это не вызвало у Брюса особого сочувствия. — Мне так жаль, что она это сделала, Джейсон. Ты этого не заслужил. Плечо Джейсона дергается в резком пожатии. — Я... я пытался помочь ей. Она... Я думал, что смогу помочь… Брюсу больно от того, что его сын был таким замечательным, таким добрым, а все, что он получил взамен, было худшим видом предательства. — Ей на хрен не нужна была моя помощь, — говорит Джейсон с горьким смешком. — Она хотела убрать меня с дороги. Хотела, чтобы Джокер избавился от меня. Она просто стояла там, пока он...пока он бил меня ломом. И курила. Гнев горячо разгорается у основания горла Брюса, тошнотворная, удушающая ярость. Как кто-то мог оставаться в стороне, когда ребенок страдал? Их ребенок. Как она могла быть такой черствой? Такой жестокой? Джейсон сглатывает. Колеблется. Как будто ищет нужные слова, а может, просто борется с желанием их произнести. — Когда он... — Джейсон замолкает. Закрывает глаза. Мелкая дрожь пробегает по его коже. Брюсу хочется протянуть руку и прикоснуться к нему, но он не уверен, как отреагирует Джейсон. — Она пыталась остановить его, когда он... когда он начал... раздевать меня. Вот почему он связал ее. Брюсу приходится закрыть глаза от возникающего в воображении образа Джокера, срывающего костюм с его сына. Когда он открывает их снова, Джейсон смотрит прямо на него, его глаза блестят, а взгляд тверд. — Она собиралась позволить ему убить меня, но это было слишком для нее, — он фыркает с уловимым звуком слез. — Что за гребаная шутка? Вопреки всему, Брюс ловит себя на том, что сочувствует Шейле. Он не может себе представить, какой ужас наблюдать, как любого ребенка, не говоря уже о твоем собственном, насилуют у тебя на глазах. Просто знать, что это произошло, достаточно плохо. Просто видеть последствия — худшее, что случалось с Брюсом. Но сочувствия, которое он может выдавить из себя, не так много, учитывая, что именно она отдала Джейсона Джокеру. Джейсон шмыгает носом, и Брюс поддается желанию протянуть руку и нежно погладить сына по щеке. Джейсон утыкается лицом в его ладонь. — Она должна быть моей мамой, — шепчет Джейсон таким тихим голосом, что Брюс едва слышит. Его ресницы трепещут. — Зачем ей это делать? Я пытался ей помочь. — Я не знаю, Джейсон, — беспомощно бормочет Брюс, проводя большим пальцем по щеке сына. — Люди совершают ужасные поступки, когда они в отчаянии. Это не оправдывает содеянное, но ты должен знать, что это не твоя вина, Джейсон. Она решила позволить тебе пострадать, потому что знала, что у нее проблемы, а не потому, что ты сделал что-то плохое. Джейсон снова шмыгает, но ничего не говорит в ответ. Невозможно сказать, верит ли он Брюсу. — Мне очень жаль, приятель.
