Куда подевались все юноши? (отправились на кладбище, все до единого)

Странно находиться одному в поместье. После столь долгого отсутствия Дик чувствует себя незваным гостем в чужом доме, больше нежеланным и ненужным. Длинные, гулкие коридоры, бесконечные пустые комнаты — теперь они кажутся другими. Дик знает, что он здесь один — нет Брюса, работающего в бэт-пещере, нет Альфреда, суетящегося на кухне. В воздухе витает затхлость, которую Альфред обычно никогда бы не допустил, за исключением того, что дворецкий уже несколько недель не возвращался в поместье. Такое ощущение, что весь дом в ожидании. Дик был рад увидеть, что Брюс не сменил замки. Он также был доволен тем, что не поддался своему детскому желанию выбросить ключ в гавань после того, как выбежал из дома, разъяренный и мстительный после ссоры с Брюсом. Дик, конечно, мог бы проникнуть внутрь, но безопасность поместья превосходила даже самое оборудованное убежище Дика, и всегда проще войти через парадную дверь. Может быть, Дику стоит открыть несколько окон? Однако с началом осени воздух становится холодным и влажным, и Дик не уверен, что это в любом случае что-то изменит. Возможно, он мог бы что-нибудь приготовить? К тому моменту, когда прибудут Брюс, Альфред и Джейсон, время будет приближаться к обеду, и запах еды может помочь преодолеть тяжелую затхлость воздуха. Но Дик никогда не умел хорошо готовить, и он не уверен, есть ли в доме вообще какая-нибудь еда, которая все еще съедобна после столь долгого отсутствия. Итак, в конце концов Дик просто расхаживает взад-вперед по вестибюлю с телефоном, намертво приклеенным к руке. Он навязчиво проверяет наличие сообщения каждые десять секунд, как будто мог пропустить уведомление. Странно быть единственным, кто встречает их. Такое ощущение, что должна быть вечеринка, или что-то в этом роде. Но даже Дик знает, что Джейсону бы это не понравилось, да и не похоже, чтобы у парня было много друзей. Это была бы не такая уж большая вечеринка, если бы пришли только Дик и Барбара. Возможно, это к лучшему, что здесь только он. Без лишней суеты. Ничего особенного. Телефон вибрирует. «Приземлились» — на экране вспыхивает сообщение из одного слова, что характерно для Брюса. Дик посылает в ответ эмодзи с поднятым большим пальцем. От аэропорта до дома примерно двадцать минут. Дик чувствует себя настолько беспокойно, что готов на стену лезть. Рядом нет никого, кто мог бы сказать ему, чтобы он перестал маячить вокруг. Он снова проверяет телефон. Прошла едва ли минута. Дик стонет. Ему нужно найти, чем себя занять, иначе он взорвется.

***

Кажется, прошло бесконечно много времени, прежде чем дверь наконец открылась. Дик слышит, как поворачивается дверная ручка, и вскакивает с того места, где он делал стойку на руках у дальней стены. Его сердце бешено колотится в груди, пульс отдается в горле. Такое ощущение, что прошла целая вечность с тех пор, как он в последний раз видел Джейсона. Он знает, что сейчас тому должно быть в сто раз лучше, но он не может избавиться от образа Джейсона на больничной койке, когда его синяки были свежими и темными, а сам он был обмотан таким количеством бинтов, что едва ли походил на человека. Дик не хотел возвращаться к Титанам, но ему пришлось. Как бы сильно он ни хотел остаться с Джейсоном, пока тот не поправится настолько, чтобы уйти, Дик не мог оправдать столь длительный отпуск. Кроме того, у Джейсона были Брюс и Альфред. И в любом случае, они почти не общались до того, как все произошло. Вряд ли Джейсон скучал по нему. Когда он вернулся, его команда буквально засыпала его вопросами. Его не было дольше, чем ожидалось, и он ушел достаточно внезапно, чтобы встревожить их. То, что они хотели знать ответы, не было неожиданностью, но Дику не хотелось думать об этом. Он не хотел объяснять, как сильно Джокер ранил его младшего брата, не хотел признавать, насколько близки они были к тому, чтобы потерять его, насколько безвозвратно пострадал Джейсон. В конце концов он рассказал историю настолько урезанно, насколько мог и, к счастью, они оставили его в покое. Джейсон даже не так уж долго пробыл в больнице, если учесть все обстоятельства. Он быстро поправился. Преимущество молодости, полагает Дик. Тем не менее кажется, что прошли годы. Альфред входит первым и одаривает Дика усталой улыбкой, прежде чем повернуться, чтобы придержать дверь достаточно широко, чтобы Джейсон мог проковылять внутрь. Паренек может нормально передвигаться с помощью костылей, которые помогают снять нагрузку с бедра, но после долгого перелета он, должно быть, устал и чувствует себя некомфортно, даже если они летели на частном самолете. Несмотря на это, Дик видит, насколько Джейсону стало лучше, как только тот входит в вестибюль. Синяки прошли, как и припухлость. Почти все бинты тоже исчезли, хотя его самая поврежденная рука все еще перевязана. При виде Дика у него появляется странное выражение лица, что-то вроде гримасы, похожей на то, что Джейсон начал улыбаться, но затем передумал. — Маленькое Крылышко! — радостно восклицает Дик. — Хорошо, что ты вернулся. Он взъерошивает волосы Джейсона, потому что знает, что это раздражает брата, и потому что хочет почувствовать его, настоящего, под своей рукой. Джейсон возмущенно вскрикивает и уворачивается от пальцев Дика. — Что ты здесь делаешь? — Встречаю тебя, дружище. Как прошел полет? Джейсон пожимает плечами. — Долго, — отвечает он усталым голосом. Дик задается вопросом, спал ли он в самолете, спал ли кто-нибудь из них? Снились ли ему кошмары? Позади Джейсона Брюс только хмыкает. Он тоже выглядит лучше, чем тогда, когда Дик впервые увидел его в больнице, но ненамного. Под его глазами залегли тени, похожие на синяки, на лице появились морщины, которых раньше не было. — Ну, теперь ты здесь, — произносит Дик. — Дом, милый дом. Я ничего не приготовил на ужин, так что, может быть, мы воспользуемся доставкой или… — Чили-доги, — говорит Джейсон, прежде чем Дик успевает закончить фразу. Дик смеется. Краем глаза он видит, как Альфред преувеличенно морщится, но выражение лица дворецкого ласковое. — Но сначала я хочу принять душ. — Эй, — говорит Брюс, беря Джейсона за локоть, — давай я помогу тебе. На мгновение кажется, что Джейсон собирается отвергнуть предложение, отпихнуть Брюса и самостоятельно направиться в ванную. Затем он заметно смягчается, немного опираясь своим весом на направляющую руку Брюса. Таким образом Альфред и Дик остаются одни в вестибюле. Тишина не кажется неловкой, как и всегда рядом с дворецким, но Дик не в настроении для созерцания. Даже эта мирная тишина кажется теперь тяжелой и неправильной. — Было плохо? — спрашивает он, когда больше не может выносить молчание. Альфред слегка выпрямляется. Дик не замечал сутулости в его плечах, но теперь, присмотревшись, он видит, насколько старше кажется Альфред. Более морщинистым. Более седым. — Могло быть и хуже, мастер Дик. С бедром дела обстоят лучше, чем ожидалось. — Это хорошо, — говорит Дик. — Кажется, ему намного лучше. Альфред мягко улыбается. — Действительно, так и есть. А теперь, я думаю, нам нужно раздобыть чили-доги, если мы не хотим, чтобы мастер Джейсон умер с голоду.

***

Джейсон ест чили-доги как изголодавшийся человек. На самом деле, это немного отвратительно, учитывая то количество соуса, которое он умудряется размазать по лицу, и стекающего с пальцев, но Дик полагает, что трудно есть чили-доги изящно, тем более одной рукой. Никто не говорит ему, чтобы он ел аккуратнее. На самом деле никто вообще не говорит. В столовой царит тишина, если не считать влажных звуков жевания и иногда довольного мычания Джейсона. Дик в основном ковыряется в еде, ему интереснее наблюдать за удовольствием на лице Джейсона. Альфред ест свой чили-дог ножом и вилкой, и Джейсону это кажется настолько забавным, что он чуть не давится. Тревога на лице Брюса, когда он хлопает Джейсона по спине, значительно менее забавна. — Я в порядке, — рычит Джейсон, смахивая руку Брюса. Он делает еще один большой глоток, словно в доказательство своей правоты, и его следующие слова сопровождаются брызгами влажных крошек. — Перестань быть такой неженкой из-за пустяков. Выражение лица Брюса разрывается между болью и изумлением. Он опускает руку обратно на колени, но не отстраняется, раздраженно наблюдая за Джейсоном. Парень бросает на него взгляд, но, похоже, это его не убеждает. — Серьезно, Б, я пока не собираюсь на тот свет. — Я знаю, — говорит Брюс, все еще не отодвигаясь. — Ешь помедленнее, пожалуйста. Все это до боли знакомо. Грудь Дика ноет, болезненная тоска сжимает горло. Жизнь с Титанами удивительна во многих смыслах, они для него как семья, но он не будет отрицать, что скучает по этому. В своей команде он почти всегда главный, тот, кто присматривает за всеми и обеспечивает их безопасность. И во многом ему это нравится. Он доволен независимостью, когда он сам заботится о себе. Ему нравится, что его команда доверяет ему и равняется на него. Но он не будет отрицать, что иногда ему не хватает заботы. Он скучает по Альфреду, готовящему для него, и Брюсу, беспокоящемуся о нем. Да, беспокойство Брюса душит, но он не всегда был таким властным. Было время, когда они хорошо подходили друг другу. Дик скучает по этому. Он проглатывает толстый кусок чили-дога. Джейсона ему тоже не хватает. Они не совсем такие братья, которыми Дик хотел бы их представлять. — Я все, — в конце концов говорит Джейсон, умудрившись расправиться с пятью чили-догами и наполовину с шестым. Дик впечатлен. — Думаю, если я съем еще кусочек, мои ребра снова треснут на части. На лице Брюса появляется знакомое выражение боли, когда Джейсон отодвигает свою тарелку и со стоном откидывается назад на стуле. Дику хочется смеяться, но в то же время хочется плакать. Это такое небрежное замечание, и Дик привык к такому — к нормализации травм, к шуткам, чтобы снять с плеч часть огромного бремени, связанного с их образом жизни. Но все равно это неприятно — слышать, как Джейсон говорит об этом так, словно это очередной случай во время патруля. — Правда? — и каким-то образом Дику удается сохранить свой голос непринужденным, несмотря на то, что его горло кажется почти пережатым. — Ты приберег все это на потом, Маленькое Крылышко? Он протягивает ладонь, чтобы провести по щеке Джейсона, но тот, нахмурившись, отворачивается от него, вытирая рукой остатки соуса. Он выглядит таким юным, еда размазана по его лицу, в глазах усталость. У Дика сжимается сердце. — Отвали, Дик, — ворчит он, но словам не хватает эмоций. Вся оставшаяся энергия, кажется, покинула его. Джейсон безвольно откидывается на спинку стула. — Думаю, пора спать, мастер Джейсон, — говорит Альфред, словно читая мысли Дика. Джейсон бурчит, но отодвигает стул назад и неуверенно встает. Брюс поднимается вместе с ним, его рука наготове, словно он боится, что Джейсон может упасть. — И не забудь сначала умыться. — Да, да, — бормочет Джейсон, однако с мягкостью в голосе.

***

Джейсон мочится в постель в первую ночь после возвращения в поместье. Дик бы даже не узнал, если бы его старая комната не была прямо напротив комнаты Джейсона, и он не мог заснуть. Слишком странно возвращаться в свою старую кровать, в свою старую комнату, в свой старый дом. Он с болью осознает, что это больше не его. Что ему здесь не место. И он все еще полон буйной энергии, из-за которой трудно лежать спокойно и еще труднее заснуть. Поэтому он слышит тихий стук открывающейся двери Джейсона и шарканье неустойчивых ног. Сначала Дик думает просто остаться на месте. Неудивительно, что Джейсон не спит — его режим сна никогда не был нормальным, а пребывание в больнице почти наверняка нарушило любой ритм, который у него был. Дик предвидит ночные кошмары. Он уверен, что они были у Джейсона еще до того, как все произошло. Конечно, они будут сниться и сейчас. Вероятно, Джейсон найдет Брюса или Альфреда или пойдет делать то, что он делает плохими ночами, и Дик ему не понадобится. Дика никогда раньше не было рядом, чтобы утешить его. Вот только... шарканье прекращается. Раздается глухой удар чего-то о стену и шуршание ткани. Затем Джейсон ругается, тихо, но эмоционально. В словах слышатся слезы. Дику становится больно за брата. Он не может оставаться на месте после этого, не тогда, когда Джейсон звучит так расстроенно. Поэтому он скатывается с кровати и шлепает по полу, чтобы приоткрыть дверь и выглянуть наружу. Джейсон прислонился к стене возле своей комнаты, ссутулившись, как будто у него нет сил держаться прямо. Дверь комнаты все еще открыта. Что-то темное и бесформенное свисает с одной руки, волочась за ним. В темноте Дик не может понять, что это такое. Лицо Джейсона он тоже не видит. Когда он выходит в коридор, голова Джейсона поднимается, как у испуганного кролика, и Дик получает возможность получше рассмотреть его лицо, раскрасневшееся и мокрое, с широко раскрытыми глазами, блестящими в тусклом свете. Сильная вонь аммиака поражает Дика в тот момент, когда он подходит ближе, и комковатая масса превращается во что-то подозрительно похожее на простынь, перекиданную через руку Джейсона и усеивающая пол между ним и его комнатой. Оу... Не нужно быть гением, чтобы понять, что произошло. Дик и раньше мочился в постель, когда был совсем маленьким, и, что более постыдно, после смерти родителей, когда он переехал к Брюсу и все вокруг было новым и пугающим. Он помнит стыд тех мгновений, когда просыпался от влажного тепла и того же запаха, который сейчас одолевает его. Помнит, как украдкой разбирал свою постель, выносил спутанные вещи в коридор, а затем, будучи мало знакомым с домом (и с прачечной), понятия не имел, что с ними делать и где найти свежие. Помнит, как плакал в коридоре, пока Брюс не нашел его. Помнит свой стыд, потому что в восемь лет он знал, что слишком взрослый для такого. Джейсону шестнадцать. Но Джейсон также пережил травму, с которой большинство шестнадцатилетних никогда не столкнется. — Эй, — мягко говорит Дик. — Отвали, — рявкает Джейсон в ответ. Он пытается заслонить простыни своим телом, но они разбросаны по полу, и, кроме того, его пижамные штаны тоже мокрые, темные от мочи. — Проваливай. — Хорошо. Я вернусь в постель, если хочешь, но, похоже, тебе не помешает помощь. Джейсон хмурится. Его щеки так раскраснелись, что практически пылают. Дик почти чувствует исходящий от него жар. — Я не маленький ребенок. Я не... я могу справиться сам. — Я не говорил, что ты не можешь. Джейсон пристально смотрит. Дик видит, как он борется с собой — со смущением оттого, что нуждается в помощи, и противоречивым желанием, чтобы кто-нибудь взял проблему из его рук, успокоил его и исправил ситуацию. — Послушай, — говорит Дик, пытаясь хоть как-то облегчить положение, — тебе не нужно этого стесняться. Я понимаю. — Ты? — Джейсон огрызается, его слова сочатся ядом. — Почему-то я так не думаю. Дик морщится. Это справедливо. По правде говоря, он не понимает, не совсем. И надеется, что никогда не поймет. Но он понимает, какого это — бояться. Понимает, каково это, когда тебе больно, когда страшно и ты не уверен, сможешь ли ты когда-нибудь снова стать собой. — Раньше я мочился в постель, — говорит Дик, — когда только переехал жить к Брюсу. Румянец на щеках Джейсона становится почти яростно-красным. — Я этого не делал, — говорит он, хотя доказательства этого ясны как божий день. — Хорошо, — легко соглашается Дик. Но он все равно делает шаг вперед, чтобы начать собирать простыни. Джейсон вздрагивает от движения, и да, это причиняет боль, потому что последнее, чего Дик хочет, это чтобы его младший брат боялся его. Но он понимает, что Джейсон сейчас чувствует себя уязвимым, поэтому игнорирует это. Если привлекать к этому внимание, Джейсон будет чувствовать себя только хуже. Джейсон не протестует, когда Дик сворачивает простыни. Запах аммиака сильнее, чем когда-либо, поскольку источник так близко, но Дик не обращает на это внимание. — Почему бы тебе не пойти переодеться? Я разберусь с этим, а ты можешь просто принести мне пижаму, когда закончишь. Джейсон колеблется. Он прикусывает губу, беспокоя маленький шрам в том месте, где она рассеклась. На мгновение Дик уверен, что сейчас ему снова скажут отвалить. — Не говори Альфреду, — шепчет Джейсон. Пауза. — Или Брюсу. Сердце Дика сжимается. Как будто Брюс или Альфред осудили бы его за это. Как будто они сочли бы это чем-то иным, кроме как удручающе печальным. — Не скажу, — отвечает Дик, потому что он не расскажет, если Джейсон не хочет, и важно, чтобы Джейсон знал это. — Но тебе нечего стыдиться. Джейсон усмехается, в звуке улавливаются слезы. — Я намочил постель, Дик. Гребаные младенцы мочатся в постель. Старушки мочатся в постель. Я... мне должно быть чертовски стыдно. Тогда Джейсон начинает плакать по-настоящему, так тихо, что Дик не думает, что заметил бы, если бы не стоял прямо рядом с ним. И он не может просто оставаться на месте и ничего не делать. Поэтому он сбрасывает простыни и, рискуя, потому что с Джейсоном все кажется рискованным, нежно заключает мальчика в объятия. Джейсон легко поддается, и это, возможно, самое удивительное в сегодняшнем вечере. — Эй, — успокаивает он. — Все в порядке. Он немного наклоняется, чтобы прижать подбородок к голове Джейсона. Тот всегда был маленьким, и даже несмотря на то, что Альфред откармливал его, он так и не достиг нормы для своего возраста. От этой мысли Дику становится не по себе, потому что Джейсон так похож на ребенка, которым он и является, а Джокер все равно изнасиловал его, смотрел на него и видел кого-то, подходящего для таких действий. — Тебе нечего стыдиться, Джей. Клянусь. Затем Джейсон немного отстраняется, не разрывая объятий Дика, но отклоняясь назад настолько, чтобы поднять к нему лицо. И Дик не совсем уверен, чего он ожидает от Джейсона в этот момент. Может быть, что тот нахмурится, глядя на него, или снова уткнется лицом ему в шею, или полностью отстранится, но это определенно не то, что Джейсон делает на самом деле. Потому что Джейсон немного наклоняется и прижимает их рты друг к другу. Долгое мгновение, слишком долгое, Дик просто стоит там, застыв. Губы Джейсона прижаты к его губам, его горячее дыхание касается лица. Руки Дика все еще обнимают его за спину. Джейсон цепляется в его рубашку, и Дик чувствует, как его руки дрожат сквозь тонкий материал, чувствует, как Джейсон прижимается к нему, чувствует исходящее от него к груди тепло, и Дик должен отстраниться, но он не может разжать руки. Кажется, что мозг превратился в кашу в голове. Затем Джейсон наклоняет голову, его губы двигаются, словно он пытается углубить поцелуй, Дик ощущает соленый вкус. Он отдергивается так быстро, что кружится голова. Джейсон смотрит на него с ошеломленным выражением лица. Его рот все еще немного приоткрыт, и Дик все еще достаточно близко, чтобы чувствовать его дыхание. Затем глаза Джейсона, кажется, проясняются, и все его лицо сморщивается, как мокрая папиросная бумага. — Прости, — выдыхает он. Слово произносится с запинкой, отчего Дик думает, что он вот-вот потеряет остатки самообладания. — Прости, я... я не хотел... я... Дик разрывается между желанием отстраниться или снова заключить Джейсона в объятия. Да, поцелуй был неуместным, неловким и... неприятным, но Дик понимает, почему Джейсон сделал это. Почему он может быть сбит с толку. Почему он может хотеть близости, которая не будет пугающей, болезненной и насильственной. В конце концов, Дик не может удержаться от того, чтобы сжать Джейсона чуть крепче, потому что он всегда использовал прикосновения как утешение, и Джейсон все еще не оттолкнул его. — Все хорошо, Джей. Тебе не за что просить прощения. Я не сержусь. — Клянусь, Дик, я не хотел. — Я знаю. — Дик не может удержаться от следующих слов. — Послушай, Джей, я знаю, что произошло. Тогда Джейсон действительно отстраняется. Дик опускает руки по бокам. Конечности внезапно кажутся необычайно тяжелыми, бескостными и резиновыми. Джейсон пристально смотрит на него, его глаза слишком яркие, сверкающие в темноте. — Нет, не знаешь. Дику следует остановиться. Он должен позволить Джейсону сохранить это. Рассказав ему, он вряд ли поможет кому-то из них почувствовать себя лучше — Джейсон возненавидит его за это, Дик знает, и это будет оправдано. Но слова все равно застревают у него в горле, скапливаются, чтобы обличить его. — Да, я знаю. Я знаю, что Джокер изнасиловал тебя. Слово кажется слишком громким в относительной тишине коридора, слишком резким. Джейсон вздрагивает, и Дик задается вопросом, впервые ли кто-то сказал ему его. Они с Брюсом говорили об этом? Или они обходили проблему стороной, как это всегда делает Брюс? Правильно ли было со стороны Дика ставить его перед фактом? Или ему следовало позволить Джейсону продолжать притворяться, что этого не было? Дик не знает, как правильно поступить. Он не знает, как не облажаться. — Заткнись, — рявкает Джейсон. — Он этого не делал. Ты не понимаешь, о чем, черт возьми, говоришь. — Это совершенно нормальная реакция, Джейсон. Нередко пережившие сексуальное насилие… — Заткнись! Дик замолкает. Грудь Джейсона тяжело вздымается, его лицо красное и мокрое. Он больше не смотрит на Дика, вместо этого уставившись на простыни, которые тот сбросил на пол. Может быть, Дику не следовало ничего говорить. Может быть, ему не следовало давить. Что он вообще понимает? Все, что он делает, — это излагает те же факты, которые уже известны самому Джейсону, те, которые они оба узнали, когда Брюс учил их, как обращаться с жертвами. На улицах это кажется таким простым. Скажи это, сделай то, успокой их, пока не придет кто-нибудь другой, кто займется проблемой. Обычно Дику не нужно беспокоиться о том, что он больше не увидит выживших. Ему не нужно думать о том, действительно ли его слова чего-то стоят. Помогает ли он на самом деле или нет. Со своим младшим братом Дик болезненно осознает, что есть сотня вещей, которые он может сказать неправильно. С Джейсоном Дик понимает, как мало он может реально помочь. — Неужели… — Джейсон сглатывает, прочищая горло. — Это Б сказал тебе? Что меня… — Нет, — и теперь настала очередь Дика покраснеть от смущения. То, что он сделал, было ужасным вторжением в частную жизнь. Он не думает, что Джейсон это оценит. — Брюс мне ничего не говорил. Я посмотрел твою медицинскую карту. В ней упоминались свидетельства... свидетельства сексуального насилия. Когда Джейсон ничего не говорит, Дик продолжает: — Я не должен был этого делать. Прости. Он видит, как напрягается Джейсон. Видит удар до того, как тот его наносит, о чем сигнализирует движение его плеча, напряжение шеи. Может быть, Дику следует позволить ударить себя (он, вероятно, заслужил это), но вместо этого он ловит кулак Джейсона. Тот немедленно пытается отдернуть руку, его лицо искажается от ярости, но Дик просто использует захват, чтобы снова притянуть парня к себе. — Отвали от меня на хрен, — кричит Джейсон, вырываясь из объятий Дика. — Ты мудак! Ты блять прав, ты не должен был этого делать. Не прикасайся ко мне! Это далеко от того, что было всего несколько минут назад, когда Джейсон соединил их губы с солеными слезами. — Я знаю, — говорит Дик, потому что не знает, что еще сказать, понятия не имеет, как сделать все правильно. И он должен отпустить Джейсона, но боится, что если это сделает, тот ускользнет от него, снова отдалится, и Дик не сможет вновь достучаться до него. — Прости. Мне чертовски жаль, Джейсон. Джейсон всхлипывает, и Дик чувствует во рту медный, кисловатый привкус. — Прекрати, — всхлипывает Джейсон, но больше не отстраняется, позволяя Дику прижать себя ближе, и опускает голову на его плечо. — Просто остановись. Я не хочу этого слышать. — Тебе не нужно притворяться, что этого не было, — бормочет Дик, игнорируя его. — Тебе не обязательно держать все это в себе. Мне жаль, что я узнал об этом таким образом, но я не жалею, что знаю. Тебе не нужно стыдиться. Джейсон издает странный звук у шеи Дика, что-то тихое и сдавленное. Дик сглатывает, чувствуя сухость во рту. — Тебя изнасиловали, Джейсон. Тебе позволено реагировать на это. Ты можешь быть напуган, зол и растерян. Тебе разрешено видеть кошмары, мочиться в постель и психовать. — Мне не нужно твое разрешение, — ворчит Джейсон. Дик смеется и удивляется, что звук получается влажным. Теперь, когда он заметил это, он чувствует ком в горле. — Я знаю, — произносит он, нежно проводя рукой вверх-вниз по спине брата. — Но все еще думаю, что ты должен это услышать. Джейсон шмыгает носом. — Без разницы. — Как скажешь, — произносит Дик с улыбкой. Затем он отстраняется, наклоняясь, чтобы снова поднять простыни. — Давай-ка разберемся с этим. Иди переоденься, а я пока займусь стиркой. Джейсон проводит рукой по лицу. — Я знаю, что мне не нужно стыдиться или что-то в этом роде, но если ты кому-нибудь расскажешь, я убью тебя. Дику удается удержаться от того, чтобы взъерошить волосы Джейсона, только потому, что у него заняты руки. — Я знаю.