По разные стороны

«Война — это не страшно. Страшно пережить войну.» ?

      После похорон прошло уже несколько дней. И начиная с этого момента, Мартин проводит всё своё свободное время здесь. Возвращаться домой смысла нет. Больше нет. Теперь его никто не ждёт. Больше он никогда не услышит эту особенную ласковую форму своего имени. Больше он никогда не ощутит радость от возвращения домой. Больше он никогда не ощутит тёплые отцовские объятья. Больше он никогда не будет таким, каким был прежде.              Теперь ему не за что бороться.              По щекам снова скатываются слёзы, кулаки сжимаются, а дыхание становится неровным, едва ли достаточным, чтобы не задохнуться. Горе и злость перемешались. От агрессии и желания отомстить хотелось крушить всё подряд, даже если это никак не поможет почувствовать себя легче. В груди повисло это склизкое чувство тревоги и беспокойства, не унимающиеся ни на минуту. От новообретённой пустоты хотелось взвыть, обнять холодную могилу, лишь бы унять бушующие мысли в голове хотя бы на секунду.              Вальян от злости ударяет сырую землю рядом с могилами, борясь с позывом сорвать все посаженные им самим же цветы из-за гнусного порыва. Он совсем не хочет тревожить покой погибших. Погибшего отца, с чьей смертью он всё ещё не может смириться. Погибшей матери, тело которой даже в этой могиле не лежит. Он сожрал её сам.              Мартин всхлипывает и касается пальцами скользкий от идущего дождя камень. До сих пор кажется невозможным осознать, что отныне ему придётся приходить на кладбище, чтобы увидеть уже обоих своих родителей, лежащих под землёй рядом друг с другом.       Вальян встаёт с колен и не обращает внимание на грязные штаны, начиная расхаживать туда-сюда. Он касается грудной клетки, старается сосредоточиться на быстро бьющемся сердце. В последнее время из-за затяжных рыданий у него начинаются истерики, сопровождаемые неконтролируемым поведением и болью, которая никогда не сможет сравниться с физической. Тогда-то он и понял, что эмоциональное состояние взаправду очень важно и может повлиять даже на здоровье тела, как бы он ни старался закрывать на это глаза.              Мартин оглядывается по сторонам в попытке найти отвлечение, сосредоточиться на чём-то помимо съедающего его изнутри чувства потери. Но что он может увидеть на кладбище, если не смерть, которая и так следует за ним по пятам?              С одной стороны, Вальян хочет почувствовать облегчение, помочь себе самому почувствовать себя лучше, забыться хотя бы на минуту. Однако, с другой стороны, он знает, что заслужил это. Вот что ощущала родня каждого человека, который погиб от его руки. У него не было права забыть об этом. До конца своей жизни он должен мучиться от горя и скорби им же убитых.              Мартин снова тянется к карманам пальто, доставая оттуда зажигалку и сигареты. Это единственное, что спасало его в последние годы, что давало расслабиться хотя бы для возможности оставаться дееспособным. Однако чем больше он этим пользуется, тем меньше испытывает эффект.              Бесполезно.              Бесполезно пытаться спасти себя, если ментально он уже давно похоронен с родителями. Бесполезно жить, когда не осталось совсем ничего и никого. Бесполезно, когда все, кого он любил, причинили боль, от которой невозможно сбежать.              Вальян снова злиться… на самого себя — насколько он стал беспомощным и слабым; на всех марлийцев вокруг — они требуют от него немедленного возвращения в строй после совершившейся трагедии и его личной потери; на проклятых островных элдийцев — они исполнили жестокий приказ, убивали невиновных гражданских, выступали за сторону жестокости и грубой силы; на Эрена — он напал на его дом, уничтожил всё, что было ему дорого, безжалостно и бессердечно; на Армина — он предал, вонзил нож в спину, поддержал своего друга в очередной раз, даже если тот был неправ, опять обманул, посодействовал зверскому плану Йегера; на Пик — она до сих пор игнорирует отсутствие чувств с его стороны, пытается ему помочь, не даёт уйти в омут печали окончательно.              Все вокруг него, включая его самого, были монстрами — ожившими детскими кошмарами, до жути жестокими и страшными людьми, в чьих сердцах не осталось ни капли жалости и сострадания к живым существам. Все были убийцами, палачами и мучениками.              Мартин бросает на сырую от дождливых капель землю зажигалку и сигареты и начинает топтать их, даже если знает, что через час снова купит уничтоженные вещи и не бросит вредную привычку. В получившейся смеси из осколков, остатках сигарет и грязи он видел собственную родину — разбитую, уничтоженную и похороненную, превратившуюся в руины.              И разве это было правильно?              Разве правильно было воевать, если потери всегда есть с обеих сторон? Разве правильно было становиться жестокими животными, превращая чужие и собственные дома в пепел, стирая целые города, их жителей и историю с лица земли? Разве правильно было убивать других людей лишь из-за взглядов и этнической принадлежности, из-за каких-то глупых разногласий? Разве правильно было рушить и лишать жизни невиновных?              А поступал ли когда-то сам Вальян правильно? Вряд ли. Значит, и не ему, убийце и воину, судить о правильности. У него нет права быть чем-то большим, чем живым оружием. Он воин, а единственная обязанность воина — защита Родины.              Но он провалился.       

***

             Очередная ночь и очередной сон. Опять он.              Мартин оглядывается по сторонам, наблюдает незнакомую обстановку. Вокруг такие же ничего не понимающие и паникующие люди. И среди них отчётливо выделяются эти светлые волосы и голубые глаза, более уверенная и прямая осанка, а также взаимное узнавание. Опять он.              Вальян смотрит, как все присутствующие ринулись в лабиринт, чтобы спрятаться от водящего. Видимо, это снова игра насмерть. Он тоже решил попробовать пробраться вглубь запутанных путей, ведущих в неизвестном направлении.              Мартин находит место, выглядящее достаточно укромным и незаметным, и решает остановиться здесь. Почему просто не идёт дальше и не ищет выход? Неизвестно. Он усаживается на холодный пол и слышит шаги. Тихие и неторопливые, осторожные.              Опять он. Опять оказывается рядом.              — Прости меня, — Арлерт шепчет и присаживается рядом, но сохраняет небольшое расстояние между ними. — Я не хотел так поступать. Всё-таки я хочу быть с тобой. Сможешь принять меня обратно после всего этого?              — Ты издеваешься? Из-за твоих друзей, и тебя в том числе, погиб мой отец, разрушен мой дом. Ты предал и бросил меня, оставил меня одного в момент, когда я нуждался в тебе, как никогда раньше, — Вальян отвечает, выглядя недовольным и возмущённым, но при этом старается не повышать голос.              Армин замолкает. Он прекрасно понимает свои ошибки, поэтому единственное, что он может сделать — умоляюще смотреть на Мартина, который действительно имеет право злиться. Однако он тоже хочет быть понятым, хочет быть с ним, несмотря на прошлые ошибки.              — Я ждал тебя. Я так долго любил тебя, не мог перестать надеяться, что мы всё же сможем быть вместе, но ты разрушил всё своим возвращением. Почему ты опять выбрал его, а не меня? Он же просто твой друг, а я… не знаю, я думал, я для тебя особенный. Я думал, что ты выберешь меня, а не… впрочем, это уже неважно.              Вальян продолжает тихо бубнить, вглядываясь в реакции Арлерта. Разве можно такое простить? Простить предательство? Простить человека, который оставил его совсем одного? Простить человека, ушедшего от него без оглядки?              Вот только стоит Мартину услышать быстрые шаги, направляющиеся в их сторону, он сразу же поднимается на ноги и хватает Армина за руку, чтобы найти выход. Опять с ним. И почему он просто не может бросить его? Оставить его одного? Дать почувствовать то же, что чувствовал он сам в тот проклятый день?              К его собственному удивлению, прямо на стене лабиринта оказывается окно. Вальян спешно открывает его, помогает вылезти Арлерту, а потом повторяет эти же действия.              Теперь вокруг них олицетворение слова «свобода»: поляна, полная душистых цветов, а за ней лес, но совсем не зловещий, а вызывающий доверие. Он совсем не похож на тот, в котором Мартин убил отряд Леви и в котором чуть не убили его самого.              — И ты всё равно спас меня…              …Вальян резко просыпается и вздрагивает, цепляется пальцами за ткань на теле Пик. Он отстраняется и усаживается на кровати, сжимает в кулак постель в попытке прийти в себя и успокоиться. Воздуха опять не хватает. Он трогает горло, пытается сделать глубокий вдох, но спазм в гортани лишь усиливается.              Фингер, чутко спящая рядом, открывает один глаз. Она не встаёт за ним, а остаётся в том же положении. Он никогда не говорит о своих проблемах, скрывает их до последнего, пока она не поймает с поличным и не придумает решение. Вернее, не решение, а временное обезболивающее. Опухоль не вылечишь одними подавителями, её надо вырезать изнутри.              Мартин вскакивает с кровати и несётся к окну, открывает его нараспашку и чувствует, как прохладный воздух щиплет кожу, вызывает мурашки. Однако даже это не помогает. Он беспомощно царапает шею, пытается подавить кашель и не задохнуться. Перед глазами плывёт, а взгляд не может ни на чём сфокусироваться.              — Март… — Пик оказывается рядом и трогает его плечо, разворачивает лицом к себе и начинает давать инструкцию. — Послушай меня. Я с тобой. Ты слышишь? Мартин, сосредоточься на мне, на моём сердцебиении.              Вальян качает головой, чтобы показать, что он не может этого сделать. Не может слушать и слышать, не может сосредоточиться ни на чём, кроме своего нескончаемого горя. Он хватает Фингер за руку и дрожащими пальцами нащупывает её пульс, такой медленный и спокойный, по сравнению с его бешеным сердцебиением. Вторая рука сжимает подоконник, лишь бы было за что схватиться в этом непостоянном мире.              — Дыши со мной. Давай, родной. Вдох, — Пик мягко командует, совершая обычно помогающие дыхательные упражнения вместе с ним, — задержи дыхание немного. Да, всё, выдыхай. И снова.              Мартин повторяет за ней, пытается игнорировать это щекочущее ощущение в гортани, будто его горло раздирают чужие руки. Постепенно дыхание нормализуется, Фингер приносит ему прохладной воды и просит сосредоточиться на телесных ощущениях, на сжимании и разжимании пальцев.              С каждым разом успокаиваться становится всё сложнее и сложнее. Он постепенно теряет грань между своими снами, мыслями и реальностью. Отдохнуть совсем не получается, даже ночью его постоянно мучают кошмары и образы прошлого.              — Я их ненавижу всех, — Вальян бубнит и сжимает пальцы в кулак, тратя всю силу воли, чтобы разжать их, — я им всем отомщу. Каждому. Особенно этому уроду. Они все меня предали. Предали предателя. Это всё равно нечестно. Несправедливо. Папа этого не заслуживал. Я заслужил, но не он…              Мартин вскакивает с кровати, на которую его усадила Пик, дабы он не потерял равновесие из-за малого количества воздуха после панической атаки. Он ударяет кулаком в стену, но второго удара не следует, поэтому он просто упирает на неё, ведь последние силы тратит на сдерживание. Не хочет пугать ни в чём невиновную Фингер.       — За что? Зачем они всё это сделали? Чтобы отомстить? Чтобы заставить всех нас страдать? Островные твари. Даже он… Он предал меня. Не дал мне добить этого паршивца Йегера. Он же прекрасно всё знал, но всё равно это сделал. Я его ненавижу. Ненавижу их всех. Они ответят за то, что напали на мой дом и убили папу. Я им всем отомщу.              Вальян продолжает бормотать, дыхание опять сбивается из-за сдерживаемых эмоций. Но он не прекращает держать это всё в себе, чтобы в будущем выплеснуть на врагов всю свою ярость. Всю боль.              Всё тело дрожало, но он отказывается это признавать и обращать должное внимание на такое проявление слабости. С громким выдохом он отталкивается от стены, протирает ещё сонные глаза ладонями и опять подходит к окну.              Тишина.              Пик молча слушает его, даёт выговориться и повернуться спиной после такого позорного взрыва. Она лишь наблюдает, чтобы тому окончательно не поплохело, и приглаживает складки на постели. Если бы это только чем-то помогло. Если бы внешняя стерильность могла очистить внутреннюю грязь.              — Как думаешь, мама любила меня? Почему она заставила меня быть воином? Почему не дала мне выбора? Разве это материнская любовь? Недавно я видел её воспоминания… папа был ещё молодой, радовался, что у них будет ребёнок, а она психовала, что не сможет воевать, но он говорил, что всё будет хорошо. Я видел себя её глазами… может, она меня ненавидела? Поэтому выбрала мне такую судьбу.              Уже более спокойный голос Мартина прервал безмолвие. Тон остался таким же тихим, но стал более дрожащим, как будто каждое слово выходило из уст воина с титаническим усилием.              — Ну, я тоже её ненавижу. За то, что сделала из меня… это. Только ты со мной осталась, все остальные чёртовы предатели и мертвецы. Спасибо. Без тебя я бы сошёл с ума. Я… я тебя люблю, Пик.              Фингер беззвучно подходит и обнимает Вальяна сзади, кладёт голову на его спину и чувствует дрожь его тела. Она ничего не говорит, лишь сжимает его чуть крепче. С улицы доносятся звуки мимо проходящих людей, в такое позднее время почему-то бодрствующих, далёкое чириканье птиц, постепенно просыпающихся, и тишины, пугающей своей пустотой.       

***

             Мартин держит в руке стопку писем — лишь малую часть из всех тех, что он написал за эти четыре года. И все из них были предателю. Именно поэтому он решил от них избавиться, будто это нечто постыдное и оскверняющее лишь одним своим существованием. Будто это самый грязный его секрет.              Ещё темно. Море сегодня абсолютно спокойно и небольшими волнами ударяется о песок. Воздух солёный и свежий. Можно вдохнуть полной грудью и наконец-то суметь действительно дышать, а не имитировать человеческую жизнь. Лёгкий ветер колышет волосы, перебирает родные тёмные кудрявые пряди и выделяет эту чужую светлую прямую прядь. Она всегда выделялась и мешала. Теперь ещё и стала символом предательницы.              Вальян стоит перед морем. Перед тем самым морем. На том самом месте, в котором он спас его от самоубийства, дал последнюю кроху надежды и снова исчез. Эта надежда недавно была растоптана. Не зря предатель просил прощения. Прекрасно знал, что делает. И всё равно сделал. Они все такие.              Мартин берёт одно письмо из стопки и пытается унять это чёртово чувство. Ощущение, будто бы теперь он предаёт его снова, их общую память, самого себя. Эти бумаги стали его мемуарами. В них он описывал все свои чувства, все события вокруг и обращался к тому, кого должен был забыть.              Он действительно пытается заставить себя сделать это.              Вальян подходит поближе и держит письмо прямо над водой. Никак не может решиться отпустить. Словно, если отпустит, если море сотрёт все эти записи и унесёт их далеко, он окончательно сойдёт с ума. Эти четыре года перестанут существовать. Он совсем ничего не вспомнит из того, как жил, вернувшись домой.              Мартин вспоминает выражение лица, с которым предатель смотрел на него, когда говорил ложь про его возлюбленную. Когда тот нагло лгал и предавал. Наверняка, с таким же лицом он и создавал весь этот злобный план, зная все слабые места оппонента. В этот момент они официально стали врагами.              И это злит.              Злит, что Армин сознательно пошёл на предательство, сделал это таким же образом, как тогда, когда они были ещё подростками. Злит, что Арлерт опять выбрал этого проклятого Эрена, а не его. Злит, что Армин знал о последствиях, но всё равно сделал это. Злит, что Арлерт вообще посмел просить прощения.              Вальян бросает в воду письмо и наблюдает, как оно удерживается на плаву и постепенно намокает. Чернила размываются, бумага разбухает и становится невероятно хрупкой. Течение обязательно разорвёт её, скроет весь его позор и собственное предательство. Письмо из самой ценной вещи превратится в кораблик, отпущенный на свободу, лишь бы скрыть свои грязные тайны.              Однако вместо облегчения Мартин чувствует ещё большую боль. Обида не уходит, а лишь усиливается. Воспоминания не стираются вместе со смертью записей. Появляется страх, что он забудет… что забудет, как когда-то был живым человеком и мог выбирать любовь вместо долга, как любил настолько сильно, что был чуть ли не готов предать своих, что забудет эти вечно преследующие его голубые глаза и потеряет последний лучик адекватности в море лжи, крови и вины.              Вальян машинально бросается в море, чтобы поймать письмо и аккуратно взять его свободной от других рукой. Бумага под его пальцами рвётся, а чернила ещё больше размазываются. Он пытается спасти, но хрупкий материал лишь больше разрушается от его слишком грубых прикосновений, каким бы нежным он ни пытался быть. Он осторожно поднимает свидетельство своего преступления и прижимает к груди, выходит из воды тяжёлыми шагами и тесно прижимает остальные письма к себе.              Голени холодеют из-за воды, а прилипший к коже материал лишь усиливает это противное ощущение обледенения. Кончики пальцев подрагивают то ли от волнения, то ли от мерзлоты, но всё ещё стараются не повредить одно из малого количества его ценностей.              Он не смог.              Это раздражает, заставляет разочароваться в самом себе. Армин стал предателем, ударил его ножом в спину, использовал и выбросил, а великий марлийский воин не может выбросить память о нём. И правда, настоящий слабак из них явно не Арлерт.              Мартин направляется домой и по приходе сразу же убирает целые письма на их прежнее место, а промокшее укладывает на стол. Он берёт салфетки и пытается ими убрать лишнюю влагу с бумаги. Движения его слишком бережные для того, кто хотел избавиться.              Смотреть на собственный расплывшийся почерк было неприятно. Но больно было именно из-за того, что в этом письме он сообщал Армину о войне Марли с другими государствами, когда уходил на недавнюю миссию и не знал, вернётся ли домой. Здесь описаны все его опасения опозорить родину и вернуться живым, но проигравшим. Вообще вернуться живым. Он планировал эту миссию как свой последний долг воина.              И оно было заслужено уничтожено.              Победа в той войне была лишь разогревом к тому, что грядёт дальше. Он просчитался, понадеявшись на свой скорый уход. Как будто и свои, и чужие дадут ему умереть спокойно.              Вальян ударяет по столу и хватается за голову, протирает глаза, чтобы убедиться в реальности происходящего. Он сейчас действительно пытается реанимировать это чёртово письмо, которое сам же и хотел утопить. Этот последний и самый достоверный памятник его собственным чувствам.              Идиот.              Мартин резко поднимается со стула. К письму он больше не прикасается и бросает салфетки рядом на стол. Сжимает кулаки до побеления костяшек и челюсть, пока зубы не начнут скрипеть. Хотелось рвать и метать. Разорвать все эти письма, сорваться с места и без плана и подготовки броситься на Парадиз и заставить каждую островную тварь ответить за свои действия.              Нельзя. Надо держать себя в руках. Вот только сказать легче, чем сделать. Тело практически перестаёт слушаться, действуя на секундных позывах.              Вальян направляется к выходу из дома и идёт в тренировочный зал. Он уже привык вымещать всю агрессию физическими занятиями, иначе разгромит всё подряд, убьёт и соратников, и противников, перестанет различать лица и сойдёт с ума от вседозволенности.              Вокруг во всю идёт реконструкция. Марли еле как находит в себе силы на восстановление после атаки Йегера. Дома были разрушены, множество людей убиты, праздник испорчен. И из этих руин нужно было вновь сделать город. Вернуть гетто Либерио прошлую практичность и величие, как и поднять всю Марли с колен.              Но это была не проблема воинов, а администрации. И в политические решения солдат не допускали. Задача военных — слепо действовать приказам свыше, без вопросов и лишней вдумчивости. Удобно, верно?              Порко замечает Мартина, чья спина напряжённее некуда, руки сжаты в кулаки, а взгляд не такой пустой, как раньше, теперь наполненный злостью и жаждой мести. Он и раньше видел, как товарищ злится и агрессирует даже лично на него, так что никакого страха в нём это зрелище не вызывало.              — Надо же, какие люди, — Гальярд начинает, становясь посередине пути, чтобы преградить дорогу и посмотреть, что же его самый любимый соратник будет делать. — Что, Вальян, опять тренироваться пришёл? Тренируйся, раз уж ты опять так и не смог добить этого придурка. Видать, недостат…              — Отвали.              Вальян решает не церемониться, не придумывать остроумные ответы и вместо этого сказать одно простое слово. Он хватает Порко за плечо и отталкивает от прохода, дабы пройти в нужную ему комнату. Уж не этому выскочке, которого Эрен чуть не убил, говорить ему про недостаток сил. Ещё одна неблагодарная скотина.              Гальярд вдруг замолкает. Он потирает плечо и смотрит вслед уходящему товарищу. Обычно Мартин не распускал руки, даже если очень хотел, вместо этого огрызался и придумывал разнообразные ответы. Видимо, сегодня особенно был не в духе. Или смерть отца окончательно заставила его слететь с катушек.              — Сумасшедший, — Порко бубнит и нехотя отворачивается. Он уже настроился на ежедневную порцию обмена колкостями, а получил чуть ли не по лицу. Вот это явно не так весело.              Вальян даже не оборачивается. Тренажёрный зал — единственное место на всей планете, где он может почувствовать покой, хотя бы временный. Он сразу же захлопывает за собой дверь. Гул эхом разносится по коридору. Занято. Он терпеть не может, когда его отвлекают. Таким образом идиоты хотя бы понимают, что лезть не стоит.              Мартин заходит внутрь и включает единственную лампу, оглядывает помещение и вдыхает запах. Пыль, пот и железо. Он снимает плащ и рубашку, оставаясь в одной майке. Далее хватает пояс для отягощений и прикрепляет утяжелители, вес которых с каждым месяцев доходит до всё более безумных чисел. Однако он гонится далеко не за этим. Важнее всего для него ощущение ноющих мышц, груза, давящего его вниз, окровавленных рук из-за лопнувших мозолей. Всё это решается титанической регенерацией, но в моменте он наконец-то замечает отсутствие мыслей и невыносимой боли в районе груди.              Вальян повторяет подтягивания на перекладине раз за разом, пока руки не начинают неметь и отказываться слушаться. После этого он не останавливается. Это лишь начало. Раз руки отказывают — пришла очередь ног. Он хватает штангу и добавляет ещё дополнительного веса, больше, чем вчера.              Мартин начинает приседания, чувствуя груз штанги с блинами заместо привычной вины и долга. Лучше уж так. Лучше пусть всё тело трясётся от усталости и изнеможения, чем от панических атак.              Одно упражнение заменяет другое. Если одни мышцы передыхают после тяжёлой нагрузки, другие во всю работают, поддерживая баланс. Вот только он сам не даёт себе времени перевести дух.              — Господин Вальян?              Он нехотя останавливается и прекращает выпады, оборачивается, чтобы посмотреть на нежелательного посетителя, но гантели не отпускает, всё ещё крепко сжимает их в руках. Чужое присутствие во время своих тренировок он терпеть не мог.              — Чего тебе?              — Хотела, чтобы вы обновили мне план тренировок. Я тоже хочу здесь тренироваться, — Николь заходит в комнату и закрывает за собой дверь, опирается на неё и пытается выглядеть решительно, несмотря на образовавшуюся тревогу.              — Ты и так тренируешься с остальными. Достаточно, — Вальян коротко отказывает, голос звучит хрипло из-за сбитого дыхания и долгого молчания.              — И что? Там учат общему, а я хочу унаследовать именно вашего титана. Я же должна подходить под его особенности, — Крафт решает не сдаваться и испытать судьбу.              — Я подумаю. Сейчас оставь меня в покое. Я занят.              — А когда скажете решение? На нас напали, мы должны быть готовы дать отпор. Я… — Николь чуть отталкивается от двери, чтобы подойти поближе, но в последнюю секунду передумывает.              — Я сказал, я занят. Выйди и не мешай, — Мартин оборачивается лицом к кандидатке в войны и указывает на дверь за её спиной рукой с гантелей.              Крафт смотрит на своего наставника. Она замечает недовольный взгляд суженных глаз, сжатые челюсти, волосы, прилипшие ко лбу и скулам, сжатые губы. И подрагивающий палец на ручке гантели.              Николь топчется ещё пару секунд, но после кивает и уходит.              Снова тишина.              Снова после тренировки идти навещать родителей.              Снова на кладбище.