Острые коленки, сигареты и трухлявый подъезд

      Что-то бьёт по вискам или по сердцу, может быть, немного по животу. Джисон теребит сигарету в руках, будто она поможет успокоить нервы. До школы ещё час. До встречи с Феликсом – пара минут, и это пугает намного больше, чем физика первым уроком. В подъезде темно. Лампочки тут не заменяли с момента, как Джисон родился или всё же чуть дольше. Курить не хочется, хочется расшибиться об стену от собственной трусости.       Что говорить? Нет, не так. Что промямлить? Промямлить Джисону подходит намного больше, чем хотелось бы. Он по-глупому начинает пищать, когда нервничает. Обычно такое происходит при разговоре со взрослыми. Взрослые люди всегда пугают по непонятным причинам, будто знают больше нужного, будто начнут осуждать за неправильный вопрос. Взрослые побиты мыслями дольше всех остальных.       Подъезд шепчет что-то невнятное, кажется, пытается успокоить. Джисон не уверен, что ему не чудится, он вообще сейчас ни в чем не уверен.       Феликс как всегда приходит вовремя, только духоту с собой не притащил. Видимо, оставил пылиться в квартире, Джисону даже как-то непривычно. Феликс, натянутый на кости и сшитый на добром слове, светится как-то слишком солнечно. Слепит глаза и выжигает глазницы. Джисон не против ради такого остаться незрячим. – Сегодня после уроков приходи к заросшей железной дороге. Это свидание – говорит Феликс, прижимая к щеке нервозного Джисона детсадовский поцелуй. Сбегает сразу по-тихому, словно вовсе и не приходил. Стоп…

      ♡       Закат прилипает к зубам карамелью. в груди, кажется, трещит что-то похожее на жизнь. Жизнь вперемешку с влюблённостью. Искренней, наивной, детской. как молочные зубы или новогодний подарок под ёлкой.       У Джисона от такого капилляры лопаются. Как бы кровь из носа не полилась. Вышло бы глупо.       На железной дороге тихо. Так тихо, что сердце бьётся прямо в уши и кости хрустят под ногами. Не чужие, прямо-таки свои. И пахнет повсюду свободой с нотками ели.       Феликс рядом выглядит не по-настоящему. Как мальчик-солнце. Как Млечный Путь. Джисон пытается не задохнуться. Прямо перед ним рождается Вселенная.       Джисон одурманенный и переполненный. Эмоциями, чувствами, моментом, (Феликсом). Он – перегоревшая лампочка, которую перезарядили (любовью?). до одури глупо. До кариеса сладко. До счастья искренне.       Феликс красивый. Джисон исписал бы этими словами все стены в городе, чтобы каждый знал и завидовал.       Феликсовы губы на вкус как помадка или сахарный закат. Джисон может гордиться – он целует Вселенную. Планеты у этой Вселенной рассыпаны прямо по лицу: завораживают, останавливают время и мысли. Джисон бы поцеловал каждую из них. Феликс сверкает глазами, и Джисон вдруг понимает. Взгляд у него совсем-совсем не тусклый, у него в глазах жизни больше, чем у Хенджина. Жизни там больше, чем бесконечность.       Что вообще есть бесконечность по сравнению с глазами Феликса?       Дети искрятся виноградной шипучкой и разливаются на траву ванильной газировкой. Они юные, влюблённые, немного побитые, склеенные ПВА и скотчем. Они живые. Им ещё биться о скалы и штурмовать корабли. Им бы ещё чуток наесться детством, чтобы после до конца жизни лечить зубы от переусердствования. Им бы ещё совсем чуток помечтать. – Ты выглядишь, как потерявшийся котёнок, измазанный в сгущёнке.       Джисон удивлённо поворачивает голову на Феликса и кости всё так же хрустят и лопаются. – Почему в сгущёнке? – Потому что губы сладкие.       И сквозь пальцы сыпятся чувства. И поцелуй умерщвляет ничтожных и потерянных. И два побитых ребёнка заново учатся ходить.       Джисону больше не страшно, он обещает себе жить. Ради себя. Ради Вселенной с острыми коленями под боком.