Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

Тёмный коридор квартиры Арсения не изменился за прошедшие три года, зато изменилось отношение Антона: в этот раз ему было всё равно, встретит ли кто-то в прихожей, был ли кто-нибудь дома в принципе. Он не предупреждал о своём возвращении, потому что не видел в этом смысла. Пересечётся с Эдом — хорошо, ведь тот передаст мужчине заготовленные слова. Окажется рядом сам хозяин — хорошо тоже, так разговор случится напрямую. Помещение будет пустым — прекрасно, за него всё скажет записка, которую ещё предстояло написать. Любой из вариантов устраивал в равной степени, тишина прихожей не покоробила. У самой двери стояла пара дорогих лакированных туфель. «Спасибо за всё, что Вы сделали для меня, — репетировал он перед туалетным зеркалом в поезде буквально два часа назад, — я очень это ценю. Скажите, если есть какая-то возможность отработать потраченные на меня деньги, потому что быть Вашим должником я не хочу, пусть и останусь им. Мне хотелось бы уйти. Вы ведь отпустили меня почти пять лет назад, помните? Разрешите воспользоваться этим». Речь была короткая, выбранный тон казался ему слишком просящим, словно Антон принял бы отказ, тогда как решение уже было взвешено. А всё ж сформулировать мысль иначе не удавалось — за лишнюю резкость его вполне могли пристрелить на месте. Уложив наплечную сумку на комод, рядом с ключами, парень улыбнулся сам себе: к двадцати двум годам такая близкая теперь свобода перестала пугать. Он настолько привык к одиночеству, что готов был провести в том ещё несколько лет, наслаждаясь спокойствием почти не бившегося сердца. В этот раз Антон приехал не ради получения прощения или бытности вблизи хозяина, а для того, чтобы получить волю. Не пугала и перспектива столкновения с прошлой жизнью — Серёжей, Эдом, Димой, потому что отдалились они давно, разрыв уже произошёл и оправдываться или извиняться смысла не было тоже. Временное возвращение было скорее формальностью, он даже вещей с собой почти не взял, зная, что уедет утром обратно в Санкт-Петербург. Вся поклажа состояла из сигаретной пачки, прихваченной скорее по привычке, паспорта, телефона да диплома о высшем образовании, который был заранее приготовленным ответом на возможный вопрос «И как ты дальше собрался жить, если только ноги раздвигать умеешь?» Теперь ему было куда отступать, были варианты. Это вызывало не столько гордость за себя, сколько тихую благодарность — за равнодушие, за боль, за угасшие ныне чувства, которые стали мотивацией прыгнуть выше головы. Как бы паршиво ему не было раньше, всё пережитое казалось лишь ступенью на пути к свободе. В квартире не нашлось почему-то привычного запаха дыма, на кухонном столе не лежали сигареты. Похоже, бросить другому всё же удалось, тогда как сам молодой человек стал теперь переносчиком тяжёлого аромата табака. В этом виделась ирония. Дверь в комнату Арсения была приоткрыта всего на пару сантиметров, но он заметил это, проходя мимо, и остановился, слабо толкнул ручку. Больше не хотелось вторгаться в чужое пространство — то был скорее интерес, как же так вышло, что хозяин забыл запереть за собой. На краю мозга зашевелилось предположение, что один из жильцов ещё не уехал работать и разговор с кем-то всё же случится. Он не сразу нащупал взглядом в полной темноте мужскую фигуру — глаза долго привыкали ко мраку, пока стоящее на коленях тело обретало очертания. Сначала показалось, что человек молился, потом — что искал какую-то вещь на полу, так что пришлось подойти ближе. Владелец не шевелился, держа в руках небольшую открытую коробку, и почти не дышал, отчего походил на призрака. Тишина из спокойной стала напряжённой, немного пугающей. — Арсений Сергеевич? «Ты там живой вообще? Что случилось?» Он опустился на колени тоже, чтобы рассмотреть чужое лицо, и с удивлением не нашёл в себе желания застыть, выключиться, которое сопровождало их встречи раньше. Антон внутренне почти не реагировал на человека, прежде заставлявшего задыхаться, и только пытался понять, что же происходило. На близком расстоянии удалось разглядеть содержимое коробки. Набор был странный: пакетики с порошками и таблетками, медицинские шприцы в упаковках, жгут, какие-то ватки и пара зажигалок. «Это чьё, господи?» — Прямо у меня под носом, представляешь? — шепнул вдруг второй, не переводя на него взгляд. Фраза отозвалась в груди раскатистым гулом. Антон представлял. Так три года назад им ощущалось другое открытие — смесью непонимания, разочарования и глухой боли, граничившей с опустошением. Вещи, вытащенные, видимо, из-под кровати, явно принадлежали Эду. Вопросов меньше не стало, а всё ж он проглотил желание озвучить очевидное и вернулся мыслями к тому, кто нуждался в помощи и по-прежнему впускал в лёгкие кислород всего раз в пару минут, как профессиональный пловец. — Сколько Вы так уже сидите? — Не знаю, — пальцы мужчины дрогнули, коробка упала, неприлично громко зашуршав. Положение тот не поменял, оставшись в самой уязвимой из всех возможных поз. — Я приехал утром. Молодой человек молча вышел в коридор и вернулся со своими сигаретами, которые за все эти годы так ни разу и не курил, привычно закашлялся, поджигая, и приложил к плотно сжатым губам, словно кормил другого с рук. Арсений послушно затянулся, возвращаясь из транса, а потом перехватил палочку и продолжил действие самостоятельно, пока он пытался осознать, что чувствовали они оба. У владельца ведь было всего одно условие — никаких наркотиков, и оно было нарушено. Трагедия состояла в том, что это происходило не где-то за стенами дома, а прямо здесь, «под носом» или, если выражаться буквально, под кроватью. Бывший брат прятал зависимость на самом видном месте, и, похоже, вполне успешно. Ему было плевать, как третий человек дошёл до такого, потому что, вероятно, того изначально приняли в семью бракованным, просто наконец перестала расстраивать потеря родственной связи. Иначе он бы тоже сейчас был на грани, как мужчина, проведший день в оцепенении, испытывал то же отвращение, что когда-то испытал к матери. Антон не сочувствовал, но понимал эту боль — его тоже в своё время ткнули «личиком», как сказал бы Макс, в нечто очевидное и травмирующее, поставили перед фактом, который не устраивал. Но, если уж он, такой ранимый, смог это пережить, мужчина точно справится. Второй же, докурив, потушил бычок о каркас кровати, швырнул на пол и рывком поднялся на ноги, заставив его разом и дёрнуться от неожиданности, и вытянуть руки на случай, если чужие мышцы подведут и уронят тело обратно. Прямо при нём вытащив из сейфа пистолет, Арсений принялся сосредоточено накручивать глушитель. Антон поднял бровь, но ничего не сказал — это всё тоже было знакомо. Даже, наверное, слишком. Зрелище было скорее грустное, чем пугающее — если они ещё когда-нибудь пересекутся с Зайцем, стоило бы сказать тому спасибо. В момент, когда он открыл рот, найдя в себе успокаивающие слова, в голове заговорил потерянный годы назад друг, чей голос со временем стал в нём голосом разума: «Ты-то не боишься, потому что у тебя был я. А у Эда кто есть? С чего ты вообще взял, что он собирает оружие для себя? Помнишь условие, которое вам обоим озвучили в первый же день? Не просто нельзя принимать, там ещё угроза была…». — Блять, — вырвалось тихо, он подорвался с места, вылетел на лестничную клетку, по дороге схватил с комода телефон и ища в контактах нужный номер. Звонок приняли, как показалось, даже раньше, чем тот был совершён. — Привет, Маленький! Я уж и не надеялся, что… — Не возвращайся домой, — рыкнул в трубку парень, прерывая собеседника. Ему было уже всё равно, на что другой надеялся и как паршиво сам он себя повёл в прошлый раз. Ситуация изменилась, восприятие — тем более. — Почему? Ты не хочешь меня видеть? — Он нашёл твою заначку и достал пистолет. «Он» было сказано таким тоном, чтобы сразу стало ясно, о ком речь. И понятно, какой уровень опасности достигнут. Не хотелось бы ближайшие несколько часов заниматься оттиранием крови и вывозом трупа, а ещё больше не хотелось думать, что Антон был вполне готов с этим помогать. Может, влюблённости на грани одержимости в нём больше не было, но мысль «Это же Арсений» сидела внутри слишком глубоко и крепко, чтоб ту удалось легко вытравить за прошедшее время. Ему бы лишние пару годиков… На том конце долго матерились, потом откашлялись и после паузы ответили: — Мне идти некуда. Каков шанс, что он успокоится к моему возвращению часа через три? — Нулевой, ты же знаешь, — Эд хмыкнул, признав его правоту. — Сейчас попробую кое с кем договориться. Но сюда не приходи, лучше найди хостел или лавочку на улице — целее будешь, — нажав на кнопку сброса вызова, молодой человек набрал другого абонента, который тоже оказался не очень занят, и не дал сказать ни слова, сходу обозначая ситуацию: — Серёг, нужна помощь. Знаю, что мы не очень хорошо попрощались в последний раз, но прошу не за себя. Пустишь к себе переночевать одного дурака? С Сергеевичем живёт, может, видел? — В татухах такой? — Да, — облегчение растеклось по телу. Его хотя бы не послали после первой же фразы — уже успех. — Видел, но не общался. А что случилось? — Арсений Сергеевич нашёл его нычку наркоты, собрал оружие, — на том конце долго молчали, но не так, будто принимали решение, а так, словно ждали продолжения объяснения, аргументов, которых у Антона не было. Наверняка и друг мужчины разделял их отношение к веществам, но на осуждение времени не было. За не до конца закрытой дверью квартиры ходил вооружённый человек, вполне способный сделать выстрел. — Его убьют, Серёж! — И правильно сделают. Ты хочешь, чтоб я покрывал такую гадость? С какого перепугу? — Если человек оступился, это не значит, что он заслуживает смерть, — твердо говорил он, хотя не верил своим же словам. Как и мать, брат сам выбрал такой путь. А всё ж что-то в нём не соглашалось отступить. — Я тебя очень прошу. Как друга. Буду должен. — Чёрт с тобой, — выдохнул второй ещё пару минут спустя, — сейчас адрес пришлю. Но не могу гарантировать, что не пристану с нравоучениями к этому предателю. — Да можешь хоть избить, честное слово. Только б живым остался, — парень оглянулся на место, где его ждала опасность, предназначенная для другого, и кивнул сам себе. — Спасибо больше, я пойду пробовать утрясти конфликт. Жалко, в вузе не было курса дипломатии. — Не завидую, красотка. Успехов. Постарайся не схватить пулю за наркомана, ладно? — рассмеялся Серёжа и отключился. «Если бы хотел пристрелить, уже бы это сделал», — голос разума не разделил чужой смех и остался серьёзным. Даже, пожалуй, более серьёзным, чем был оригинал. Он нашёл Арсения на кухне стоящим у окна, спиной к нему, с оружием в правой руке. Слова не шли в голову — как можно успокоить ходячую бомбу, которая, казалось, взорвётся от первого же прикосновения? Раньше, чем мысль сформулировалась, тот опередил его попытки говорить приглушенным рыком: — И как? Успел предупредить? — Да, сэр, — уверенность не была наигранной. Врать другому — дело бесполезное, совершенно ненужное, тот ведь был умнее, опытнее, а потому, конечно, просчитывал его действия без труда. Да и договорились они, вроде, обходиться без лжи. — Простите. — Ты не согласен с моими методами? — Вы имеете безусловное право злиться, — «Согласен, поверь. Всё честно, ты нас обоих предупредил, что так будет. А всё же это Эд», — но отнимать из-за этого жизнь… Не думаю. На него обернулись. При полном освещении было видно, как смертельно собеседник вымотан чем-то, что Антон не застал — круги под нижними веками расползлись до скул, глаза покраснели, словно тот не спал последнюю неделю. Стоило признать, что даже это не портило холодной, равнодушной красоты — с мужчины всё ещё можно было писать картины. В мрачных тонах, трагичные или с религиозной тематикой. Вся ненависть мира блестела в голубых радужках, делая моря тёмными, и парень не понимал, кому эта эмоция предназначалась — провинившемуся или ему. — Эд всё равно подохнет. — Но не от Вашей руки, — кивнул он покорно. — И это будет уже не Ваше дело. — Вы все — моё дело. Если бы фразы были материальны, то они оба увидели бы, как хозяин сплюнул сказанное на пол. Приросшая к лицу за прошедшие годы маска безучастности слетела с Антона, как когда-то осыпалась уверенность с Иры, осев поблизости от плевка. «И даже я? На меня тебе тоже не плевать?» — сердце, покрытое корочкой льда, хрустнуло первым настоящим ударом. Он не собирался позволять себе чувствовать что-то, но сопротивляться не смог: — И мы за это благодарны. — Это — благодарность по-твоему? — собеседник, повысив громкость голоса, указал дулом на стену между кухней и комнатой. Палец на курке соскользнул, раздался выстрел. Он не дёрнулся, не испугался, как было бы раньше — выучка Макса не прошла даром — и впервые разглядел в Арсении обычного человека. Которого тоже предавали, как и его, бросали, ранили. В том была не ненависть, как показалось сначала, а концентрированная боль, слишком ему понятная. Жалости мужчина всё ещё не вызывал, только странное ощущение близости — они оба, стоявшие на расстоянии в пару метров, были обнажены под взглядами друг друга. «Смотри, что вскрывшаяся ложь может сделать с человеком», — кричали моря напротив. «Смотри, что ты сам сделал со мной», — вырывалось из него, смешиваясь с «Я тебя не боюсь. Можешь выстрелить ещё раз, если это поможет». Через несколько минут мужчина опустил пистолет, выдохнул, немного расслабив плотно сжатые губы, изменился в лице, обретя оттенки такого знакомого равнодушия. На то, чтобы залатать разбитое сердце, у того ушёл всего день; чтобы прожевать и проглотить боль — примерно полчаса. Можно было только позавидовать такой силе характера. — Как учёба? — проговорил другой в разы спокойнее. Сердце отозвалось ещё одним ударом, ведь ему было чем похвалиться. — Подождёте секунду? — собеседник вместо реплики лишь утвердительно моргнул, откладывая оружие на стол. Антон принёс из прихожей красный диплом, прихваченный с собой совсем для других целей, и передал в протянутую руку. — Вот. Да кого он пытался обмануть, когда думал, что перерос своё наивное, трепетное отношение к Арсению? Вот же оно, вместе с вернувшимся пульсом распространялось по телу. Ему нужен был только импульс, чтобы снова разрешить себе сдаться этому мужчине в плен — и проявленное внимание сработало моментально. Разве можно победить чувства? Отказаться от человека, который без логичной причины был так дорог, хоть и ранил? Да пусть ранит снова, если захочет, если такова цена. Он мог отказаться от всех, что, собственно, и сделал, но полагать, что то же удастся провернуть и с хозяином его сердца, было попросту глупо. Это же не обычный смертный — личное божество, сошедшее на землю к грешной душе. А от бога не отрекаются. Антон ведь старался ещё с семнадцати лет как раз ради этого момента, пахал ради одной лишь одобрительной улыбки, потому теперь поглощал взглядом пустое лицо второго, ища хотя бы тень похвалы. Однако тот смотрел в документ и молчал, словно не воспринимал на самом деле буквы и думал о чём-то своём. Пауза затянулась и выпустила воображаемый дым, имевший запах самокруток Максима. — Вы ничего не скажете? — Напомни, почему ты всё ещё обращаешься ко мне на «Вы»? — Других указаний не поступало. И вдруг послушание заметили. Арсений поднял глаза, затем — бровь, а следом — уголок рта. Почти нежно, умилённо даже — то есть с эмоцией, которой его никогда прежде не одаривали. «Я смог. Я заставил себя рассмотреть», — вспыхнуло в голове. То, что ни Ира, ни Макс не смогли сделать за всё время общения, сделал другой за те же полчаса: сердце скинуло с себя ледяную корку и снова, как три года назад, потянулось к мужчине, но уже не как к возлюбленному, а просто как к близкому. Который потянулся в ответ: — Пьёшь? — Какой ответ правильный? Чужая ухмылка расцвела окончательно, превратившись в полноценную улыбку: — Любой, если честный. Ругаться не стану, — когда уже показалось, что возведённая между ними стена треснула и начала осыпаться, ему вернули реплику, которую, по сути, даже помнить не должны были: — Я ведь тебе не отец. — Мне всё ещё стыдно за эту фразу, — Антон рассмеялся тихо, пока живший в нём питерский друг изумлялся отсутствию желания допрашивать собеседника. Хозяина действительно это настолько задело тогда? Все эти годы на него смотрели через призму сказанного? Почему? Почему оно было важным? «Да плевать», — он спокойно стряхивал с себя вопросы воображаемым движением плеча, а потом поймал этот жест в Арсении, как неозвученное «Проехали». — Пью всё, кроме водки. Пьянею медленно. «Теперь» договаривать не стал. Мало ли, вдруг Серёжа всё-таки не рассказывал про его запой тем летом, последствия коего тоже имелись? Второй достал из навесного шкафчика два пузатых стакана, разлил в них что-то тёмное, вытащенное из холодильника, и передал, слегка задев его пальцы своими, чем вызвал робкую волну мурашек. «Серьёзно? Я всё же реагирую на тебя, хоть и не так сильно?» Наверное, нужно было что-то сказать, поблагодарить хотя бы, но он не хотел спугнуть собственную тихую радость лишними словами, испортить момент потребностью заполнить эфирное время, потому молча отпил. Что-то явно изменилось в том, как его теперь видели — Арсений продолжил делать маленькие шажочки навстречу: — Имеешь что-то против фон Триера? — тот двинулся в сторону гостиной, Антон автоматически пошёл следом, не дожидаясь приглашения. — Понятия не имею, кто это. — И ещё культуролог, да? — хмыкнули в ответ осуждающе, включая с пульта проектор. — Это режиссёр то ли шведский, то ли датский, не помню. Есть один ужастик, до которого у меня всё руки никак не дойдут. — Предлагае…шь посмотреть? — Предлагаю. Составишь компанию? «Ты хоть предупреди, если это временная акция дружелюбия, а то я ведь и привыкнуть могу», — молодой человек занял кресло, не претендуя на место поближе, и кивнул. Видимо, купленное сиденье в Сапсане так и останется пустым, а уехать придётся позже. Или не придётся? Мысль прочитали по растерянному выражению лица даже в полумраке: — А где вещи твои? Чемодан? — На другой квартире. Я собирался… — «Бросить тебя. И не знаю, что делать теперь». — Понятно, — Арсений, уже растянувший белый экран, запустил фильм, разлёгся на диване и перестал подавать признаки жизни, будто выключился. Однако раньше, чем он нашёл в себе корректный, стилистически нейтральный синоним для «Удержи меня, если хочешь. Я поддамся первой же просьбе», тот заговорил снова: — В четверг поеду туда по делам на машине. Могу добросить. Багажника же хватит для твоих пожитков? «А. Просьбы не будет», — отозвался внутри Макс. Его не отпустили. Поняли, прочитали, но, вопреки ожиданиям, отняли обратно выданное меньше пяти лет назад право уйти. Ненавязчиво, немного категорично и вежливо. Он успел забыть, как умело второй обращался с его личным пространством, то влезая в самую сердцевину со своей жестокостью, то держась на расстоянии с галантностью, а, может, только сейчас это и заметил, потому что начал смотреть и слушать внимательнее. — Да, вполне, спасибо. Плевать Антон хотел и на причины резкой смены поведения, и на свою свободу, и на то, что нужно будет как-то минимум семь часов провести на расстоянии вытянутой руки с человеком, который и так был теперь непривычно близко. Лишний раз не усложняя ничего, он просто разрешил себе купиться на дешёвый ход, за что получил ещё одну улыбку. В принципе, если всё это происходило благодаря открывшейся зависимости названого брата, он не так уж сильно был разочарован или расстроен. Точнее, вообще не был. Пожалуй, даже немного хотел того отблагодарить. Спать они так и не разошлись, уснув с разницей в пару минут прямо в гостиной на втором часу киноленты, а утром мужчины уже не оказалось дома. Зато этот дом снова стал домом — вернулось ощущение уютности стен, стоило только Антону написать арендодателю, что он собрался съехать. Всё пошло не по плану — и спасибо вселенной за это.

***

— Что ты делаешь так сосредоточенно третий час? — рявкнул водитель, выкидывая бычок в открытое окно. Тот зримо раздражался ещё до выхода из дома, матерясь на кухонную утварь и людей, бесконечно зачем-то звонивших, и, вопреки ожиданиям Антона, в дороге не успокоился. Сжимал руль так, словно представлял чью-то шею, ругался себе под нос, нарушал правила, постоянно создавая аварийные ситуации. А сам парень, также вопреки своим ожиданиям, оставался спокойным, доверив другому жизнь, и не отрывался от телефона. Это была последняя сигарета. С утра Арсений успел втянуть в себя целую пачку и вот теперь, вечером, заехав по пути в Тверь за блоком сигарет, потянулся к бардачку. Они не обсуждали то, как быстро мужчина отдался зависимости, да это и не нужно было — возвращение знакомого запаха в изначальном виде радовало на подсознательном уровне. Молодой человек заметил начатый жест, среагировал первым, заставив чужую руку замереть, не дойдя до его колена. Щелкнул ручкой бардачка, раскрыл упаковку и чуть ли не поджёг для другого сигарету, но вовремя остановился и только передал ту вместе с зажигалкой, оставив основную часть внимания на экране: — «В ведийской и индуистской мифологии — старшая дочь Дакши». Четыре буквы. — Спасибо, — откликнулся второй, принимая предмет. Затем на краю поля зрения резко повернулась голова. — Кроссворд? Ты же молодой для такого, вроде. — Так ты знаешь или нет? — Нет, конечно, — хмыкнули недовольно. — Откуда? — Дити, — он улыбнулся, увидев поднятую бровь. — Ответ такой. Ладно, а «диффузия растворителя через мембрану, разделяющую два раствора»? — Не пытайся меня втянуть в эту старческую забаву, — Арсений вернул взгляд на дорогу, пропустив мимо ушей его тихое «Ханжа», но буквально через несколько минут выдохнул так, словно сдался уговорам. — Осмос. Подходит? — а он молчал, не реагируя и смиренно выполняя просьбу. В конце концов и без компании занятие было интересным. Если до этого мужчина держался целых несколько часов, то в этот раз вскипел секунд через тридцать и повысил голос. — Малой, прекращай меня бесить. Подходит или нет? — Вполне, — самодовольный смешок удалось превратить в нейтральную улыбку. Раньше, чем Антон успел съязвить, к его губам поднесли наполовину сгоревшую сигарету. «Прямо с твоих рук?» — упало со звоном на дно души, в остатки прежних чувств, тут же сменившись более категоричным «Давай не будем уходить в двусмысленность». — Не курю, спасибо. — Ага, и при этом носишь с собой пачку. Что-то в таком роде сказал ему Макс чуть ли не в первом диалоге. Вот на этом-то обратном сравнении сердце и споткнулось. Слов не нашлось — глупо ведь прозвучало бы честное «Я по привычке беру с собой твой запах, а не пачку. И жгу табак, а не курю его». Собеседник не стал вытряхивать из него оправдания и смолк тоже, выдавая угасание злобы только тем, что сбавил скорость и перестал вилять между машинами на встречной полосе. За окнами ещё не до конца село солнце, потому бескрайние леса, сменявшиеся не менее бескрайними полями, горели розовыми оттенками. Тишина не казалась вынужденной и была скорее уютной. Ему не хотелось думать, почему сигарету предложили, почему именно в таком формате, а не просто достав новую, почему Арсения раздражало, что пассажир был чем-то занят и смирно сидел, не отсвечивая лишний раз. Ответов у него всё равно не нашлось бы, понимания того, как работала чужая голова — тоже. Так зачем мучиться? — Дальше разгадывать будем? — уже не так громко обратился мужчина снова, когда огненный шар света скрылся за горизонтом. — Вдруг я что-то ещё знаю. Упрощу тебе задачу. «Лучше расскажи, почему идёшь на диалог. Больше пользы будет», — осталось лишь в мыслях, наружу не вышло. Антон покосился на тыльную сторону ладоней, лежавших на руле, замечая, что сбитые костяшки перестали белеть, после чего разблокировал погасший телефон: — «В абхазских мифах — персонификация луны». Четыре буквы, первая и последняя — «а». Поездка стала ощутимо приятнее, мужчина — поспокойнее; парень успешно справлялся с ролью аниматора, пока не заснул на рассвете. В Москве в это время собирал свои вещи Эд, освобождавший комнату, позорно сбегая от опасности в лице бывшего, уступивший ему законное место. Будь то пространство в квартире, пара сантиметров в сердце или сиденье в автомобиле — место рядом с Арсением. Его разбудило отсутствие движения. Машина остановилась, проскрипел ручник. Он перевёл не до конца прояснившийся взгляд со знакомой парковки у Эрмитажа на точёное лицо водителя, выражая непонимание. — У меня до встречи ещё полтора часа. Я не стал тебя будить и принял решение за двоих, — ответили на неозвученный вопрос. — Ладно, — пожал плечами Антон, выбрался на улицу, поправил смявшуюся футболку и поймал в голубых глазах Арсения, тоже вышедшего, удивление. «Да брось, я не впервые под тебя прогибаюсь. Хочешь в галерею — пойдём в галерею, не вижу проблем», — пронеслось в сонной голове с оттенком раздражения. Мужчина не стал ничего спрашивать, просто повёл за собой, купил два билета. Раньше, чем парень успел провести параллель с тем, как то же делал Макс, принадлежавший другу голос зазвучал в голове: «Нет, теперь всё наоборот. Он предложил — ты сразу согласился, потому что другой так захотел. Добро пожаловать на моё место». Спорить было бесполезно, аналогия казалась до того очевидной, что почти выпирала острыми углами. А ещё не хотелось больше смотреть на картины. Он их уже видел, знал, помнил — такое объяснение было невинным, но ложным. Арсений интересовал в разы сильнее, занимал всё поле восприятия своим задумчивым и, чёрт побери, прекрасным лицом. Отнекиваться можно бесконечно, а всё ж Антон был слаб перед этой красотой, не мог отвести от неё взгляд и впитывал, впитывал, впитывал, молча следуя за рельефной фигурой. Скульптуры, резные рамы, расписанные потолки, старая мебель — всё это оставалось где-то вне. В комнатах, полных искусства, настоящим памятником культуры был только мужчина — как на того не смотреть? — Знаешь этот сюжет? — обратились к нему приглушенного, не поворачивая головы. Они остановились у картины, привлекшей его внимание в прошлый раз. История повторялась зеркально. Круг замыкался. — Рембрандта? Не читал Евангелие, но Дима мне рассказывал, так что, считай, знаю, — он неосознанно сделал шаг назад, отдаляясь от спутника. Если происходящее действительно копировало прошлое, примерно через минуту в зал должна была ввалиться толпа туристов, они — взяться за руки, чтобы не потеряться. Но Антон этого не хотел. Нет, не касаться, а вносить в только-только обретённое общение контекст: Заяц ведь тогда уже испытывал к нему симпатию, как сам он чувствовал что-то к Арсению. Следовало остановить себя раньше, чем мысли уйдут не в ту крайность. — Даже примерял когда-то на себя роль блудного сына, гадал, приняли бы меня обратно так же. — И как? Приняли? — собеседник перевёл на него взгляд так, будто не понимал, о чём речь. Будто он говорил о какой-то другой семье или родном отце. Ответ не удержался на языке. — Это ты мне скажи. Любопытство сменилось новой, непонятной для него эмоцией. Чёрные брови сошлись над переносицей, губы приоткрылись, готовые выпустить слова, но остались безмолвными. И вот опять они смотрели друг на друга, словно незнакомцы. Хотя ведь так и было: Антон знал о хозяине только бытовые мелочи, некоторые особенности характера да род занятий, тогда как второй вовсе мог помнить только прошлую его версию — более напуганную, робкую, влюблённую до дрожи, жившую в постоянном надрыве сильных эмоций. Не то чтобы сейчас эмоций в нём не осталось, просто те легче было выносить в общей своей массе. Из равновесия выводил один лишь Арсений, хотя и это молодой человек старался не показывать. «Он видит, — тихо произнёс в мыслях друг. — Что-то поменялось в тебе, и вы оба это заметили. Такой ты кажешься ему интереснее, взрослее, потому с тобой и разговаривают — пытаются нащупать новое». Сердце постепенно набирало обороты. От него будто ждали чего-то, надеясь передать всё пустыми глазами, заставить говорить или действовать одним только взглядом, как раньше. И парень почти вернул близость, занеся ногу над деревянным полом, когда Макс внутри забил тревогу: «Не ведись. Один лишний жест — и ты снова всё потеряешь, если это проверка. Не разрешай ему манипулировать, не выдавай чувства. Стой, блять, на месте и не смей делать что-то за него». — Мы дальше идём или как? — улыбнулся Антон, вернув стопу в прежнее положение, словно и не собирался ничего предпринимать. Вот уж в чём, а в стратегиях он точно был не так силён, как Заяц, отпечатавшийся в душе. Ещё ни разу в кудрявую голову не приходила мысль, что знакомый голос был воображаемым, являлся лишь отражением его самого, поскольку тот часто спорил, давал указания, учил, как ненавязчиво делал когда-то оригинал. — Что-то про Рембрандта сказать можешь? Мужчина перешёл в прямое наступление, выведя допрос на другой, словесный, уровень. «О, ему настолько принципиально всё же получить отклик? Поздравляю, мы его пробили. А теперь аккуратно, помнишь лекции по баллистике? Сколько градусов нужно взять сейчас, чтобы попасть в цель?» — Я культуролог, а не искусствовед. — Ты уходишь от вопроса. Язвительное «Неприятно, да?» вырвалось из него только через нахальный взгляд и сложенные на груди руки. Из соседнего помещения через узкие двери, как из горлышка бутылки, начали вытекать люди — вселенная и правда занималась самокопированием. Когда Арсений уже закатил глаза и начал отворачиваться, мозг прогремел звучным «Противник открыт. Бей!» — Он писал как на исторические, так и на библейские, мифологические, бытовые темы: портреты, в том числе и автопортреты, в чём был одним из первых, пейзажи… — чеканил Антон негромко, будто себе под нос, то, что читал Максу вслух когда-то давно. И наслаждался, как с каждым словом по крупице выветривалось равнодушие из красивого лица собеседника. — В какой бы технике Рембрандт не работал, в фокусе всегда стоит человек со своими переживаниями. Его легко узнать по пышным одеждам на картинах, приглушённым тонам, контрастам света и тени, резким ракурсам. Мне продолжать? — говорить на самом деле было больше нечего, информация в голове закончилась, но в его тоне сосредоточилось столько открытого вызова, что он сам поверил. — Нет, вполне достаточно, — мужчина улыбнулся мимолётно и отвлёкся на свой зазвонивший телефон. — Да? Я неподалёку, буду минут через десять, — и снова вернулся к нему. — Мне надо бежать. До квартиры сам доберёшься? — Конечно, пешком недалеко. — Сколько часов тебе дать на сборы? — они широкими шагами шли к выходу, лавируя между другими посетителями так, чтобы в итоге всё равно вернуться друг к другу. «Как в жизни, да, Малой?» — бросил внутренний голос, заметивший это. — Лучше дай мне время, к которому нужно быть готовым. Дальше я сам. — Приеду к десяти, — ему галантно придержали массивную дверь, интонацией выдав уже не такую вежливую категоричность. — Адрес прислать? — Антон проводил другого до машины и остановился у водительской двери, вытащил из кармана джинсов смартфон. — На какой из номеров? — Не нужно. Ты мне его уже скидывал в одном из своих отчётов. Земля на секунду ушла из-под ног, но он силой притянул ту обратно, свободной рукой мысленно придерживая маску невозмутимости: «Ты их читал? Правда читал? На кой чёрт? Что с тобой не так, я не понимаю! Объясни мне свою проклятую голову!» «Плевать», — зашипел молодой человек сам на себя, улыбнулся и развернулся на пятках в нужную сторону: — Хорошо, до встречи. «Если бы я был тут, то очень гордился тобой», — тепло отозвалась слуховая галлюцинация, заставив его замереть буквально у соседнего здания от кольнувшей сердце обиды. Это тогда, три года назад, ему было плевать, потому что никто не казался важным, не стоил нервов, а теперь, когда организм перезапустили, он с запозданием почувствовал, как соскучился на самом деле по своей печке. По вниманию и нежности, по пошлым шуточкам и вылетавшему иногда мату, тут же заглушаемому синонимами. По тому, что его каждой фразой учили чему-то, не ощущая при этом своего превосходства, а, даже наоборот, признавая почему-то главенство начитанности над практическими навыками. Да, Макс цеплялся за каждый его взгляд на проходивших мимо девушек, даже зная, что те не интересовали, зато потом страстно цеплялся губами за шею или руками — за бёдра. Сейчас, вернувшись к Арсению, Антон сравнивал этих двоих снова, но уже в обратном порядке: ему хотелось не увидеть хозяина в бывшем, а найти черты бывшего в том. Хотя бы каплю потерянного отношения. Ответная реплика прозвучала тихо, однако вслух: — Но тебя тут нет. Ты меня бросил. Собственная голова больше ничего не сказала. Он был прав.

***

Стоило ему выйти из подъезда с чемоданом в одной руке и металлическим ящиком — в другой, из-за поворота показалась вишнёвая иномарка. Оба прибыли на место за минуту до назначенного времени. Мужчина зачем-то заглушил двигатель, вышел помогать с вещами, хотя он сам вполне справлялся, и, не найдя, куда себя деть, просто следил за его движениями, облокотившись на заднюю фару. — Уже знаешь, где ночевать останешься? — спросил Антон, захлопнув багажник, и принялся отряхивать руки. — Квартира оплачена до конца месяца, правда кровать там одна, хоть и большая. Но я вполне могу поспать на полу, — поймав заострённый взгляд, поспешил договорить: — Не настаиваю. — В каком смысле «ночевать»? — на него уставились, как на идиота. — Ну, не ехать же сразу обратно, без отдыха, — уверенность потихоньку испарялась, но он продолжал стоять прямо, спокойно, не выдавая себя. — Ты и так за рулём был почти девять часов. — Думаешь, до дома уже не доеду?! В какой момент простой вопрос стал причиной для конфликта? Почему на него вдруг закричали? Что плохого было в мысли, что даже такому человеку, как Арсений, иногда требовался сон? Тот сжимал в ладони ключи от машины и скрипел зубами, словно был в секунде от того, чтобы ударить его по лицу. Мышцы сработали автоматически — парень принял боевую стойку, распределив вес по обеим ногам, и вонзил в чужое тело внимательные глаза, приготовившись поймать движение в полёте. Мужчина открыл рот, чтобы выплюнуть в него что-то очевидно грубое, но и словесное намерение, воспринятое как атака, было перехвачено: — Это забота. Ты можешь доехать, не сомневаюсь, только не хочу мучить и без того уставшего человека. Если есть какая-то срочность… — Я не уставший. — Как скажешь, — кивнул Антон, затем, смеясь, обвёл пальцем своё лицо. — Только учти, что бодрые люди обычно выглядят вот так, — собеседник закатил глаза уже менее агрессивно, позволив ему расслабиться и сделать шаг обратно к подъезду. — Ладно, подожди меня минуту, я кину ключи в почтовый ящик. Закрыв за собой металлическую дверь, парень прислонился к ней спиной и прикрыл веки. Он не был готов попрощаться с квартирой так скоро, потому что рассчитывал на ещё одну, последнюю, ночь. На кухонном столе стояла баночка с ладаном, найти причину взять которую не удалось, но та теперь со страшной силой тянула его обратно, будто клещами. Оставшиеся от сожителя футболки молодой человек давно уже носил как собственные, зубную щётку выкинул за ненадобностью, когда уверился, что к нему не вернутся, а вот на эту проклятую баночку рука так и не поднялась. Она стала единственной вещью, хранившей в себе память. Это не был момент выбора между безответной старой влюблённостью и влюблённостью неслучившейся, а всё ж он колебался. Наверное, в нём говорила сентиментальность. Или глупость. У машины ведь ждал Арсений, а не кто-то ещё. На одном выдохе тело обрело прежнюю убеждённость в правильности происходящего, на втором — связка была отправлена в жестяную коробочку с номером квартиры. Единственной частью прошлого, к которой следовало возвращаться, являлся хозяин. Ладан был оставлен, как когда-то оставили его самого. Антон вернулся с нейтральной улыбкой, ничего не выражавшей, переглянулся с мужчиной, который стоял всё в том же положении, затем поймал внезапно кинутые ему ключи: — И что это значит? — Ты пару дней назад сказал, что получил права, — оскалился второй беззлобно. — Ну так вези нас, «бодрый». — Я бы себе так не доверял. Ему ничего не ответили, лишь пожали плечами, мол, «Может, ты прав. А, может, и нет», и направились к пассажирской двери. Совсем-не-уставший Арсений заснул, как только они тронулись с места, парня же внутренне трясло от неуверенности в собственных навыках — одно дело ездить в поле на арендованных автомобилях, совсем другое — управлять транспортом, который стоил дороже, чем его органы на чёрном рынке. У самого выезда из центра взгляд, сосредоточенный на дороге, вдруг зацепился за знакомую модель машины, припаркованной у жилого дома. Он ударил по тормозам резко, но так, чтобы не разбудить спящего, и остановился у бампера кабриолета. Те же номера, та же потёртая обивка, непривычный слой пыли на всегда чистом кузове. Внутренняя дрожь стала внешней. Антон был уверен, что Макс уехал из города, что находился где-то очень далеко во избежание встречи с ним, а тот был рядом всё это время. Или у себя, или с кем-то другим — он не знал, но рядом. В двадцати минутах неспешной езды. В сердце колыхнулась потребность выйти на улицу и дождаться бывшего друга, поговорить, объясниться, попытаться что-то вернуть. Или хотя бы содрать чёрную корку с воспоминаний о проведённом вместе времени, извинившись за всё и сразу: отсутствие чувств, отказ попробовать вывести отношения на новый уровень, какие-нибудь обидные слова, которые парень не помнил по невнимательности. Но вместо этого глаза лишь метались от скрытого полумраком лица владельца к знакомому автомобилю и обратно, пока мозг принимал решение. Вот тогда-то выбор действительно появился. И был сделан спустя недолгую паузу, когда стопа переместилась на педаль газа. Возвращаться стоило лишь к Арсению. Раз блудного сына приняли, остальные люди не имели значения. Он повёз их обоих домой.