Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

В пятницу вечером Антон вышел из подъезда, чтобы поймать Катино такси, всего на пару минут, и за это время успел обглодать себя мыслями, что Ира осталась в квартире одна. Пока та бодрствовала, подобное допускалось крайне редко и всякий раз приводило к появлению очередного белого волоса на его затылке. На самом деле он не седел, но чувствовалось всё именно так. Страх не заканчивался, став вечным его спутником, волнение за чужую жизнь изматывало, как не смогли бы ни боль, ни тоска по Арсению. Хотя и они очень пытались. Названая сестра выпрыгнула из своей жёлтой кареты, без помощи достала из багажника вещи и не дала ему спрятать измождённое лицо в объятии, отшатнувшись: — Матерь божья, я не думала, что всё настолько плохо. — Мне казалось, услышанного по телефону хватило для понимания, — улыбнулся он смущённо. — Сколько ты уже на ногах? — узкие тёмные глаза просвечивали, как рентген, продираясь через попытки сделать вид, что парень в порядке. Под этим вниманием врать показалось бесполезным. — Неделю плюс-минус. Пришлось перестроить Ирин режим, чтобы она спала, пока я работаю. Так что по ночам у нас начинается самая жизнь, а не работать не получается — есть на что-то надо. — Понятно, — кивнули ему, щелкнули ручкой чемодана и направились к металлической двери, как в палату к пациенту. — Пойдём, покажешь мне свою несчастную. — Кать, — он остановил девушку за локоть. На сбор мыслей в нечто вразумительное ушло несколько минут. — Мне нужно, чтобы ты знала: всё, что происходит сейчас — целиком моя вина. И смерть её отца, и потеря ребёнка, и попытки суицида. Всё — на мне. Пусть вторая не могла его заслуженно избить, зато отчитать со всей возможной строгостью — вполне. За прошедшие месяцы потребность выговориться хотя бы в общих фразах, намёками не исчезла, а рядом никак не появлялись ни Эд, ни Дима, способные полноценно выслушать. Тем более ему почему-то казалось, что те двое если не встанут на его сторону, то уж не осудят, как следовало. Приезд сестры стал шансом на спасение сразу обеих душ жителей бежево-голубой квартиры. Однако вместо ожидаемой реакции девушка кивнула: — Хорошо, я тебя услышала. — И всё? — Главное, чему научил меня отчим — не совать нос в то, что пахнет криминалом. Извини, но от тебя этим несёт за версту. Думаешь, как я столько лет уборкой у бандита деньги зарабатываю без угрозы для жизни? — та потянула его к квартире, продолжив мысль тише: — Да и, кажется, тебе вполне хватает собственной совести, не добивать же сверху. — Ты слишком добра ко мне, — хмыкнул Антон и открыл дверь, пропуская спутницу вперед. Она улыбнулась то ли в ответ, то ли вышедшей на звук Ире. — Так и работает семья, Малой, — бросили за плечо, а следом обратились к тени женщины. — Привет! Мы косвенно с тобой знакомы, меня зовут Катюша, — она вытянула вперед левую руку, правой же за спиной махнула в сторону единственной комнаты, как бы прося его уйти. После жеста приветствия Иру подхватили под локоть и повели на кухню. — Это твои фотографии в коридоре висят? Такие профессиональные! Очень красиво! Странно и по-своему приятно было видеть, как сестра, общавшаяся с ним в привычной строгой манере, переключилась на интонацию милосердного, доброго Димы. Молодой человек услышал в ней бывшего одноклассника — не такого, каким тот запомнился за пару последних встреч, а каким являлся ещё в школе. Чужие дружелюбие, тепло, волнение на секунду вернули в прошлое и подарили если не надежду на светлое будущее, то уверенность, что неслучившаяся жена попала в надёжные руки, способные на сочувствие, которого сам он дать не мог. Поэтому, оставив обеих, Антон молча покорился и впервые за неделю ушёл спать, не боясь, проснувшись, найти труп. Оказалось, усталость накопилась внушительная, захватившая в царство сна на целые сутки. Выбравшись на кухню в сумерках, парень обнаружил там двоих девушек: Ира навзрыд плакала на плече новой знакомой и не заметила его приход, вторая же нахмурилась, дёрнула подбородком. «Ты зачем пришёл? Мы заняты, видишь?» — озвучили чужие брови. Он указал на холодильник: «Голодный, прости». Ему кивнули сначала одобрительно, а потом недовольно, как бы отвечая: «Бери еду и проваливай, не мешай». Один господь знал, что у тех происходило, но само понимание, что хозяйка квартиры наконец отпустила эмоции и кому-то доверилась, порадовал. Наспех сделав себе бутерброд, молодой человек ткнул пальцем в направлении коридора: «Я вам не особо нужен, правильно? Могу уехать?» В утвердительном жесте опустилась девичья голова, мимика явственно попросила не просто уехать, но и вернуться как можно позже. Тут же за плечом вырос Максим с самой косой из своих ухмылок: — Полигон. Сейчас же, не потерплю возражений. Тебе требуется почистить мозг, пока в него тоже не начало закрадываться какое-нибудь дерьмо типа того, что сидит в Шпроте. — Там темно уже, зай, — виновато шептал он части себя, при этом жуя, послушно одеваясь и вытаскивая из-под кровати металлический ящик. — У меня не настолько хорошее зрение. — Для этого есть я, — подгонял однокурсник ладонями к выходу. — Отмазаться не получится, мы едем стрелять, как раз потренируешь навык прицеливания в полумраке. В конце концов можно подсветить фарами… Тот накидал более пяти вариантов выхода из ситуации и ещё больше — аргументов, почему следовало возобновить занятия, главным из которых стало многозначительное «Зачем ты Арсению, если не сможешь прикрыть?» И вот уж это сработало, как укол адреналина. В поле они сначала молчали, обмениваясь лишь привычным «Угол другой возьми, позорище» и «Угол правильный, просто ветер сегодня слишком сильный», пока первая коробка с патронами не превратилась в кучку отстрелянных гильз. Тогда Макс попытался в очередной раз пробиться к его сердцу: — Когда мы собираемся возвращаться? Какой у тебя критерий, по которому можно будет судить, что Шпроте стало достаточно лучше, чтобы свалить? — Не знаю, — он закурил, облокотившись на капот, — не думал пока. Пойми, реабилитация — штука сложная, судя по Эду, не меньше полугода ещё… — Да хорош, ну, ещё полгода тратить! Мы не молодеем, а Арса к этому времени вообще уже могут пристрелить за скверный характер. Или повязать, если ещё не успели, кстати. — Бред. Серёжа бы сообщил. — С какого перепугу? — усмехнулся второй. — Я что-то не заметил, чтоб вы прям общались, — поймав его злой взгляд, Заяц отошёл на пару шагов, будто мог быть убит снова. — В любом случае это слишком долго. Нам ещё под Нура копать и того мутного типа с фоток, доказательства собирать, продираться к твоему мужику осторожно, чтобы нас не грохнули раньше, чем ты успеешь хоть слово сказать… Часики-то тикают, Малой. Пока мы возимся с совестью, нет гарантий, что Арс не купил мальчика понадёжнее. — Надёжнее он не найдет, даже если не знает об этом. На языке появилась неприятная горечь, которую пришлось сплюнуть под ноги прежде, чем та переросла бы в настоящую боль. Собеседник довольно хмыкнул: — Вот. Давай сделаем так, чтобы узнал. И поехали поужинаем нормально, раз ещё полуночи нет. Потом вернёмся на дополнительную пару коробочек, — тот поймал в его глазах отчаянное чувство, ещё не до конца осознанное самим Антоном, и поспешил успокоить. — Не боись, прорвёмся. Я тебя не оставлю, а на двоих мы с тобой вообще всё способны пережить. Погнали, жрать хочу пиз…пец. — Ты уж определись, фильтруешь речь или нет. Странно смотрится. — С радостью, — рассмеялись у пассажирской двери. — Как только ты определишься, хочешь ли быть хорошим человеком или счастливым. Смотрится ещё страннее, поверь. «Хорошим», — отзвенело в голове. Пока рядом оставалась Ира, вариант был только такой.

***

Вернувшись домой в шесть утра, чтобы переодеться, он обнаружил на кухне Иру. Одну. Та допивала кофе, облокотившись на стол, и выглядела непривычно опрятно: свободное красное платье струилось от пояса на талии к её ногам, отросшие волосы были аккуратно уложены волнами. Антон застыл на пороге, заранее не радуясь, и не спрашивая, что изменилось за время его отсутствия. Звук шагов вырвал девушку из раздумий. — Тебе на работу через час, да? — сказала она шёпотом. На него повернули голову и стало ясно, что жизнь, появившаяся на когда-то милом лице, была заслугой макияжа. Карие глаза же остались погасшими. В ответ на неуверенный кивок вторая улыбнулась — так осторожно, будто опасалась сломать лишней эмоцией спокойный образ. — Собирайся тихонько, в комнате Катюша спит. — Хорошо. Вернусь к пяти, наверное, ничего? Очередной горечью отозвалось понимание, что он отпрашивался. Женщина не была его невестой, женой или матерью, а всё ж ему требовалось позволение приехать в квартиру во столько, во сколько хотелось. Парень и сам не заметил, когда потерял свободу передвижений, как его посадили на цепь вечного страха доломать то, что и так уже рухнуло. — Ничего, я вот буду позже, — поймав удивление, Ира обвела рукой свой внешний вид, словно и без пояснений всё казалось понятным, а затем всё же озвучила: — Возвращаюсь на работу. Давно надо было, наверное, а то ты один нас тянешь. Извини. Мимо него, пошатнувшегося и оставшегося на ногах только благодаря дверному косяку, прошагали в коридор. Заскрипела кожаная куртка, прозвенели ключи, щёлкнул замок — девушка действительно ушла. А он всё стоял и невидящими глазами буравил пол, пытаясь не загнуться под тяжестью всего одного слова. В семнадцать Антон просто бы это не заметил, в двадцать три — не придал б значения, но теперь, в двадцать пять, считал чужое состояние по шести звукам и не скулил от ненависти к себе лишь потому, что это разбудило бы Катю. То было первое «извини», которое ему сказали за всё время отношений. Ира не просто потеряла некоторые знакомые черты. Он невольно её уничтожил.

***

Сестра не поделилась секретом, что именно сделала с новой знакомой, какими словами заставила вернуться в прежнюю жизнь, и уехала на следующий день, попросив лишь позвонить в другой раз сразу, а не пытаться справляться самостоятельно. Будни вернулись в прежний режим с одним нюансом: пара толком больше не общалась. Их диалоги, сводившиеся последние два месяца к коротким бытовым фразам, на этом уровне и остались. Они снова вместе спали, нормально ели, ездили за покупками, воспринимая друг друга скорее в качестве знакомых, чем партнёров. Ира прятала следы от ногтей на коже за длинными рукавами, Антон прятал недоверие к произошедшим так быстро изменениями за спокойной улыбкой. Прикосновений в этом витке их общения не было: ни объятий, ни поцелуев в щёку на ночь, ни уж тем более физической близости — ничего, что нарушило бы отстранённость. Пожалуй, даже с Эдом они жили уютнее, чем с ней, но выйти за поставленные рамки не получалось, да и не особо хотелось. Уехать тоже что-то мешало, поэтому Максим принялся стабильно раз в сутки намекать, что пришло время расстаться, ругал за искусственное благородство и взывал к здоровому эгоизму. Собственная голова периодически восставала против него, пока через месяц после выхода на работу Ира вдруг не подошла ближе, чем делала теперь, и не протянула пальцы к его лицу: — Милый… — её обычно пустые глаза наполнились старой нежностью, расширенные зрачки выдавали чувства, которых между ними, как казалось, уже не осталось. Антона за шею притянули ближе и осторожно поцеловали. Девушка не встретила сопротивления, с каждой секундой распаляясь всё больше. Через пару минут оглушающего вопля головы он наконец очнулся от растерянности и аккуратно отстранил вторую за плечи. Та зашептала горячо, по-своему интимно, забираясь ладонью под его домашнюю футболку: — Брось, сколько мы уже этим не занимались? Полгода? Неужели ты не… Пришлось выпрямить руки полностью, чтобы вернуть себе личное пространство. Нет, парень не соскучился. Настолько, что отвращение вызывала даже сама мысль о сексе с женщиной — не конкретно этой, а с любой. Вырвавшийся из памяти Арсений сейчас зло рычал и не позволял его телу откликаться на ласки. По-настоящему требовался всего один человек: заедать тягу к сочному стейку капустными листьями он не собирался, но и ответить толком не успел. В образовавшихся сантиметрах выросла спина, обтянутая красной тканью, закрывшая его от покушения. — Ещё раз тронешь его, шпрота, я перестану выдавливать из себя вежливость и понимание, — прорычал Макс, угрожающе нависнув над маленькой женщиной, которая видела лишь любимого. Антон не ощущал жар воображаемого человека, но, оказалось, помнил тот кончиками пальцев, лопатками, губами. Воспоминание мурашками прокатилось по коже, намёк на возбуждение перекрыл отвращение к происходящему. Бунт непробиваемых чувств к бывшему хозяину против ненасытности молодости заставлял одновременно и хотеть, и не хотеть удовлетворить потребности. Однако точно не с Ирой. Макса, вставшего между ними, он желал получить снова больше, чем её, отнеся того скорее к категории «Арсений», чем к разряду «измена». Двое мужчин имели общие черты, а парень так и вовсе стал собирательным образом обоих — и женщине в этой парадигме места не нашлось. — Давай не сегодня, ладно? — улыбнулся он без тени вины и смущения, прекрасно понимая, что фраза значила «никогда больше». — Мы оба после работы, уставшие. Выйдя из убежища, Антон наткнулся на полные боли глаза, но менять решение не стал. Оставаться рядом и помогать без чувств уже было непросто, а вот заниматься без них сексом — самое настоящее предательство. Даже не важно, по отношению к кому. Девушка кивнула и покинула кухню, Заяц резко развернулся на него, указав пальцем той вслед: — Всё, ей явно лучше, почему мы, бл…ин, ещё тут? — Пойдём подышим, — шепнул молодой человек и выскочил из подъезда, чтобы обсудить вслух то, что обсуждать особо не собирался. На улице в душу уставились выпуклые глаза, второй не спешил доставать сигареты. — Что происходит, Малой? — Ты же в моей голове и всё знаешь, так зачем допрашивать? — первая же затяжка окутала мозг приятной слабостью. Собеседник косо ухмыльнулся. — Затем, что кому-то нужно выговориться. И свалить в Москву. — Просто дай мне немного времени, пожалуйста. Прекрати пилить, это не помогает. — Тебе? — тот поймал ключевое слово и удивлённо приоткрыл рот, хмурясь. — Не Ире? — Антон в ответ виновато опустил голову, готовясь к порции нравоучений от собственного сознания, однако получил лишь более ласковую интонацию. — Что это за эмоция? — Понятия не имею, сам поймал только пару дней назад. Нельзя мне пока обратно к Арсению. — Не из-за…? — друг кивнул на окна квартиры. — Нет, она ни при чём. Проблема в нас с тобой. — Так ты всё же злишься на бывшего? Ты, который, узнав о моей смерти, в первую очередь побежал звонить убийце? — Это неправда, — сказал Антон тихо и вытащил из ветровки баночку, что теперь постоянно носил с собой. — Сначала я побежал за ней. И, знаешь, это не злость, а обида какая-то. Не получается у меня нормально ненавидеть человека, который на ноги нас с братом поставил, за смерть того, кого он даже не знал, наверное. Мы с ним провели больше времени, чем с тобой, да и я ведь… — Любишь психа своего, да, помню, — они поморщились одинаково, но по разным причинам. Слово по-прежнему резало слух. — А ещё помню, что изначально не считался важным, и это не клеится с твоими словами. — Тогда дослушай. Не спорю, Макс никогда не был важнее Арсения, мы общались-то меньше года, следующие же шесть лет провёл со мной именно ты, — грань между «Максим настоящий» и «Максим воображаемый» была проведена окончательно. Второй взял в зубы самокрутку, не спеша перебивать, хотя явно имел что сказать. — Но ведь ты — не он, мы оба это понимаем. Ты, зай — часть моей головы, я годами болтаю сам с собой, такая уж болезнь. И вот тут начинается идиотизм, смотри: мне больно не потому, что погиб однокурсник Загайский, а потому, что погиб ты. — Но я ведь тут, — обронил Заяц осторожно, свободной ладонью тронув грудь. Антон развёл руки в стороны, как бы показывая, что собеседник уловил несостыковку. — Получается, не убили и ненавидеть сразу двоих особо не за что. Не знаю, короче, надо устаканить всё в голове, иначе при встрече я загнусь сразу и от тоски по нему, и от скорби по тебе. Пока держусь, как могу. — Ладно, — вдруг кивнули ему, впервые за пару лет не заводя спор. — Если задержка здесь — это попытка не проявить благородство, а остаться в своём уме, то ладно, пилить перестану. Даже лестно немного. — Почему? — Думал, тебе плевать, — слова были брошены уже в спину, у входной двери, и заставили замереть. Чувства наслоились друг на друга, сердце защемило смесью боли и разочарования в самом себе. — Мне плевать, Макс. Просто не так сильно, как требуется, чтобы вернуться к Арсению сразу. Но я всё равно к нему вернусь, если позволят.

***

Следующим вечером Ира наконец по-настоящему ему улыбнулась впервые за три месяца. Ещё через неделю рассказала маленькую историю о том, как, торопясь на работу, чуть не сбила своими шестьюдесятью килограммами велосипедиста, даже посмеялась тихонько. И пока Антон грелся мыслью, что та шла на поправку, громкий голос однокурсника в ушах бил тревогу. «Девочка сделала с отцом и сыном то же, что ты сделал тогда с Арсом — запрятала поглубже. Сам знаешь, как больно оно выстрелит, когда об этом напомнят». В ответ он отмахивался, пока не сорвался: «Некому ей напомнить. Я-то уж точно не стану». На том полемика и закончилась. Незадолго до его двадцатишестилетия, в середине апреля, она встретила молодого человека вечером в нижнем белье, чем, конечно, не вызвала ожидаемую реакцию. Антон мог лишь радоваться изменениям в её поведении, будучи не способным больше оценить подобный ход. Ира его не привлекала ни как женщина, ни как собеседница, став лишь ответственностью, добровольно взваленной на плечи. Обижать ту не хотелось, как и переступать через потребность оказаться в постели обнажённым с одним конкретным мужчиной. Откуда-то он знал, что секс в том виде, в котором существовал последние годы, теперь не принесёт удовольствия, потому улыбнулся чужой попытке себя расшевелить и отправился ужинать. Однако она не сдалась, выдала ему бокал вина, проводила в спальню под бытовым предлогом и, усадив на кровать, оседлала. Кожа, скрытая под домашней одеждой, восстала мурашками: парень упустил момент, когда такая близость начала казаться дискомфортной. Зато осознал, что оставаться в этих взаимоотношениях, далёких даже от симпатии, значило лгать и себе, и ей, но не знал, какими словами смягчить удар. Причины нашлось две: девушку по-прежнему страшно было ранить очередным потоком искренности, а ещё он ни разу прежде никого не бросал — всегда бросали его. Приняв нерешительность за неуместную скромность, Ира поцеловала его самостоятельно. Макс возник в углу комнаты, но сказать ничего не успел — Антон и без помощи почувствовал, насколько ему не нужно было происходящее. А всё ж поддавался по привычке властности пухлых губ не в силах ни довести дело до интима, ни оттолкнуть, потому что это тоже ранило бы. Поцелуй углубляли, проникая в рот, пока не протолкнули в тот нечто небольшое, что он тут же сплюнул на пол. На светлом дереве, будто неоновая, светилась голубая таблетка, мало похожая на Виагру или лекарство от головной боли. В полумраке зелёные глаза уставились в карие: — Какого чёрта ты творишь?! — Милый, — нежно улыбнулась вторая и чуть крепче сжала его шею, не давая отстраниться, — просто расслабься и проглоти. Это поможет, обещаю. Мне помогло. В голове щёлкнула логическая цепочка. Раньше, чем воображаемый друг озвучил вердикт, внутри восстал Арсений, так умело поселивший в нём отвращение к собственной продукции. Глупо было надеяться, что Ира выберется из депрессии самостоятельно, что изменения в ней произошли благодаря Кате или возвращению на работу. А всё же ему для успокоения совести так нужно было верить, что шанс на нормальную жизнь у той оставался, что принять очевидное просто не хватало сил. Его милая, маленькая девочка нашла спасение в наркотиках, как когда-то сделал Эд. Но у брата в своё время не было помощника, готового костьми лечь, чтобы вытащить из внутреннего ада, тогда как у неё имелся Антон. Антон, упорно возвращавшийся в квартиру, где давно не желал находиться, поддерживавший, насколько мог, готовый слушать и находиться рядом, пока это требовалось. Только вот его не выбрали в качестве спасательного круга. Вина, так долго тяготившая, моментально схлынула, заместившись отвращением. Он был способен вынести любые истерики, слёзы, вытаскивать из петли и кататься на машинах скорой помощи в больницу для промывания чужого желудка, но не принять её зависимость. Его не выбрали, найдя вариант полегче. Арсений рычал в душе, и парень рычал вместе с возлюбленным. Зрение сузилось до точки, в ушах зашумело море, тело обуяла дрожь. Панические атаки случались и раньше, в период после сдачи выпускных экзаменов, но то, что происходило сейчас, оказалось в разы сильнее. Они заканчивались буквально за минуту, накатывая снова, сменяя друг друга в бесконечной череде внутренней катастрофы. Антон скинул женщину с себя так резко, что она чуть не ударилась об угол шкафа, но светлая голова замерла как раз у ноги Макса, будто тот остановил её в полёте. Он подскочил на ноги и, почти не различая предметы реального мира, принялся швырять в чемодан свои вещи. Голос разума, который пытался его успокоить, не пробивался через гул в барабанных перепонках, зато смог тембр Иры, не поднимавшейся с пола и ухватившей за ногу: — Что происходит? Куда ты собираешься? — Подальше от тебя. Правда слетела с губ шипением легко, по-своему приятно. Ему всё же дали повод закончить ломать комедию и играть хорошего парня, теперь не было необходимости выискивать в себе бережность. Это освободило, сняло с него воображаемые цепи, однако цена такой свободы показалась слишком высокой. То, что раньше являлось нежностью к более слабому существу, стало ядом неприкрытой ненависти. Она держала его вдалеке от Арсения, она же и отпустила, того явно не подразумевая. Икру сжали крепче, взбираясь по бедру до таза. Девушка осталась на коленях будто бы не вынуждено, а так, словно сделала бы то же, если б стояла. — Нет, пожалуйста, — растеряно зашептала та, затем резко перешла на крик. — Пожалуйста, не уходи! Я без тебя не справлюсь. — Уже не справилась, даже со мной, — он дёрнулся, пытаясь освободиться, и чуть не упал. — Это из-за наркотиков, да? Ты бросаешь меня из-за них? Сердце выплюнуло горечь: то же самое сказал Эд, узнав о переезде. Брат так же валялся у него в ногах, но теперь не было желания переубеждать и успокаивать. Ире он больше ничего не должен. Пытался, боролся, не справился — факт. — Да. Убери руки. — Я обещаю исправиться. Обещаю, Антош, только не уходи! В прошлый раз парень верил говорившему, теперь — нет. Возможно, его любовь к близким людям состояла именно в принятии вещей, которые, проявившись в других, ранили или вызывали отвращение: в Диме — отстранённость, в Максе — криминальное прошлое, в Эде — зависимость, в Серёже — вид деятельности. Арсения же он пока не мог принять обратно в сердце из-за всей причинённой боли, потому и не называл свои чувства любовью. Девушка, продолжая за него держаться, начала тянуть вниз, до своего уровня — теперь и буквально. Вероятно, чтобы посмотреть в глаза, но те различали в общем полотне мира только красный спортивный костюм человека, который подошёл к его плечу и пытался кричать в не слышащее того ухо. Маленькие ладони коснулись резинки домашних штанов. Ира зачем-то попробовала перевести всё в секс. В мозге Антона сгорел предохранитель, мешавший всё это время выплёскивать агрессию на невинное существо, нахлынувшая злоба усилила очередную паническую атаку. Он перестал себя контролировать и занёс руку, которую в замахе остановил за кисть Максим, ставший вдруг физически ощутимым. Адекватность в нём всё же осталась, пусть и в чужом лице. Та, что хваталась за него, больно царапая ногтями, понимающе кивнула и снова заговорила словами названого брата: — Ударь, если это что-то изменит, милый. Если возможность меня избивать заставит тебя остаться. — Прекрати, не опускайся до такого, — швырнул молодой человек в бежевое пятно. Там, где в прошлый раз виделась простая мольба, сейчас было унижение, которое вторую, казалось, не смущало. — Это не ты. Ты не можешь быть такой. — Прости, прости меня! Я могу быть любой, какой захочешь, — та, судя по всхлипам, начала рыдать, но не прекращала говорить и удерживать. — Ведь я же люблю тебя… — Нет. Не любишь, Ир. А теперь отпусти, пока я не причинил тебе вреда, которого не хочу причинять. Не тяни меня на это дно, к себе, мне там делать нечего. Он выдавливал слова изо рта ровно, внешне почти спокойно, будто сознание не трещало под напором происходящего. От психики осталось две нервные клетки, одна из которых умирала сейчас в агонии. Чужая хватка ослабла на секунду, это дало возможность Зайцу за плечи вырвать его из дрожавших пальцев. Антон подхватил металлический ящик с пистолетом, вытащил ручку чемодана и направился к двери, шатаясь, как пьяный, собирая плечом косяки и неровности стен. Его вели под локоть, помогли справиться с замочной скважиной, сохраняли равновесие, пока оба парня шли по ночной улице в произвольном направлении. Макс всё шептал что-то ласковое, полное сочувствия, как бы напоминая, что он не один и вторая часть его сознания — «не враг», способный лишь на споры. Стоило паническим атаками ослабнуть, как костыль в виде воображаемого друга исчез, потеряв материальность. Молодой человек сложился на тротуаре у дверей круглосуточного магазина, разбив до крови колени и левую ладонь. Силы идти закончились. Желание жить — тоже. — Это не твоя вина, — к нему присели на корточки. Острые черты другого обрели ясность. — Она сама так решила, ты сделал всё, что можно было, и даже больше. — Изначально — моя. Но ты прав, сейчас уже ни черта не изменить. — Тогда вставай, нам нужно идти. — Куда? — он прикрыл веки и обнял себя руками. Последний раз ему было так одиноко в семнадцать, когда Эд ещё не появился в серой квартире, то есть около девяти лет назад. — Нас больше нигде не ждут, денег на съём квартиры нет. В накопительный счёт я не полезу. — И что? Умереть теперь в этом грязном дворе? — Может, и умереть. Антон хотел, чтобы его тело сгнило и разложилось прямо на асфальте, потому что не имел причины подняться на ноги и бороться с жизнью за счастливый финал. Вся энергия ушла на то, чтобы вытащить Иру из самой себя, для него же ничего не осталось. Люди, которые могли бы поддержать, находились слишком далеко, да и не было, наверное, слов, способных избавить от всепоглощающего бессилия. Хотя стоило отдать должное — Заяц пытался их найти: — К Арсению трупом ты уже не вернёшься, понимаешь? Жить надо. — Сам же сказал, что я ему не сдался. — Что с тобой происходит, Малой? — второй нахмурился. — Час назад мы злились до желания крошить стены, а сейчас не можем в кучу себя собрать. Ну, ранили тебя, ну, облажался. В первый раз, что ли? — В сотый, — улыбка разделила его лицо на две части: верхнюю, полную разочарования, и нижнюю, поддававшуюся услышанному. — Не думаешь, что нужно уже перестать стараться? Мы тыкаемся куда-то, барахтаемся в дерьме, а всё равно приходим к одному и тому же. Хватит портить окружающим жизнь. — Пиздёж. Прекрати жалеть себя. Диме мы помогли, они с Катей счастливы. Эду пытались помочь — он сейчас на терапии. Серёжа не сел в тюрьму благодаря тебе. Ира сделала осознанный выбор, не нам его судить. А выбраться из дерьма с Арсом ты даже не попробовал. Антон в тот момент не чувствовал, требовался ли ему бывший хозяин, хотелось ли вообще вернуться. Мозг, чтобы не перегреться и не дать безумию разрастись, отключил практически все чувства. Сердце не рвалось от тоски, не горело обожанием, не выло от боли новой и старой. Парень лежал на асфальте пустой оболочкой, совсем как та, что приехала в бежево-голубую квартиру из больницы вместо беременной женщины, и не видел смысла ни в одной секунде своего существования. Раньше ему казалось, что нужно контролировать сразу всех, чтобы спасти, будто люди не могли принимать решения без стороннего вмешательства — и как только это не получалось, вина парализовала конечности. Это он опять не справился. Так с чего бы вдруг поверить, что нахождение рядом Арсения что-то изменит. — Так, а вот это интересно, — хмыкнул неожиданно Макс и растворился в воздухе. Поднятый на того вопросительный взгляд наткнулся на смутно знакомое девичье лицо. — Мужчина, Вы в порядке? Может, скорую вызвать? Униформа выдавала в подошедшей работницу магазина, у которого Антон упал. Светлые волосы были собраны, низкий рост позволял говорить с ним, не приседая, внимательные глаза осматривали сначала с волнением, что через минуту сменилось удивлением. Его узнали. — Малой, ты? Правда ты? — та подала руку, чтобы помочь подняться. Ему стало стыдно за собственный вид, пришлось оторваться от тротуара и отряхнуться. — Клав, какими судьбами? Они виделись всего раз, в притоне Ильи, откуда Антон увёл троих эскортников. Арсений тогда высадил девушек у метро, и они с Эдом больше о них не вспоминали. Память чудесным образом воскресила тот вечер до мельчайших деталей, пока девушка оглядывала его не по сезону тонкую футболку. — Давай ты зайдёшь внутрь, погреешься? — Не надо, всё в порядке, — улыбнулся он лживо и охнул, когда его за штанину потащили к стеклянным дверям. В магазине не было никого, кроме посапывавшего охранника, из-за которого пришлось снизить громкость голоса. — Может, по старому знакомству пробьёшь мне бутылочку крепкого? — И не подумаю, меня потом оштрафуют, — его усадили на место кассира, без просьбы обработали антисептиком ранку на ладони, после чего бедром облокотились на ленту. Клавдия почти не изменилась, только, пожалуй, похорошела. Антон помнил её доброй, волновавшейся за брата — так теперь переживали и за него, будто они всё это время близко общались. Девушка смахнула с его щеки асфальтовую крошку. — Рассказывай, что стряслось. — Не, мы тут до утра тогда. — Я никуда не тороплюсь. — Зачем? Какая разница? Мы друг другу никто, ты не обязана меня выслушивать. — Ошибаешься, — вторая дёрнулась как-то странно, словно прогоняла воспоминания, а затем дружелюбно растянула губы. — Я же тебе жизнью обязана, помнишь? Алкоголь продать не могу, зато стать жилеткой на один вечер — вполне. — Как там твоя подруга, кстати? Имя не помню, — попробовал он перевести тему, но, видимо, зря. Собеседница опустила глаза, обняла себя за локти и долго молчала. А всё ж в итоге ответила. — Её звали Кристина, мы не дружили особо, а просто жили в одной комнате. Она покончила с собой где-то через месяц после того, как ты нас выкупил. — Что? Почему? — беспомощность отодвинулась в сторону, уступив место шоку. Парень же сделал всё, что было в его силах, как и с Эдом, и с Ирой. Однако что-то снова пошло не по сценарию. — Не выдержала воспоминаний, я её понимаю. Сама долго лечила голову, чтобы вернуться в нормальный мир, хотя до сих пор иногда просыпаюсь от кошмаров, — на него посмотрели боязливо. — А тот худой юноша, которого вы тоже забрали… — Эд живой, почти в порядке. Сейчас лечится от зависимости. Я же обещал, что позабочусь. — Это хорошо, что вы встретились, правда. Помню, как он держался на вере в твоё возвращение, когда все мы уже сдались. А тебе… не рассказывали, что тогда происходило? — Нет. Он и не спрашивал. Наверное, не потому, что не хотел знать, а потому, что боялся утонуть в чужой боли, как тонул в своей. Образ брата, который сломался не так сильно, как мог бы, вызвал уважение. Клава понимающе кивнула: — И это тоже хорошо, ни к чему тебе лишние ужасы, — она мотнула головой и вернула в радужки беспокойство. — Мы отвлеклись. Ты хотел рассказать, что привело тебя на порог в час ночи таким разбитым, с чемоданом и в одной футболке. — Не хотел. Девушка вздохнула, отошла на пару минут и вернулась с бутылкой коньяка, протянула тот в его ледяные пальцы, сдавшись. Рассказывать незнакомцу о своих проблемах почему-то всегда было легче, чем друзьям. Посторонний человек не осуждает, не вникает в подробности — лишь слушает и сочувственно морщит лоб. Так случилось и теперь. После пары глотков Антон неожиданно для себя принялся за исповедь, начав чуть ли не с детства, чтобы объяснить, как докатился до того, что имелось сейчас, почему так привязался к Арсению, имя которого не называл. Упомянул и Макса, новость о смерти которого запустила цепь событий. На этом моменте Клава еле сдерживала слёзы, а всё же расплакалась, когда он поделился, что потерял сына по собственной дурости и довёл хорошую женщину до крайней стадии отчаяния. Под конец вторая переняла у него бутылку и закашлялась, отпив, после чего прижала кудрявую голову к своей груди: — Да уж, жесть, конечно. И что дальше? Будешь пытаться вернуться к Графу? — Не знаю. Как будто бы легче от этого не станет. — Но хотя бы всё случившееся будет иметь смысл. Не зря же ты столько пережил, — та отстранилась и посерьёзнела, утерев влагу с лица. — Знаешь, почему у тебя не клеится ничего? — Почему же? — поднял бровь он с искренним интересом. Из всех людей в его жизни ситуацию полностью знала только эта низенькая продавщица круглосуточного, на пару часов ставшая разом отдушиной, священником и психологом. Ему улыбнулись. — Думаю, потому, что твоё место рядом с ним. Поэтому с другими не получается и, наверное, не получится. Сама судьба показала, что пытаться бесполезно. Да, ты очень облажался, но не со зла же, а просто из-за попытки сойти с нужного пути, вот тебя и вернули. — Фаталистка, что ли? — Наверное. Не смейся, эта позиция меня ещё ни разу не подводила, — девушка продемонстрировала обручальное кольцо, которое Антон не заметил. — Вдруг и тебя не подведёт? — Вот это «вдруг» меня и смущает. С такой же вероятностью меня пристрелят при встрече. — Значит, пристрелят, раз так нужно, — та отдала почти допитый коньяк и рассмеялась его изумлению. — Может, лучше умереть, пытаясь вернуть возлюбленного, чем жить по инерции, ломая всё на своём пути? — Умирать не хотелось бы. — Несколько часов назад ты был похож на того, кто к этому готов. Он и сам не заметил, как отчаяние заменилось облегчением. Всего-то потребовалось выговориться целиком тому, кто больше не встретится и не осудит. Силы бороться не взялись из ниоткуда, просто пропало ощущение, что уже ничего нельзя изменить. Может, и можно — осталось лишь понять, нужно ли это ему, да включить чувства обратно, но как это сделать? — Я отойду покурить, ладно? Не дождавшись ответа, парень поднялся и вышел на воздух, поёжившись от холода, поджёг сигарету. Макс не появился, чтобы составить компанию, как делал обычно, будто давал ему время обдумать всё самостоятельно. В конце концов Клава сказала достаточно, дополнить ту было особо нечем. Он стоял в полумраке пустой улицы, в гробовой тишине, когда из-за поворота показалась машина — ещё один смутно знакомый кусок прошлого. Вишнёвая иномарка проехала на небольшой скорости в полуметре от него, остановилась на светофоре. Мозг щёлкнул, чувства ожили и заколотились о грудную клетку, прося выпустить наружу. Это он. Точно он. Антон побежал. Мышцы ныли от непривычки, дыхания не хватало. Красный свет сменился на жёлтый, когда ему оставалось до цели совсем немного, но нога угодила в ямку, и тело рухнуло на тротуар, как уже делало в тот вечер. Из горла вырвался крик: — Арсений! — включился зелёный сигнал, машина не сдвинулась с места, будто его услышали. — Арсений Сергеевич! Безлюдную тишину разрезал отдалённый звук, так похожий на родной голос: — Пошёл прочь. Водитель нажал на педаль газа, автомобиль скрылся из виду. Это было лишь совпадение, иллюзия воспалённого мозга. Ему не могли ответить настолько отчётливо, не могли прогнать снова. Зато прежняя привязанность растеклась по телу, мужчина наполнил его сердце и дал силы в этот раз без уговоров подняться на ноги. Вот теперь Заяц сгустился из пустоты с фирменной косой ухмылкой. Он обратился к другу: — Верни меня к нему. Нам нужно обратно, — Антон перевёл дух и переформулировал мысль с большим напором, выпуская слова так, будто отдавал приказ. — Я. Хочу. Обратно. Подчиняясь, второй засветился гордостью, достал из кармана спортивных штанов телефон. Молодой человек ощутил, как отзеркалил это движение, как вслепую вбил запрос в поисковую строку, по памяти ввёл данные карты, и уже после покупки билета вдруг очнулся от наваждения, слабо улыбнувшись: — Почему два места в Сапсане, а не одно? Мы берём Эда? — Пока нет, — оскалился Макс, затем направился к магазину, где их ждали вещи и Клава. — Хочу с комфортом ехать к своему убийце.