Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

Его возвращения в тот вечер дождались без лишних вопросов. Если Станислав Владимирович, давший своё благословение на уже намеченное бракосочетание, знал, что именно случилось, пусть отчасти, то Ира слишком сосредоточилась на себе и ребёнке, чтобы заметить произошедшие в нём изменения. А они имелись — Антон молчал вот уже третьи сутки. Макс не возвращался, словно бросил его окончательно, Серёжа тогда лишь выслушал и повесил трубку. Жизнь не остановилась, не сменила вектор. До церемонии росписи в загсе утекали последние часы, когда парень вдруг понял, что не мог уложить в себе истинное положение дел — то, к чему в итоге привели разные мелочи, благодаря чужому родственнику сложившиеся в целую картину. Пока их с однокурсником история напоминала зачаток шекспировской пьесы «Ромео и Джульетта» с двумя враждующими кланами и смертями в конце, ситуация с Ирой походила скорее на низкопробный сценарий русской мелодрамы. Он был влюблён в преступника, которого пытался поймать её отец-полицейский, она — в него и носила под сердцем их общего ребёнка. Сюр в чистом виде. Антон продолжал улыбаться, покоряться сменам настроения невесты, но говорить не мог — потому что нечего, наверное, было сказать. Где-то очень глубоко, под Арсением, занявшим голову снова, болью, от того оставшейся, тоской по Зайцу, друзьями, ответственностью и разной посторонней информацией в нём трепетала надежда, что что-то случится. Не глобальное или страшное, однако достаточно весомое, чтобы остановить локомотив будущего. То перестало казаться желанным и начало пугать неизбежностью. Нет, он не планировал всё бросать и мчаться обратно в Москву, но и связывать себя браком, отцовством уже не хотел. Смирно плыл по течению, ощущая теперь, как потихоньку тонул, и знал: если открыть рот не ради глотка воздуха, из горла обязательно вырвется вой отчаяния. Мирный быт нормальных людей — не про него. Как сказала когда-то часть его мозга: «Факт остаётся фактом, сколько не отрицай», и оставалось лишь гадать, на сколько времени хватит накопленного спокойствия прежде, чем парень сломается и покажет себя целиком, настоящего. Его ведь видели совершенно иным и любили, получается, только придуманный образ. День переломной даты начался с трех сигарет, чашки кофе и аренды автомобиля. Застёгивая на Ире просторное белое платье, сделанное из переливчатого шёлка, он чувствовал, как коробочка с обручальными кольцами прожигала нагрудный карман пиджака, как дрожь овладевала телом всё больше. Трёх суток не хватило для того, чтобы пережевать себя и снова стать прежним. Это — про неё, такую счастливую, пусть немного напуганную, светившуюся детской наивностью, а не про него, не способного вытравить заново из души образ Арсения. Антон не просто знал, что не любил женщину, но и понимал, почему, из-за кого. Стыдился собственной слабости перед мужчиной, однако не прекращал немых попыток воззвать к своему богу с просьбами им помешать. На молитвы ведь всегда откликались, так почему бы и в этот раз чуду не случиться? Когда они уже собирались выходить из квартиры, у девушки зазвонил телефон. Второй голос не удавалось разобрать, по побледневшему лицу Иры стало ясно — что-то не так. Неужели его мысли долетели до адресата…? — Да, он мой отец. Фамилии разные, да, потому что… — её перебили, заставив пухлые губы поджаться. — А по какому поводу Вы… — покачнувшись, видимо, из-за услышанного ответа, она схватилась за край кухонной тумбы и еле устояла. Парень начал подниматься на ноги, отставив пустую кружку, пытаясь по чужой реакции угадать, о чём именно говорил неизвестный абонент. Ира отложила гаджет, не завершив вызов, и посмотрела на него с такой болью, что равнодушное сердце заранее сжалось от сочувствия. Карие глаза потеряли сфокусированность, голос ослабел до шёпота. — Антош… Папу убили. Там, где другая бы уже билась в истерике, его невеста сморгнула слезинку и потеряла сознание: крохотное тело рухнуло навзничь, голова, которую он не успел поймать в полёте, глухо ударилась об пол. Воцарилась звенящая тишина, из динамика продолжали говорить, не нуждаясь в собеседнике, то, что уже не имело значения. Моментально подлетевший молодой человек пытался потрясти вторую за плечи, чтобы привести в чувство, пока не увидел, как белоснежный шёлк окрасился кровью в районе таза. Вспыхнувшее в мозге «Нужна скорая» смешалось с пониманием, что на путь к ним и обратно уйдёт слишком много времени, потому Антон, подхватив беременную на руки, помчался к машине, уложил женщину на задние сиденья и сел за руль. Мигалок у него не было, но не было и чувства самосохранения, погребённого под паникой — водитель не обращал внимания на красные сигналы светофоров, встречные автомобили, создаваемые аварийные ситуации, лишь отчаянно давил на педаль газа, стараясь перегнать неумолимо утекающие минуты. Сзади вдруг донеслось громкое возмущение: — Ты можешь вести аккуратнее? Из зеркала заднего вида смотрели выпуклые глаза. Макс снова оказался с ними, сидел, положив разбитую голову девушки себе на колени, и ощупывал тонкую шею в поисках пульса. Голос прорезался с хрипом от долгого молчания, он рявкнул: — У нас нет времени на аккуратность, — ему понимающе кивнули. — Живая? — Пока да, но кровь не останавливается. Дело дрянь. Чуть не вписавшись капотом в угол больницы, парень не нашёл взглядом ни одной кареты скорой помощи, убедившись в правильности принятого решения, взял невесту и ворвался в гудевшее людьми помещение. На него не обратили внимания, все сновали из стороны в сторону мимо, где-то вдалеке кричала неизвестная. — Нужна помощь! Пожалуйста! — безучастный гул был ему ответом, собственный ор рвал барабанные перепонки, сердце просилось наружу. — Срочно! Кто-нибудь! — Молодой человек, — осадил появившийся из толпы пожилой врач, — тут всем нужна помощь, сотрудников не хватает. Займите очередь. — Беременная женщина истекает кровью уже восемь минут, какая нахер очередь! — он навис над другим, как коршун, и прижал бессознательное тело к груди. — Ваше счастье, что у меня руки заняты. Тот сначала отшатнулся от прямой агрессии, а потом всмотрелся в его ношу и изменился в лице: — Какой срок? — Восемнадцать с половиной недель. Мужчина в белом халате нахмурился, поймал пробегавшую медсестру с каталкой, на которую бережно была уложена Ира и тут же увезена в неизвестном направлении. Антон убрал окровавленные кулаки в карманы, чтобы перестать пугать своего спасителя злостью, рождённой страхом. Чёрный официальный костюм требовательно оглядели: — У Вас документы с собой? — Некогда было, — обречённо выдохнул он, пытаясь успокоиться, и тут же исправился: — Я наизусть помню её номер паспорта, полиса, ИНН, группу крови и показатели любых анализов за последний месяц. Скажу всё, что потребуется. — Брат? — незнакомец поднял бровь. По худому телу растеклась ядовитая боль от схожести чужой мимики с мимикой Арсения, плечо дёрнулось, смахивая неуместную тоску. — Почти муж. — Надо же, — бровь опустилась, перестав его мучить. — Что ж, «почти муж», идите в регистратуру, я предупрежу, чтобы вас допросили, — врач сверился с устройством в кармане. — Девушку уже доставили в операционную, остаётся только ждать, — раньше, чем парень двинулся в указанном направлении, его остановили за локоть и снизили громкость речи до полушепота. — Если вдруг нам не удастся… — Нет, — откликнулся он моментально и всё же выпустил часть бушевавших эмоций через угрожающе потемневшие глаза. — В ваших интересах, чтобы варианта «не спасти» не было вообще. Пока пожилые работницы больницы собирали всю нужную информацию, мозг почти перестал панически ударяться о черепную коробку, дыхание выровнялось, привычная уравновешенность вернулась на место. Переложив свою ответственность на профессионалов, сделав максимум из доступного, Антон пытался перестать винить себя в бездейственности и смирно сидел там, куда был посажен. Незнакомки почему-то тоже спросили, с братом ли пациентки разговаривали, и, получив тот же ответ, что и врач, обменялись восторженным шепотом, среди которого разобрать удалось лишь странное «Мне бы такого мужа». Он искренне не понимал, чем заслужил такое отношение, что сделал неординарного, чтобы вызвать подобную реакцию, но лишний раз задумываться не стал. Разум и без этого ныл от перегрузки. Когда его отпустили, молодой человек дополз на одеревеневших ногах до туалета, чтобы смыть присохшие красные следы с ладоней и запястий, после чего принялся неприкаянной душой бродить по родильному отделению под непрекращающиеся крики. До появления ребёнка ещё оставались месяцы, а он уже заранее седел от страха, что подобный ад ждал и маленькую Иру, заглушая мысль, что она в принципе могла умирать где-то вне зоны видимости в тот самый момент. Через неизвестное количество времени, за которое нервных клеток осталось от силы с десяток, уже знакомый мужчина поймал его в коридоре: — А, «почти муж», это Вы. Сядьте здесь, — врач проводил его к металлическим стульям. — Я всё узнаю, постарайтесь не волноваться и… не убить никого. Вот уж, на кого Антон производил впечатление, близкое к правде. Второй человек скрылся за поворотом, оставив в одиночестве, когда на смартфон в кармане костюма пришло сообщение. То напомнило, как они с девушкой вообще оказались в этих обстоятельствах, что случилось за минуту до потери сознания, опасной езды и больницы. «Спасибо. Буду должен» от Серёжи расставило всё по местам, парень закопался пальцами в волосы и приглушённо завыл. Стас не просто погиб. Стаса убили по его наводке. Ради безопасности возлюбленного и чужой правой руки теперь в опасности оказались Ира с ребёнком. Это он сделал с ними всеми. На краю поля зрения показался красный спортивный костюм, заставивший вздрогнуть и поморщиться: — Ну, давай, начинай. — Что именно? — Шарманку заводи свою любимую, — огрызнулся Антон шёпотом. — Проповедь, спор, допрос. Или что там сегодня по плану? — Ты так боишься моего осуждения? — Макс наклонился, чтобы выцепить его взгляд, а следом дёрнулся, когда он вдруг выпрямился и уставился в расширенные зрачки. — Наоборот. Хочу, чтоб кто-то уже мне в лицо сказал, какая я мразь. — Нашёл, кого просить, — со смешком пожал плечами собеседник. — Хотя, уверен, желающие найдутся, если, конечно, у тебя хватит яиц кому-то об этом рассказать, — они обменялись вздохами, молодой человек вернулся в прежнее положение. В уши опять ворвался крик, мимо проехала каталка. Однокурсник откинулся на спинку сиденья. — Да уж. Вот она — твоя «нормальная жизнь». Опять похерена из-за Арсения, предупреждал ведь. — Не приплетай его сюда. То было моё решение, вина целиком моя. — Жалеешь? — шепнули сбоку. Заяц сочувствовал, казалось, сильнее, чем смог бы оригинал, тогда как именно сочувствие ему и не требовалось. Пара отрезвляющих ударов по челюсти помогли бы больше. Или выстрел в грудь, который бывший хозяин по каким-то своим соображениям зря не стал делать два с лишним года назад. — Нет, — откровенность перед самим собой давалась Антону почти легко. Максим и так знал ответ, а та, что видела в нём хорошего человека, сейчас не имела возможности поделиться своей верой. Чувство к мужчине перевешивало вину, логику, заботу об Ире, всё внутреннее и внешнее. Арсений был важнее даже самых близких и любящих его людей — только поэтому он ещё не вышел в соседнее окно, чтобы поздороваться с асфальтом и избавить мир от подонка, который не заслуживал жизни. — Второй раз поступил бы так же. — Это тебя не красит. — Знаю. Если она там умрёт, на мне будет два трупа за день. Или три, если вспоминать ещё и про твою смерть. — Четыре, — поправили равнодушно и достали из кармана сигареты. — Я не считаю нерождённого. Фраза вылетела автоматически, парень вздрогнул и обернулся на воображаемого однокурсника. Такой разговор уже происходил много лет назад, с Арсением. Только они обсуждали книгу, а не его собственную жизнь. Не его родного ребёнка. Раньше, чем эмоции рвотой подступили к горлу, показался врач, остановившийся в полуметре, будто до сих пор ждал нападения, и покачиванием головы помешавший подняться на ноги. — Вашу невесту удалось спасти, — медленно заговорил тот, — а вот сына, к сожалению, нет. Жить она будет, угроза миновала, но шанс иметь детей в будущем близок к нулю. Я не имею права об этом сообщать никому, кроме родственников, но, раз Вы… «Сына», — повторил он мысленно, упустив продолжение фразы. Бесформенный набор клеток, имевший прежде важность лишь из-за факта появления на свет, обрёл вдруг вполне чёткие линии: его кудри, карие глаза матери, длинные пальцы и высокий рост, пухлые губы… Антон не осознавал, что мог потерять настоящего человека, пока это не случилось, и сжался, пытаясь не зарыдать. — Четыре, — более убеждённым тоном озвучил снова Макс и растворился в воздухе. — У вас в штате есть психолог? — ему не хотелось даже представлять, как больно и плохо было несостоявшейся матери там, где она находилась. Вполне хватало и собственного бессилия. — Ей нужен будет… — Уже прикрепил её к лучшему специалисту, — успокаивающе оборвал собеседник, отвлёкся на неопознанный гаджет и кивнул. — Ирину нашли в базе, данные подтвердили, но всё равно Вам бы поехать домой. — Не обсуждается, даже не пытайтесь выгнать меня отсюда. — Поразительный Вы человек, — ему улыбнулись, и эта очередная порция восхищения показалась неуместной. — Сколько лет тут работаю — впервые такого мужчину встречаю, — он лишь дёрнул плечом, прилагая последние усилия, чтобы оставаться в разговоре, а не топить себя в новой волне боли и вины. Видимо, годы практики давали врачу преимущество, раз эмоции разглядели. — Послушайте, сейчас Вы ей ничем не поможете, идите поспите, успокойтесь. И не вините себя, Вы хороший… — Не надо, — перебил Антон резче, чем собирался, — говорить о том, чего не знаете. Спасибо за помощь, извините за угрозу. Было не до церемоний, сами понимаете. Мужчина хотел, видимо, сказать ещё что-то, но потерял надежду достучаться и всё же ушёл. Макс вернулся на прежнее место, чтобы встать и достать из пачки сигарету: — Нам обоим нужно курево, пойдём проветримся, — спорить было сложно. У ворот к нему снова обратились, уже бодрее. — Итак, какой дальше план? — Ну, если не брать в расчёт пункты «напиться в слюни», «попрощаться с Эдом» и «повеситься», — второй недовольно цокнул в ответ на его шёпот, — то надо выпросить в регистратуре график посещений и… — А, ну, конечно, — Заяц сплюнул на асфальт и закатил глаза. — Мы остаёмся. Почему я не удивлён? — Есть другие варианты? Естественно, они снова не сошлись в планах на ближайшее будущее. Словно мало ему было терзаний и хотелось посильнее разругаться с самим собой после нового столкновения души и разума. — Появились вот, если не заметил, — второй кивнул на здание больницы. — Нас рядом держал ребёнок — ребёнка больше нет. Убивайся, сколько вздумается, но с чего бы продолжать играть в этот цирк? Финал мысли стал понятен ещё до её начала. Его уговаривал сбежать тот, кто буквально полгода назад за это же и осуждал. Казалось, Максим не столько пытался продавить какую-то конкретную позицию, сколько автоматически был против всего, что он собирался делать. Сердце, и так уже сжавшееся до пары сантиметров от всех возможных оттенков бушевавшей боли, превратилось в точку. Антон сорвался на более звучный отклик, воспользовавшись их одиночеством: — Потрясающе, зай. Уйти и оставить Иру вообще без кого-либо? Подруги смылись ещё в сентябре, коллеги — месяц назад, когда она работать перестала, отца убили… У неё никого нет больше, кроме меня. Вообще ни-ко-го, понимаешь? — У неё тебя и не было. Так вы договорились в апреле. Девочка прекрасно знала, на что шла, влезая в отношения без любви. — Любовь — это лирика, не только вокруг неё мир вертится, — выкинув окурок в снег, он двинулся в сторону главного входа, пока не заметил, что за ним не пошли. Для другой части его сознания разговор не закончился. — Я должен хотя бы попробовать сгладить всё дерьмо, что сам заварил. Так будет честно. Собеседник достал очередную самокрутку, вставил в зубы и изменил привычному громкому тону, чтобы выдать новую порцию приглушенного разочарования: — Давай, продолжай тратить время. — Ты куда-то торопишься? — его заставили и физически вернуться в полемику. Оба стояли теперь между арендованной машиной и дверями, ведшими к невесте, словно оставался шанс передумать. — Напомнить, что в Москве нас всё ещё не ждут? — И не будут ждать, пока кое-кто голову из задницы не вытащит и не приложит усилия. У тебя даже зацепки никакой нет, на которой можно будет построить потом оправдательную речь. Мы просто просрали почти два года, пока делали вид, что ты можешь жить без Арсения. Не можешь, всё, успокойся и прекрати от этого прятаться. — Я не… — тело вросло в промёрзлую землю. Антон осёкся самостоятельно, и без аргументов поняв, что отношения с девушкой, свадьба, планируемое рождение ребёнка были только способом ухода от реальности, в которой не имелось нужного человека. И как только та напомнила о себе, он, пусть на две минуты телефонного звонка, но бросил это всё с готовностью. Позвони бывший хозяин лично — парень оставил бы Иру в палате и никогда больше не вспомнил про неё. Решение, что ему казалось логичным и правильным, на деле значило продолжение пассивного ожидания, когда же изгнание рассосётся само. — Садись в машину. — Мы не свалим сейчас, — он не сдвинулся в места, хотя приказной тон другого дал импульс мышцам. Тот отошёл к капоту и покосился на него. — Ты прав, да, во всём, но я её не покину в таком состоянии. Не могу и не стану. — Да вернёмся мы, успокойся, — Макс цокнул и кивнул на водительское место. — Нам не домой нужно. — А куда? — Ты уже вляпался в попытку помочь Арсению, так доведи до конца хотя бы это. Как на полигоне, помнишь? Пока в коробке есть патроны, нужно стрелять.

***

Они приехали к квартире погибшего Стаса, та оказалась пока не опечатанной. Там всё ещё хранились собранные полицейским документы, по которым любой внимательный коллега мог выйти на близких ему людей, этого хотелось избежать. Однокурсник нахмурился, увидев, как Антон достал из рюкзака набор отмычек: — Объясни, почему бы просто не сжечь тут всё к чертям собачьим? — Потому что его соседи ни в чём не виноваты, — пробубнил парень, аккуратно вскрыл замок, затем так же аккуратно запер дверь за собой. — А ещё в данный момент, видимо, нет конкретных подозреваемых. Мало, что ли, у следователя, врагов, правильно? Вот и давай не будем привлекать лишнее внимание к материалам, из-за которых всё случилось. Кто из нас тут стратег, а? — Мы оба — ты. — Тоже верно. Проникнув в запертый кабинет, он натянул купленные по дороге латексные перчатки и принялся рыться в папках в поисках нужной. Макс опустился на чужое рабочее кресло, не прогнув то собственным весом, и вторгся в тишину ещё через десяток минут: — Думаешь, это оригиналы? — Он же сказал, что ведёт дело сам. Вряд ли ему было куда отдавать на хранение оригиналы, если расследование незаконно. — Не знаю, что именно мне не нравится в этой логике, но где-то ты неправ. — Тебе просто хочется спорить. Не помню, кстати, чтобы мы раньше делали это так часто. — Делали, — парни переглянулись, второй ответил на удивление улыбкой. — Ты просто не замечал. Ну, знаешь, я же не считался важным, пока не помер, зачем было придавать значение разным бытовым стычкам? — будто желая дополнительно напомнить о потере, среди бумаг нашёлся полный крови снимок, не убранный в личное дело Максима. Антон покачнулся, второй поднялся на ноги и приблизился к плечу. — Что там? В первый раз он не увидел на фотографии ничего, кроме красных пятен и факта смерти близкого человека, зато теперь зачем-то стал рассматривать фон, положение трупа, словно мог оказаться там и предотвратить то, что уже случилось. Внимание сфокусировалось на теле, с подрагивавших губ слетело лишь начало фразы: — Странная поза… — Покажи, — выпуклые глаза обратились к предмету, собеседник присвистнул, поняв разрывавшую его голову мысль. — Как будто я полз. Думаешь, умер не сразу после выстрела и… — …и можно было спасти, — молодой человек поддался слабости и опустился на пол, закрыв лицо руками. Эмоции снова вырвались с опозданием, потратив больше четырёх суток, чтобы до него дошло — Заяц погиб окончательно. Совсем. Того больше не будет с ним. Ни для лекций, ни для фильмов и курения, ни для ласк. Просто не будет никогда. Друга, который так сильно на него повлиял, уже давно ели черви в кладбищенской земле — и это тоже произошло из-за Антона. — …если бы я знал. Слёзы хлынули из глубины души. В одно смешались боль потери, вина за неверие и прошлую обиду, тоска по тому, кого уже никакими словами не удалось бы вернуть. Как он когда-то считал Макса предателем, так то же нынче думал про него Арсений. Нежелание смотреть глубже того, что казалось очевидным, стало их общей особенностью. Но у него пока оставалось время, чтобы исправить ошибку, а вот у погибшего такой роскоши не было. Тот больше не заявится с чаем или бутылкой алкоголя, не вытащит его из собственной головы, не посадит за руль — привыкать к механической коробке передач, не поцелует в плечо и не шепнёт такое родное «господи» или не менее родное «ты потрясающий». А ведь они даже толком не простились, наметив друг другу встречу в конце лета, Антон не присутствовал на похоронах, где наверняка разрыдался бы, как сейчас. Нет, его пообещали ждать, не беспокоя — и держали обещание, пока ожидание не прервал выстрел. Всё могло обернуться иначе. Они имели шанс на счастливый конец, если бы парень вспомнил о друге раньше. Те сутки, которые ушли у него на перебарывание стыда перед чужой правотой, стали решающими для другого. Последними. — Но ты не знал, — мягко проговорили сверху. Даже мёртвый, Максим продолжал попытки помочь, находя в нём нежность по отношению к нему же, которой отродясь там не было. — Столько лет прошло, какая уже польза от этой вины? — Да от меня вообще пользы никакой. Один вред, — он обнял колени и уткнулся в те носом. Вот теперь-то Антон оказался готов принять и помощь, и жалость, и разговоры — что угодно, только бы выбраться из отчаяния, но ничего из перечисленного ему не дали. Зато протянули раскрытую ладонь, будто оба могли ощутить это прикосновение, чем заставили поднять голову. — Я не сяду к тебе, чтобы вместе поплакать, как братик. Вставай, мы не закончили. Знакомым с юности жестом намотав истерику на кулак, парень выпрямился, убрал снимок в нагрудный карман, к кольцам, как единственное, что, кроме машины, у него осталось от настоящего однокурсника, и вернулся к бумагам. Когда было вычищено и собрано в рюкзак всё, что, хотя бы отдалённо, могло навести на след Арсения или Серёжи, палец друга указал на ещё одну фотографию, валявшуюся без привязки к какому-нибудь делу: — Знакомое лицо, да? — он бы не узнал Нура в профиль без помощи, а теперь застыл, разглядывая того, будто впервые. Второй ткнул и в человека, с которым мужчина азиатской внешности сидел в машине. — А этого я узнаю даже с закрытыми глазами. Гигантская антропоморфная мышь, также пойманная неизвестным фотографом, вспомнилась не сразу. Изумлённо распахнув веки, Антон принялся искать на вещи какую-нибудь подпись, однако обнаружил лишь дату, которой тоже хватило, чтобы мозг щёлкнул: начало апреля, два года назад. Буквально через неделю после дня съёмки Нур оказался в ангаре вместе с наёмниками, «открывшими» хозяину его «предательство», хотя вообще, вроде как, не должен был там находиться. Этих двоих связывало что-то, что полицейский не успел раскопать. Улика в его руках имела больше значения, чем в чужих, не знавших полной картины. — Спасибо за помощь, Стас, — глухо бросил Антон в пустоту кабинета и двинулся к выходу. — Я пока ничего не понимаю, но когда-нибудь пойму. Мне жаль, что тебе ради этого пришлось умереть, — взгляд встретился с косой, донельзя довольной улыбкой Макса. — Тебя, кстати, тоже касается. Тот пожал плечами, мол, «ну, что ж поделать», и смешался с воздухом, отпустив его домой — переодеться. В планах на день остался последний пункт: «вернуться к Ире».

***

Следующие два месяца он каждый день после работы ехал на вторую смену — в больницу, к девушке, которая уже не считалась его невестой, но всё ещё по-своему оставалась дорога. Та восстанавливалась медленно, будто нехотя, и почти не разговаривала с ним, потому что была сонной из-за лекарств или вечной усталости. Приходилось лишь молча держать ту за руку в часы приёма да с удивлением замечать, что к её соседкам по палате приходили только матери. Чужие мужья и парни отделывались звонками и обещаниями посетить, что так и повисали в воздухе только в качестве обещаний. Сначала его появлению радовались: хвалили за попытки поддержать девушку, делились сладостями и травили забавные истории. Потом же, когда других мужчин не появилось на горизонте, на него стали косо поглядывать и возмущаться назойливостью. Когда одна из рожениц попробовала познакомиться в менее невинном, чем прежде, ключе, пришлось поругаться сразу со всеми — тогда уже стало не до сладостей. А всё ж он приезжал, пока карие глаза не начали на нём фокусироваться, пока маленькая ладонь не обхватила впервые его пальцы самостоятельно. Так, в начале весны, они наконец вернулись в бежево-голубую квартиру прежним составом: Антон, Максим и Ира. Домой привезена была совершенно другая женщина: молчаливая, потухшая, вечно мёрзнувшая. Та куталась в вязаные кофты или его водолазки и, если не находила под рукой источник тепла, пыталась греться самостоятельно, царапая плечи. Парень заметил это не сразу, а где-то через неделю, когда, возвратившись с работы, нашёл вторую с окровавленными руками и истерзанной до мяса кожей. Она не отвечала на вопросы, не мешала обрабатывать раны, а лишь смотрела куда-то в стену, словно тоже теперь видела Зайца, который в тот вечер прекратил уговаривать всё бросить и смолк, поддавшись его панике. Тень человека, в которую из милого, светлого существа превратилась в итоге Ира, действительно пугала. Он проглатывал вину вместе с тошнотой, но от этого не переставал осознавать, что самостоятельно всё разрушил. Казалось бы — один телефонный звонок, а тот изменил обоих до неузнаваемости. Спокойствие истончалось, на избиение груши в зале не находилось времени, потому Антон чаще срывался на воображаемого друга, коллег или девушку, если та вдруг отказывалась есть или снова принималась мучить своё тело. Помощи ждать было неоткуда, приезжавший два раза в неделю психолог только убеждал, что требовалось немного потерпеть, и не спасал ни пациентку, ни его. Время шло, изменения даже не маячили на горизонте. К концу приближался март. Оставлять вторую в квартире одну становилось страшнее с каждым днём. Если бы она плакала или кричала на него, если бы винила во всех смертных грехах, было бы легче понимать, что творилось в блондинистой голове. Но она продолжала отделываться общими фразами вроде «спасибо», «я не голодная» и «я в порядке», словно пыталась не перегружать его лишний раз собственной болью, что и так мелькала во взгляде. Женщина тихо угасала, не прося о спасении, и, видимо, решив не спасаться. На всякий случай он убрал из прямого доступа все колюще-режущие предметы, что нашёл в квартире, только это не помогло. Четвёртого апреля силы закончились у обоих: его встретили с работы звоном разбившегося стакана. Антон успел выхватить осколок из маленьких рук прежде, чем тот порезал чужое запястье, и в отчаянии принялся трясти сожительницу за плечи: — Да что ж ты творишь-то, а? Объясни мне, умоляю. Поделись со мной, я же тут не просто так. — Я не знаю, зачем ты здесь, — шепнула та, опустив голову. — Как это? — страх схлынул, сменившись потерянностью. — У тебя больше нет причины тут оставаться. И терпеть меня — тоже. — Сказал же, — хмыкнул Макс за спиной. — Спектакль окончен, всем спасибо, пакуем манатки. Шикнув на друга, он попытался всмотреться в пустые глаза, но те упорно на него не поднимали. Пришлось выдавливать из себя слова, фильтруя разом и агрессию, и боль, и чувство вины: — Это не терпение, а забота. Я просто хочу, чтобы тебе стало лучше… — Чтобы потом уйти без зазрений совести, — договорил громкий голос, а девушка покачала головой. — Лучше не станет, — раньше, чем парень возразил, она всё же посмотрела ему в зрачки так, как никогда прежде не смотрела. В ней не было ничего. Совсем. Ни сил разговаривать, ни желания жить. Перед ним сидела пустая оболочка, без души, что, казалось, вполне себя осознавала именно как оболочку и не пыталась больше делать вид, что ещё что-то можно было исправить. — Ты не поймешь, хотя спасибо, что пытаешься. У меня вот тут, — Ира коснулась его живота и улыбнулась, порвав не столько губу, сколько всё лицо целиком, — билось ещё одно сердце. Крошечное, живое сердце, Антош, как моё и твоё. А теперь его нет. Подобное действительно могла осознать лишь другая мать, испытавшая то же самое. У парня же имелся всего один такой орган — и тот временами давал сбои. Но он качнул головой, отказываясь принимать услышанное за причину для самоубийства: — Помимо ребёнка в жизни есть и прочие вещи, достойные того, чтобы стать смыслом. Как-то раньше ведь… — Я не смогу вернуться к тому, что было раньше. — Давай хотя бы попробуем. — Видишь? — та улыбнулась снова, уронив слезинку на его колено. — Ты не поймёшь. Мне не нужен психолог, который говорит, что со многими такое случалось и эти «многие» справились, не нужен твой уход, за который я очень благодарна, еда, сон, работа. Мне нужен сын, которого больше не будет. — Не проси меня сдаться, — его заколотило, вой держался в горле на честном слове. Подбородка вдруг коснулись прохладные пальцы. Ира оглаживала щетину робко, задумчиво и не переставала растягивать губы настолько болезненно, что хотелось кричать. — В конце концов есть же младенцы в детских домах… — Ты себя сейчас закапываешь ещё глубже, — вторгся в молчание Максим, заставивший осознать, что именно он предложил, не подумав и просто поддавшись чужой эмоции. Девушка спрятала лицо в его одежде, обвив руками талию, и покачала головой: — Я люблю тебя, милый, но у меня нет права держать тебя неродным ребёнком. «Если бы ты знала, что я натворил, что из-за меня погибли сразу два дорогих тебе человека, ты бы не говорила о любви», — всхлипнул Антон, обняв в ответ ещё крепче, будто мог физически забрать из беззащитного существа всё, что беспокоило. Она была права. И Макс — тоже. Только легче от этого не становилось. — Нужно время, — зашептал парень в мягкие волосы. — Мы справимся вместе, пожалуйста, дай себе время. Не пытайся уйти вслед за теми, кого мы уже потеряли. Прошу тебя, маленькая моя девочка, прошу тебя, — оставив поцелуй на светлой макушке, он отстранился, чтобы убедиться, что его слышат. — Я не могу потерять ещё и тебя, так что, умоляю, дай нам шанс выровняться. Всё обязательно будет хорошо. — Твоё «хорошо» не рядом с ней, — откликнулись сзади уже тише, за что были мысленно посланы ко всем чертям. Ира лишь молча кивнула и согласилась поужинать. А ночью попыталась наглотаться таблеток в запертой ванной и уехала в машине скорой помощи, промывать желудок, благодаря Зайцу, который поднял его до будильника, ожидав, видимо, чего-то подобного. Достучаться до надежды на лучшее не получилось, возможности контролировать каждую секунду чужой жизни не было из-за работы, поэтому угроза найти однажды, вернувшись домой, хладное женское тело нависла над головой. И Антон, во второй раз забрав девушку из больницы, сделал то, до чего не опускался прежде. Трубку подняли почти сразу, взволнованный родной голос теплом отозвался в израненной душе: — Привет, ты чего так поздно? Всё хорошо? — Не хорошо. Честно говоря, полный пиздец. Можешь приехать? Мне очень нужна помощь.