Зарисовки с Ким Сокджином pt2

***

      Голова будто раскалывалась изнутри — пульсирующая боль сжимала череп тисками, а каждый звук отдавался в ушах звоном, как удар молота по металлу. Джин моргнул, но белые лампы над кроватью тут же вспыхнули с новой силой, будто издеваясь, и он застонал, прикрывая глаза рукой. Вкус на языке был мерзкий, металлический, и что-то в животе неприятно ворочалось — остатки яда или воспоминаний, которые пытались прорваться, как брызги сквозь трещину в стекле.       Отрывки, вспышки, знакомый голос, ледяной пол, его резкий смех.       Он хотел бы спросить, что произошло, но в палате уже звучали голос Тэхена — злой, обвиняющий и он хочет это прекратить.       – Ву, – вдруг слабо произносит Джин, голос скрипит, как ржавчина на цепи. Просто имя. Слово, которое обрывает ярость, будто нож.       Тэхён замирает, широко раскрытые глаза метаются от брата к Чонгуку, и вдруг в нём что-то ломается. Он отшатывается от альфы, будто только сейчас осознав, где находится и кто перед ним. Его руки дрожат, плечи опускаются, и он резко подходит к кровати, почти падая на Джина, заключая его в объятия. Его пальцы судорожно сжимаются на спине брата, ногти вцепляются сквозь ткань больничной рубашки.       – Чонгук… – выдыхает он почти неслышно, – Если он умрёт, я тебя сам закопаю. Но Джин уже слабо гладит его по спине, с трудом поднимая руку, словно она налита свинцом. Его ладонь почти не чувствует, как дрожит младший.       – Со мной всё… всё в порядке, – шепчет он едва слышно, – Я рядом, Ву. Голос его срывается, он кашляет, и во рту снова появляется металлический привкус. Тэхён отстраняется и с ужасом смотрит, как тонкая струйка крови стекает по губе брата. В его глазах паника — он будто не знает, что делать. Он тянется за салфеткой, промахивается, руки дрожат.       – Не плачь, – хрипит Джин, – Не плачь, с твоим хёном всё будет хорошо… Но это уже не срабатывает. Тэхён трясётся, как в лихорадке, и рыдает открыто — беззвучно, с судорожными вдохами, уткнувшись в Джина. Его плечи сотрясаются, он как ребёнок, потерявший мир.       Боковым зрением Джин замечает, как Чонгук медленно поднимается со стула. Его взгляд задерживается на них слишком долго, слишком мучительно, и он почти неслышно выходит из палаты, прикрывая за собой дверь. Словно признал, что здесь ему больше нет места.       Когда они остаются одни, Тэхён отпускает себя полностью. Его всхлипы становятся громче, слёзы горячими каплями капают на его плечо. Джин слабо сжимает его затылок, вдыхая знакомый запах, выстраивая себя обратно из осколков:       – Не бойся, малыш, я с тобой…       – Я испугался, что потерял тебя навсегда, хён… Я бы… я бы просто не смог жить без тебя, – срывающимся голосом выдыхает Тэхён, всхлипывая, и Джин с усилием отталкивается от него, чтобы заглянуть в заплаканное лицо младшего.       – Я тебя не оставлю. Обещаю, – выговаривает он медленно, почти сквозь зубы, потому что боль в голове нарастает волнами, и каждое слово даётся с трудом.       Тэхён рыдает сильнее уже без стыда, без оглядки. Он снова прижимается к брату, но в этот момент Сокджин замирает. Воспоминание, обрывок… что-то слишком знакомое. Слова, слёзы, это чувство, будто он уже переживал это. Только когда? Где?       – Я люблю тебя, хён… и больше никогда не оставлю тебя с ним, – рычит Тэхён сквозь зубы, и Джина как током прошибает. Он знает, кого тот имеет в виду. Конечно, Чон Чонгука.       – Он не виноват, – слабо, почти безжизненно говорит Джин, и тут же чувствует, как Тэхён напрягается. Он отстраняется и смотрит прямо в глаза, и в его взгляде нет ни страха, ни сомнений — только стальной гнев. Тэхён сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют.       – Ты не хочешь видеть правду. Чон Чонгук – это отрава, хён. Он впрыскивает яд тебе под кожу с первого же дня, как вы познакомились. Я не знаю, чем дедушка дуал, когда доверил ему компанию, но я вижу, что делает он с тобой. Годы твоей жизни, хён, это один сплошной чёртов ад. И теперь посмотри на себя. Ты лежишь под капельницей, с обрывками памяти, а он сидит за дверью, будто святой мученик, которого обидели, – выплёвывает он почти с ненавистью.       Джин тяжело дышит, с трудом приподнимается, упираясь локтями в матрас.       – Ты многого не знаешь, Тэ, – резко бросает он. – Чонгук… каким бы он ни был, он бы не пошёл на такое. Да, он способен на подлости. Да, он манипулятор. Но он не идиот и не преступник. Он соблюдает правила. Изворачивается, но не переступает черту. Ты можешь его ненавидеть, сколько влезет, но обвинять его без доказательств — это не поможет ни мне, ни тебе.       – Поможет? – Тэхён срывается на крик. – Ты мог умереть, хён!       – Это не он, – упрямо шепчет Джин. – Ты не понимаешь…       – Нет, хён, это ты не понимаешь! – голос Тэхёна звенит от ярости. – Скажи мне только одно. Всего один вопрос. Ты его любишь?       Джин вздрагивает, словно его ударили. Он отводит взгляд, но Тэхён не отступает.       – Потому что только любовь может настолько ослепить. Только она может заставить прощать и выгораживать человека, который систематически тебя ломает. И если ты ответишь «да»… – он сжимает губы, проглатывая подступивший крик, – тогда я просто перестану тебе верить. Не в чувства, а в здравый смысл.       – Ты не понимаешь, – тихо отвечает Джин.       – Я понимаю всё слишком хорошо, – перебивает его Тэхён. – Он саботирует всё, что у вас было. Все эти «отношения», – он делает кавычки пальцами в воздухе, – это грязная игра. И он с радостью обнулит вас, как только ты станешь ему в тягость, а ты уже стал.       – Я предложил это раньше, чем всё случилось, – наконец выдыхает Джин. Голос у него срывается, будто каждое слово отзывается болью где-то в затылке. – Мы с ним договорились о дате. Я беру проект в Токио. Уезжаю, но перед этим мы официально объявим о расторжении помолвки. Всё по согласию. Всё цивилизованно. Это не повод… он не сделал бы со мной этого.       Он не уверен, от чего становится тяжелее от слов или от взгляда Тэхёна. Эмоции на лице младшего меняются быстро: сначала растерянность, потом сдержанное неверие, а затем… тишина. Глухая, плотная, как перед бурей.       – То есть ты всё знал… – медленно, почти отстранённо говорит Тэхён. – Ты всё это время знал, что ваши отношения — фальшь. Что вы расстанетесь. Что всё скоро закончится. И всё равно… всё равно ты защищаешь его?       Джин смотрит на него с измождённым лицом. Не отвечает. Не может.       – Он играет в заботу, хён, а ты, как ребёнок, веришь в его доброту. Слепо. Жалко. Как будто тебе всё равно, кто ты для него человек или просто инструмент. Ты и правда не видишь, что он делает? Ты привык к боли. Привык, чтобы проще было терпеть. И мне... – он делает паузу, проглатывая что-то, что рвётся изнутри, – мне противно это видеть. Тэхен подходит ближе, обхватывает лицо Джина ладонями, наклоняется и мягко целует его в макушку.       – Прости, хён. Мне нужен ты, а не то, что от тебя осталось после него.       Он уходит, не оглянувшись. Тишина после его слов звенящая, почти болезненная. Джин смотрит в закрытую дверь, и у него трясутся пальцы. Он не уверен, от чего именно. Сердце давит что-то тяжёлое и тёплое. Стыд или страх, он не знает, не распознает чувств. Голова начинает гудеть, как будто внутри барабанная дробь. Он медленно протягивает руку к кнопке вызова и нажимает её, но в палату первым заходит не медик, а Чонгук. Он будто врывается на вдохе, остановившись у края кровати. Смотрит на него, глаза взволнованные, красные, будто он тоже сдерживает слёзы.       – Джин… – произносит он почти шёпотом. И делает шаг ближе. – Что случилось? У тебя где-то болит? – голос Чонгука напряжённый, почти надломленный. Он подходит ближе, но Джин отшатывается, как будто от прикосновения к огню. Каждый его шаг будто гремит по полу, усиливая стук в висках.       – Я прошу тебя… уйди, Чонгук. Мне нужно побыть одному, – глухо отвечает Джин, сжимая пальцы в простынях. Каждое слово даётся с трудом: язык будто ваты, в голове пульсирует.       – Уйди! – срывается он, не выдержав, и вскрикивает, резко прижимая руки к голове, будто хочет выдавить боль изнутри. Мир перед глазами дрожит, контуры расплываются, и кажется, что воздух вдруг стал тяжелее. В дверь заходит медсестра. Она бросает взгляд на монитор и капельницу, почти сразу же считывая состояние пациента.              – Прошу вас, выйдите. Он не в состоянии разговаривать, – её голос тихий, но в нём ощущается требовательность, и Чонгук, будто очнувшись, делает шаг назад. Он не сразу повинуется. Стоит у изголовья кровати, как потерянный. В глазах паника, вина, страх. В груди всё сжалось, будто он на грани – ещё мгновение, и что-то сломается окончательно.       Чонгук уходит. Тихо, медленно, закрывая за собой дверь так, будто это последнее, что он может сделать правильно.       Медсестра что-то говорит, но Джин её не слышит – в ушах гудит. Что-то мягко вводят в вену, и спустя несколько минут пульсация в висках начинает стихать. Шум уходит, но вместе с ним приходит холодное, затопляющее ощущение пустоты. Он лежит с открытыми глазами, и только когда по щеке скатывается тёплая, солёная капля, он осознаёт, что плачет. Не всхлипывает, не дрожит, а просто… плачет. Молча. Смотрит в окно. Там, за стеклом, город живёт своей жизнью.       Когда всё это закончится, он уедет. В Японию. Там никто не будет напоминать ему о боли. Ни Чонгук, ни этот фарс под названием «отношения», которые он придумал сам, чтобы проучить Чонгука, но сделал больно лишь себе.

***

      Страна восходящего солнца встречает его не теплым, но бодрящим утром. Аэропорт шумит голосами на японском, объявлениями, ритмичным стуком каблуков и колес чемоданов по плитке. Люди спешат — будто каждый точно знает, куда идёт. Это напоминает Джину, зачем он здесь: чтобы, наконец, двигаться. На выходе его уже ожидает чёрный автомобиль. Водитель вежливо кивает, произнося короткое:       – キム様、お疲れ様でした。       С Джином здороваются как с важным человеком, а не с кем-то, кто недавно лежал на больничной койке с отравлением и разбитым сердцем. Он коротко кланяется в ответ, сдержанно, но уважительно. Катит чемодан по асфальту и, прежде чем открыть дверцу машины, на секунду замирает.       Небо здесь совсем другое. Чище. Ярче. Воздух — терпкий, с привкусом соли и чужой земли. Он вдыхает его глубоко, будто пытается выкурить остатки той боли, которую тащил за собой всё это время.       Впервые за многие месяцы, с его губ срывается настоящая улыбка. Не показная, не выученная ради камеры или семьи. Настоящая. Тихая, едва заметная но в ней есть жизнь. Он садится в автомобиль. Через стекло мелькают улочки Токио — ритмичные, плотные, со своим дыханием. Джин не чувствует себя потерянным. Он чувствует себя… свободным.

***

      Чонгук сидит в кабинете, окружённый тишиной, которая давит сильнее любых криков. Он всё ещё пытается собрать себя по кусочкам. Словно внутренности вывернули наружу, и он больше не знает, кто он. Помолвка расторгнута. Официально. Окончательно. Слово было за Джином, и Джин его произнёс.       Он так долго отрицал возможность их разрыва, цеплялся за иллюзию, что ещё всё можно исправить. Но пока он пытался подобрать правильные слова, нащупать путь назад — Джин уже улетел. В другую страну, в новую жизнь. И, кажется, забрал с собой не только его мысли, но и то, что осталось от его сердца.       Но это не самое страшное, что рушит его изнутри.       Самое страшное правда о прошлом.       Правда о папе. О человеке, которого он всю жизнь считал слабым, постыдным, недостойным. Потому что именно так его учил отец. Он говорил: «Омеги-мужчины — это ошибка природы. Жалкие, зависимые, лживые. Особенно те, кто называет себя родителем». Чонгук верил. Он рос с этим убеждением в крови. Он смеялся, когда отец говорил гадости. Он молчал, когда папа избегал взглядов. Он не знал или не хотел знать.       А теперь он знает.       Его отец продавал его папу другим альфам. Продавал. Напаивал алкоголем, делал вид, что это «всего лишь отдых», а потом отдавал в отели одному, другому, третьему. За деньги. За влияние.       Папа ломался. Молчал. Терпел. И всё это время Чонгук был рядом — слепой, глухой, равнодушный. А теперь всё, что у него есть, — это вина. Ядкая, разъедающая изнутри, без надежды на прощение.       Он идёт к тёте — сестре папы. Она нужна ему. Чонгук хочет понять, услышать, возможно, попросить прощения, но она даже не поднимает на него глаз. Сидит спиной, будто он пустое место.       И когда, наконец, говорит, голос её твёрд как камень, каждое слово — как удар:       – Ты пришёл слишком поздно. Я уже не вижу в тебе мальчика, который мог бы что-то исправить. Я вижу в тебе его — твоего отца-мерзавца, который сломал моего брата. Ты носишь его лицо, его взгляд, его осуждение. И ты даже не представляешь, Чонгук, сколько боли ты приносил Джуену, просто существуя рядом. Не защищая. Не веря. Не спрашивая. Ты помнишь, как он говорил: «Никогда не выбирай таких, как я»? Он не стыдился себя. Он просто не хотел, чтобы ты стал таким же чудовищем, каким стал твой отец.       Она, наконец поворачивается и его встречают глаза, полные отвращения и боли:       – Ты с ним одинаковый. И знаешь, что страшнее всего? Я не прощу тебя. Никогда. И не потому, что ты не знал, а потому, что не захотел знать.