Часть 5
15 апреля 2023 г., 00:59
С того дня он всё чаще проводит время на кухне с Дорой и эльфами, в окружении вкусной выпечки, невероятного чая и тепла, наполняющего каждый угол комнаты, не оставляя даже возможности опустить руки и погрузиться в пучины отчаяния.
Регулус думает о моменте, когда будет вынужден покинуть Хогвартс, и вся его душа, каждая её молекула, бунтует против этого, встает на дыбы и яростно отвергает даже мысль о будущем, где рядом с ним не будет Шинель с её тяжелым половником, которое она использует как эффективное оружие, где не будет Линки, с её восторженными писками каждый раз, когда он улыбается и благодарит её, с её воодушевленными рассказами о жизни эльфов, где не будет Доры, с её тёплыми улыбками и нежными руками, которые дарят любящие прикосновения также часто, как она дышит, где не будет эльфов, каждый из которых стал ему ближе семьи.
Он сидит в библиотеке, краем глаза замечая знакомую рыжую, с которой уже ассоциирует книги, которая выглядит более грустной, чем обычно. Регулус отказывается признаваться, что его интересует причина её настроения, но даже так, он не делает и попытки подойти к ней.
Через несколько прочитанных страниц в библиотеке раздаются поспешные шаги и перед столом рыжей появляется запыхавшийся Снейп, который шепчет ей быструю и сбивчивую речь, выглядя раскаявшимся. Регулус не удивляется, когда рыжая встает и обнимает своего друга, сразу же начиная сиять.
Он фыркает и возвращается к книге, больше не обращая на них внимания, но всё ещё слышит всплески смеха.
Он хотел бы иметь возможность сидеть с Дорой в большом зале, не опасаясь за слова и действия, которые могли бы сделать предубежденные слизеринцы с его подругой.
***
Чем ближе приближается поездка домой, тем больше волнуется Регулус. Его руки, ставшие устойчивее за последнее время, снова начали трястись, а заусенцы, которые только зажили, открылись вновь. Нарцисса поддерживает его, мягко направляя и шепчет успокаивающие слова нежным голосом в пустых коридорах Хогвартса. Дора сидит с ним в тепле кухни, окруженные снующими эльфами, и сжимает его руки в своих, глядя в глаза. «Когда будет совсем плохо, пиши мне, несмотря ни на что, хорошо?» Она шепчет с поддерживающей улыбкой и терпеливо дожидается его неуверенного кивка. Регулус кивает и, хотя Дора улыбается, они оба знают, что он врёт.***
Регулуса нерешительно окликает знакомый голос, когда он стоит на платформе и выискивает среди толпы людей свою мать. Он оборачивается и весь ощетинивается, когда понимает, что это Джеймс Поттер. Его волосы в привычном беспорядке, а очки совсем немного съехали вбок. Он стремительно приближается и хватает Регулуса за руку, когда тот спешит уйти, но не успевает. — Дай мне сказать, что я хочу, а потом ты можешь ударить меня, хорошо? — на одном дыхании выпаливает Джеймс, глядя на него с надеждой и медленно пробивающимся смущением. Регулус выгибает бровь, скрещивает руки на груди и смотрит на гриффиндорца. Он не думает, что будет правильным сказать, что он в любом случае может ударить Поттера. Между ними бегут и смеются люди, раздаются крики и стук колес чемоданов. Джеймс смотрит на него, тяжело дыша, и ничего не говорит. Мгновение, другое. — Поттер! — рычит Регулус и наблюдает, как парень перед ним подскакивает от резкости голоса, — я знаю, что представляю собой прекрасное зрелище, но если ты не начнешь говорить, я просто ударю тебя. — Верно, верно, правильно! — трясет головой Поттер и смотрит на него ещё мгновение, прежде чем всё-таки продолжает, — клянусь, я пытался, эм, убедить Сириуса, чтобы он поговорил с тобой, но я не уверен, насколько преуспел, хотя я, кажется, продвинулся, он уже не плюется оскорблениями и действительно слушает, но ты ведь знаешь какой Сириус упрямый бывает? О, помогите мне, конечно, ты знаешь, какой Сириус, он же твой брат… — Поттер. — …так вот, я стараюсь, но он до сих пор считает, что ты типичный слизеринец, хотя, казалось бы, вы так долго жили вместе и он должен понимать. — Поттер. — …но! Во всяком случае Ремус тоже неплохо помог, он, знаешь ли, самый разумный среди нас, я думаю, вы бы подружились, хотя Питер тоже неплох, не то чтобы я пытаюсь обесценить его, да и, откровенно говоря, я тоже считаю себя хорошим другом, так что, если ты действительно захочешь рассмотреть это как вариант, я готов помочь, потому что, понимаешь ли… — Джеймс! — рявкает Регулус и Поттер замолкает, — я понял, хорошо? Я знаю своего брата, ему нужно время. "Надеюсь," он не добавляет, но, глядя на лицо гриффиндорца, кажется, что он понял и без слов. — Тем более, мы будем три месяца под одной крышей, так что рано или поздно будем вынуждены поговорить. Он неловко трет руки, сжимает и разжимает их, слишком неловкий, чтобы говорить о своих чувствах с Поттером, из всех людей. Тот смотрит на него смущенно, ерзает, но не уходит. — Если Сириус и после этого не одумается, я притащу его за шкирку, хорошо? — он обещает, — я знаю, что он любит тебя, как бы сильно не плевался. — Да-да, хорошо… Просто иди уже, — поджимает губы Регулус и машет рукой, прогоняя Джеймса. — Вот увидишь, я завоюю твоё расположение! — решительно вскидывает руку в воздух Поттер. — Я хочу посмотреть, как ты будешь пытаться. На какие-то жалкие мгновения кажется, что всё может быть хорошо. В следующую секунду на его плечо падает знакомая худая рука с большим перстнем, крепко сжимая, и холодный голос, от которого он успел отвыкнуть, произносит: «С возвращением.»***
И как будто он снова вернутся назад во времени, когда Сириус снова рядом, обращает на него внимание и разговаривает, но теперь он не может не замечать новые эмоции во взгляде брата. Прежняя нежность не ушла, как бы Сириус не пытался её прятать, она как сорняк пробирается сквозь бетон, но теперь рядом с ней появилась какая-то тоска, смешанная со злобой. Регулус не знает, как бороться со своими чувствами по этому поводу. Он вернул своего брата, но это не прогоняет ощущение того, что Сириус словно стал ещё дальше, чем до этого. Регулус видит, как мать стала меньше сдерживать всплески агрессии по отношению к ним обоим, как будто та тонкая нить, удерживающая её здравомыслие, порвалась окончательно. Всегда собранная Вальбурга со своей обычно белоснежной кожей теперь выглядит скорее как мертвец, чем аристократка. На ней, очевидно, большое количество чар, скрывающих всю бедственность положения, но сложно не заметить, что она стала держаться с меньшей осанкой, что определенно не помогает её настроению. Все семейные обеды, которые раньше просто удушали, теперь угрожают сломать ребра и оставить кровоточащим на полу с тем, какое сильное напряжение царит в воздухе. До сих пор обходилось без серьезных, по меркам Блэков, драк, но Регулус боится момента, когда этот странный вид перемирия треснет по швам, Сириус скажет не то или будет выглядеть не так, а может быть Вальбурге не понравится звук его дыхания, но, безусловно, причина будет наиглупейшая. Даже, возможно, речь пойдет о так ненавистных матерью грязнокровках, загрязняющих этот бренный мир, будто тем, что Вальбурга так часто о них говорит, она не привлекает больше внимания и интереса к ним. Хотя кто такой Регулус, чтобы судить?***
Он не удивляется стуку и грохоту, стоит ему без сил упасть на кровать. Этого стоило ожидать, но хотелось бы немного больше времени для отдыха. Регулус не уверен, о чем они спорят на этот раз, не может даже разобрать слов среди всего шума. Он садится на пол своей комнаты, покидая комфорт кровати, старательно игнорируя ощущение того, как в животе что-то переворачивается. Бумага лежит перед ним на полу, перо зажато в руках. Медленно, аккуратно он выводит буквы, красивые и завитые, словно в его душе не царит ураган, а руки не пробивает мелкая дрожь. Он пишет Доре, кому ещё он мог бы? Он пишет так, словно в этот момент находится на кухне эльфов, в окружении тепла и комфорта. Постепенно звук криков снизу отходит на задний план, дико стучащее сердце замедляет свой ритм, успокаиваясь. Фантомное ощущение нежных пальцев в волосах заставляет его глубоко дышать, ослабляя напряжение в плечах. Он пишет и пишет, кажется, что слова приходят приливной волной, угрожая сбить его и оставить тонуть. Но, обращаясь к Доре, он искренен так, как давно не был. Его сердце трепещет в нужде поделиться, зная, что не будет осужден. Он закрывает глаза и дышит, погружаясь в знакомый комфорт стен эльфийской кухни, наполненной смехом и постоянным беспорядком, где не бывает ни секунды покоя, словно именно хаос поддерживает стабильность, но именно это так привлекает его. Дора слева от него, счастливо ест лимонные пирожные, воспевая хвалебные оды каждому эльфу, проходящему мимо, заставляя их смущаться и прятать лица за руками. Шинель справа от него, величественная и властная так, как обычно не ожидают от домового эльфа, но Регулус перестал удивляться. Она стоит на столе, зорко оглядывая работу вокруг, прежде чем резко спрыгнуть и бежать к только что приготовленному мясу. Регулус дышит, глубоко и спокойно, погружаясь в теплое ощущение счастья, покрывающее все его тело. Резкий крик снизу разрушает момент, заставляет его рассыпаться на мелкие осколки, по которым ступает безжалостный каблук. Руки снова трясутся, дыхание учащается, живот скручивает. Регулус откладывает письмо с пером в дальний ящик, возвращается на место и опирается затылком на дверь. Он не может разобрать слова, но визгливый голос матери смешивается, на удивление, с отцовским басом, почти заглушая крики Сириуса, яростные и злобные, как всегда в этом доме. Он закрывает глаза, чувствует скручивающую внутренности тревогу, покрывающую мурашками всю его спину, и сидит. Сидит до тех пор, пока жесткий стук не прекращает все крики. Он слышит цокот уходящих каблуков матери, за которым, вероятно, тихо следует шаг отца, не слышный из его комнаты. Регулус держит глаза закрытыми и дышит, надеясь, что однажды они с Сириусом смогут быть счастливы, смогут быть свободны.***
Мать стоит над ним, сверкая холодными глазами. Её руки скрещены на груди, крепко сжимая палочку в одной из них. — Ты расстроил меня, Регулус, — она звучит почти по-матерински, качая головой. — Мне жаль, мама, — он смотрит на пол, не смея поднять взгляд. Между ними проходит мгновение тишины, слышно лишь их дыхание: спокойное и злое вместе с тщательно контролируемым, почти паническим. Он не думает, что должен удивляться, когда в него прилетает проклятие, поджаривая внутренности. Ноги слабеют, почти опуская его на колени, огромным усилием воли он удерживает себя. В горле формируется болезненный скулеж, теряющийся на этом же этапе, оставляя задыхаться. Он закрывает глаза и ниже опускает голову, берет всё возможное время, чтобы прийти в себя. Регулус глупо надеется, что на этом его наказание закончится. Следующее проклятие менее болезненное, но по прежнему неприятное, пронзая его нервы, оставляя дрожать. Кажется, что комната становится темнее, стены ближе, чем были до этого, заставляя задыхаться. Мать поднимает голову, выгибая бровь, глядя на него, как на жука под ногами. Если бы он сказал, что это причиняет больше боли, чем проклятия, то солгал бы, в какой-то момент, окружённый поддержкой Нарциссы и Доры, он стал меньше нуждаться в одобрении матери, но этот взгляд по прежнему жалит. Ребёнок внутри него, дрожащий и болезненный, тянется руками к матери, желая любви, желая одобрения так, так отчаянно. Этот ребенок жалко скулит, готовый пресмыкаться ради теплой руки в его волосах, одного доброго слова. Он поджимает губы и прогоняет это чувство глубже. Регулус с глухим стуком падает на колени, когда особенно неприятное проклятие падает на него. Он утыкается лбом в деревянный пол, поглощает его холод, дрожа. Кажется, что нет ни одной части тела, которая не болела бы. У него болят руки, ноги и кости, оставляя жалкой кучей лежать на полу. Он не думает, что смог бы подняться, даже если бы отчаянно хотел этого. — Сплошное разочарование, — цыкает мать и стук её каблуков становится всё дальше. Регулус всхлипывает, мелко дрожа, глупо и наивно желая, чтобы мать осталась и залечила его раны, совсем немного.***
— Мне жаль, мне так жаль, — лепечет он голосом, полным боли, разрушения и сгоревших надежд, вцепившись в ткань штанов брата, опустив голову, — мне очень, очень жаль, пожалуйста, прости меня, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Сириус, Сириус… Он не уверен, о чем молит, он не уверен, как оказался здесь. В голове непрерывным потоком, отчаянным хрипом идут лишь два слова: «Сириус, пожалуйста». Он не видит лица брата, не уверен, что сможет выдержать взгляд, полный злости, не говоря уже о ненависти, которая разбила бы его на мелкие куски без возможности починки, развеяла бы пеплом боли по ветру. Регулус дрожит, тяжело дыша, когда чувствует руки на плечах. — Реджи, Редж… ну же, посмотри на меня. Он не может. Его конечности налиты свинцом, всё, что он может — держаться и молить. Позволь ему это на мгновение, прежде чем безвозвратно разрушить. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — он скулит, прерываясь в середине на рыдание и снова умоляя. Руки силой отводят его, игнорируя его возмущение. Регулус жмурится, не в силах смотреть на брата. Кажется, что его кровь кипит, угрожая убить на месте, но Сириус перед ним — твёрдое присутствие, не позволяющее ему. Как будто он беспокоится, как будто ему не все равно. Горькое чувство сильнее сжимает грудь. — Ну же, братишка, посмотри на меня, я не злюсь, правда, — шепчет он так, так нежно, будто не было между ними года холода, полных злости взглядов и миль между ними. Одни эти слова, сказанные таким тоном, мягким и любящим, только сильнее ломают Регулуса. Рыдающей кучей он падает на брата, хватает его за талию, крепко сжимая. Лишь малейшее ослабление — и его брат никогда не вернется. Сириус мягко шепчет, его голос звучит влажно, но руки крепко сжимают его в ответ. — Прости, прости, всё в порядке, Редж, я тут, я не ухожу. Сириус сидит рядом с ним, держит его, как до сортировки, гладит по волосам так нежно и ласково, что Регулус плачет ещё сильнее. Его трясет, все его тело болит и ломит, он не уверен, что может дышать. Кажется, что это жестокие галлюцинации, стремящиеся сломить его, окончательно и безвозвратно. Но Сириус теплый, реальный рядом так, как не был последний год, его руки крепкие и устойчивые, сжимают его также сильно, как это делает Регулус. Он не прогоняет боль, отнюдь, но кажется, что она ослабевает, совсем немного, достаточно, чтобы Регулус мог дышать. И в следующее мгновение затяжные эффекты проклятий матери атакуют его с новой силой: перекрывают доступ кислорода, отягощают руки, не дают чувствовать ноги. Он чувствует себя так, словно тонет, не в силах сделать и глотка воздуха, оставляя его рыбой на суше, не политым цветком, брошенным на произвол судьбы животным, способным только скулить и умолять о смерти, пожалуйста, пусть кто-нибудь закончит его страдания. Когда Регулус поднимает полные слез глаза на брата, который размывается, но пристально смотрит на него в ответ, он почти верит, что Сириус выглядит панически. Глаза брата широко раскрыты, не в силах удержаться на одной его части дольше, чем на пару мгновений. Его руки нежно гладят его, убаюкивая сквозь агонию боли. Регулус вздыхает, даже когда воздух вырывается с тяжелым хрипом, и падает обратно на брата, утыкаясь лицом в его шею. Сейчас его даже не заботит, что это наверняка их последнее мгновение вместе. Ещё секунда, и Сириус оттолкнет его. Так, как делал весь год. Погладит по голове напоследок, а потом вытолкнет за дверь и больше никогда на него не посмотрит. Руки брата сжимают его крепче, словно загораживая от остального мира, и впервые за время дома Регулус чувствует тепло и комфорт, реальные, не вызванные воспоминаниями. Он скулит, когда дрожь пробивает всё его тело от очередного приступа боли, и ему мерещится, что Сириус скулит вместе с ним. Он закрывает глаза, устраивается на брате удобнее, выдыхая воздух прямо ему в шею. Сириус мелко дрожит под ним, но сознание Регулуса слишком захвачено болью, чтобы воспринять это. Он сжимает ткань футболки брата и ждет неизбежного момента разрушения его момента счастья. Весь мир может гореть адским пламенем вокруг него, но он останется здесь до тех пор, пока Сириус не оттолкнет его.
