Я в одном шаге от спасения, и в двух шагах от могилы

– Регулус! Стой! Он не знает, как долго шел в тишине, но Пандора наконец догоняет его, запыхавшаяся, полная паники и тревожной неуверенности. Её глаза мелко перебегают из стороны в сторону, пока наконец не останавливаются на одной точке. Регулус не может заставить себя смотреть на неё. Сердце колотится в груди, он думает, что задыхается, но не может позволить себе поддаться этому. С него словно снимают кожу, чем дольше Пандора смотрит на него. В горле першит, он пытается тихо откашляться, но в итоге затихает с ещё большим дискомфортом. – Регулус, – её голос так нежен, словно она обращается к дикому животному, которого лишнее движение может заставить броситься в атаку, – пожалуйста, подожди. – Я не могу! – вырывается невольно, пронзительно громко, заставляет морщиться, пока желание скрыться становится всё сильнее. Смотри в оба Смотри в оба Смотри в оба А он смотрит и хочет ослепнуть! Регулус желает рвать на себе волосы и кричать до хрипоты, пока его голосовые связки не разорвутся окончательно, пока он не перестанет слышать этот тревожный, злобный шепот со всех сторон. – Регулус, звёздочка... – Не называй меня так! Его голос взлетает, ломается, как самый хрупкий из цветков, как разрастающаяся пропасть между ними, что наполняет холодом всё его существо. Пандора вздрагивает, смотрит на Регулуса болезненно и панически. – Ладно... ладно, – она пытается улыбнуться, но выходит слабо, – прости, хорошо? Я... я не хотела тебя обидеть. Я должна была остановиться раньше. Я должна была понять, что тебе не нужно это слышать. – Не нужно? – истерический смех клокочет в горле, щекочет стенки изнутри, пытаясь острыми корнями пробиться наружу. Он смотрит на Пандору, полную надежды, которая маленькими шагами приближается к нему и давит из себя эту печальную, терзающую улыбку. Но всё, что Регулус чувствует сейчас – всепоглощающий страх и фантомные прикосновения отцовских рук к краснеющей от ударов коже. Колени болят, напоминают о себе насмешливо, грубо. Регулус качает головой, пытаясь прогнать чувствах, которых нет, которых не должно быть. Он делает это с такой силой, что голос начинает гудеть от приближающейся боли, но напряжение не покидает тела. – Регулус, – пробивается сквозь все его чувства голос Пандоры, – останься. Пожалуйста. И он знает... знает, что должен послушать. Прислушаться к нежному, почти срывающемуся в своём отчаяние и вине голосу, который молит не покидать его, который так старается разрушить оковы дома, что тянут его на дно, вот только... То время, что Регулус провёл на площади Гриммо, отпечатались на нём слишком сильно и ещё не успели смыться мягкими стенами Хогвартса. И хотя сердце в его груди панически бьётся, хотя ладони его медленно немеют, горло сохнет, а глаза горят, Регулус не позволяет своему выражению лица отклониться от нейтрального. Он думает, что Пандора, должно быть, видит его насквозь, но её глаза слишком полны боли, слишком уязвимы, так что она могла бы и упустить это. В любом случае, сейчас это волнует его меньше всего. Он хочет, чтобы Пандора боролась за него, схватила в крепкие тиски и не отпускала, как бы сильно он не визжал, чтобы она ударила его так, что в голове зазвенело бы, чтобы он пришел в себя, заставила остаться, но боролась бы. Но когда Регулус поворачивается к ней спиной и ловит вспышку слёз на её щеках, он знает, что сейчас, по крайней мере, она бороться не будет.

***

Регулус никогда не думал, что мог бы испытывать столь разрушительные чувства при одной лишь мысли о Пандоре. О той, что всегда была на его стороне, о той, что была ему подобно члену семьи. Даже сейчас в нём плещутся чувства, которые он не смеет описать. Любовь никогда прежде не казалась ему столь горькой. Хочется вкусить её, чтобы ощутить подобие былой нежности, но страх, колючий и острый, цепляется за пятки, никак не отпускает, пускает разрушительные корни прямо в сердце. А в голове громоподобно звучит голос отца, чьи ногти крепко сжимают его, оставляют незримые синяки, которые не прекращают болеть. Хочется отряхнуться от них, да никак не получается. смотри в оба смотри в оба смотри в оба Хочется визжать, рвать нежную, болезненно бледную кожу, чтобы увидеть хоть некое подобие цвета, чтобы ощутить нечто иное, что-то, отличное от всепоглощающего ужаса. Перед глазами остро стоит образ Пандоры, такой нежной и волнующейся, такой мягкой, какой была всегда, но взгляд её слишком знающ, слишком остр, проникает непозволительно глубоко. Прошедшие симптомы учений отца покинули кожу его достаточно давно, чтобы не были замечены в школе, но их синяки затронули душу глубоко и болезненно: одна лишь мысль о возможной конфронтации, о знании этого другими людьми… Регулус качает головой с такой силой, что тянет шею, но не позволяет себе углубиться в эту мысль дальше. Ноги вели его вперёд без сознательного усилия, поэтому он несколько удивлен тем, что оказался в библиотеке. Хотя, думает он, что не должен, учитывая, как много времени он провёл в стенах, впитывающих в себя запах книг так глубоко, что нельзя и думать об этом месте без ассоциации с запахом. Лишь мгновением позже он осознает, что черные точки, появляющиеся в поле его зрения, здесь от недостатка воздуха в его груди. Быстро движется вглубь помещения, сжимая в удивительно слабой хватке мантию. Тело трясется с такой силой, что могло бы заставить тревожиться, будь он чуть спокойнее. Это кажется таким глупым, что хочется смеяться. Так Регулус и поступает, даже если делает он это надломлено, отчаянно. Благо, задыхающийся смех его выходит тихим, так что не привлекает ничье внимание, но оставляет ощущение слабости и тоски. Регулус чувствует себя ничтожно и бесполезно, с каждой секундой чувства разрастаются всё сильнее, пока он не становится себя пустым местом, состоящим из одного лишь бедствия. Мысли кружатся с дикой скоростью, врезаются друг в друга, сплетаясь в тесный клубок тревоги, мрачных возможностей, воплотить которые было бы так просто… Стоит лишь пожелать, но отвлечешься на мгновение, и кто-нибудь заметит то, чего делать не стоит, не в мгновения, наполненные жестоким отчаянием. Сердце сжимается в груди. Его не покидает ощущение, что его ведут на казнь. Петля на шее сжимается всё туже, а её длина тянется вперёд, падает в крепкие, жесткие отцовские руки, что натягивают её лишь туже, притягивают сына ближе, пока не ложатся на плечо и сжимают. смотри в оба. Дыхание замирает. Он смотрит на свои руки, дрожащие, расплывающиеся перед глазами, когда их наполняют слёзы. Регулус опускает голову на колени, чувствует холодный пол под собой. Это помогает ему едва ли на мгновение, прежде чем страх снова поглощает его с головой. Он запускает руки в волосы и сжимает их, до боли, пока не чувствует, что вот-вот вырвет. Кислород — яд, ровно как и Регулус в жизнях окружающих его людей. Пора бы принять свою судьбу, думает он. Как вообще ему могло повезти так, чтобы он познакомился с такими светлыми, невероятными людьми? Пандора, такая невероятно поддерживающая и мягкая, всегда находящая к нему подход. Барти, чьё умение наводить хаос в спокойном месте без намёка на это поражает, который всегда успешно поднимает угрюмое настроение Регулуса. Эван, умиротворенный до тех пор, пока в его голове не щелкнет странный переключатель и вот уже именно он подначивает их испортить чужое зелье и оскорбить отца, который чувствует Регулуса, как одну из своих конечностей, как умеет читать остальную их группу, как открытые книги. И те члены его дрянной, ужасающей семьи, которые всё же остались светлыми людьми: Сириус, Нарцисса… те давние тётушки, которых он видел лишь раз в жизни, но тепло их прикосновений осталось в памяти, даже если всё остальное со временем стерлось. Как он вообще мог их заслужить хоть раз? С тем, как обстоят дела, как холодный отцовский взгляд цепляется за него, подобно самому вредоносному плющу, как материнская любовь, такая же внезапная, как гром среди ясного неба, удушает его, тянет цепями вглубь родительского дома. Он не может дышать, как бы не пытался. Хриплые вдохи, короткие и едва заметные, наполняют его жалкий угол, кажущиеся оглушающими. Грудь едва может подняться, налившись свинцом, неподвижная, как самый крепкий металл и такая же бездушная. Щеки мокнут от слез, брюки на коленях пропитываются от них, лицо горит и всё тело его болит фантомной болью, такой сильной, что кажется невозможным. Он не может ничего сделать, кроме как задушено рыдать. Но нежные руки касаются его и вытаскивают их из его волос, боль от которых пронзала всю голову, а он даже не замечал того. Едва заметное прикосновение гладит его костяшки. Тихие вдохи наполняют его уши, такие спокойные и мягкие в сравнении с его собственными. Регулус сидит мгновение, бесконечно долгое и болезненное. Ждет, пока глаза перестанут гореть, и качает головой, вытирая мокрое лицо о свои колени, но даже тогда не поднимает глаз. Его и не торопят, нежные прикосновения продолжают успокаивать его, такие терпеливые и уверенные в нём. Страх подкрадывается к нему, иной, чем прежде, и всё же почти такой же сильный. Перед кем он выглядит так слабо? Кто застал Регулуса Блэка, слизеринца и подлеца, за жалкими слезами в темном углу библиотеки, задыхающегося и ничтожного? Желающий покончить с этим чем скорее, тем лучше, он резким движением заставляет себя поднять голову и сверкает злобным взглядом на сидящего рядом человека, коим оказывается никто иная, как Лили Эванс, чей мягкий, полный беспокойства взгляд, окидывает его с ног до головы, и всё же она не произносит ни слова, лишь дергает губами в мелкой улыбке. Намеренно громко она дышит неторопливо и показательно, внимательно глядя на него, без слов подталкивает повторять за ней. Из жалкой упрямости и кусков оставшейся гордости Регулус заставляет себя не делать этого, что оставляет его задыхающимся лишь сильнее. Гриффиндорка же продолжает медленный темп дыхания и, неохотно, но Блэк следует её примеру, даже если это означает проигрыш в его негласной битве. Так и сидят они в тишине, нарушаемой лишь их тихим, размеренным дыханием. Регулус несколько раз сбивается с ритма, но упорно восстанавливает его, пока черные точки, что заполонили зрение, наконец не покидают его, а сердце возвращается в привычный темп. Наконец он выдыхает и замечает гордую улыбку Эванс. Хочется поежиться от странной смеси стыда и благодарности, что наполнила его с ног до головы, но Регулус упрямо молчит, глядя отрешенно на их сцепленные руки, почти не в силах осмыслить вид перед ним. Он вспоминает причину, по которой изначально оказался в таком жалком положении и одергивается от девушки, неловко отводя взгляд. — Спасибо, — заставляет он сказать себя после мучительно неловкого момента молчания между ними. — Не за что, — мягко отвечает Эванс, почти неслышно, но доброта так и сквозит из каждой её щели, — поделишься, что случилось? Регулус усмехается, злобно и как-то горько. Откидывает голову на стену за спиной и позволяет себе закрыть глаза на мгновение, выжатый до невозможности и такой невероятно усталый. — Должен ли я? — хрипло выходит, так что хочется поморщиться, уж точно хуже в глазах девушки он выглядеть уже не может. Однако та не соглашается, как того ожидал от неё Регулус. Как было бы логичнее в данной ситуации. — Конечно, нет! — недовольно ворчит Эванс, — но обычно полезно выговориться и, должна признать, я начала считать тебя… почти другом. — Только почти? — усмехается он, наконец открывая глаза, чтобы бросить на неё театрально-обиженный взгляд, — ты режешь прямо по сердцу, Эванс. — Это…! — девушка задыхается, но смеется над его драматизмом, — я имела ввиду, что если ты хочешь поделиться… я не буду судить тебя, обещаю. Регулус смотрит на неё, медленно моргая. Оценивает выражение её лица, язык тела, блеск в глазах, и мягко качает головой. — Также, как не судишь Поттера? — Это другое! — Неужели? — он усмехается, наклоняясь вперёд, абсолютно довольный тем, как Эванс начинает краснеть, от неловкости или влюбленности в Поттера, в которой не признается, не ясно. — Конечно! Джеймс никогда не был искренним! В это мгновение Регулус даже замирает от удивления, глядя на неё, как на совершенно незнакомого человека. Интересно, кто из них заблуждается? — Ты так думаешь? — он наблюдает, как девушка неловко отводит взгляд. — А что ещё я могла подумать? — она злобно огрызается, — всегда шутит, всегда пристает, никогда никого не воспринимает всерьез! Я что, тоже для него очередная шутка? Вопрос адресован ему, но кажется, что, на самом деле, совершенно другому человеку, незримо присутствующему около них даже сейчас. — Поэтому ты не даёшь ему и шанса? — спрашивает Регулус и игнорирует, как предательски замирает его сердце. Эванс копирует его более раннюю позу: обхватывает ноги руками и прячет в коленях лицо. — Да как я могу даже думать о шансе для него, когда всё, что он делает, это кричит о своей любви на весь коридор? Разве так проявляется любовь? — она шепчет, боязливо и совершенно неуверенно. — Какая для тебя любовь? — хрипит, нехотя. Она поднимает голову и смотрит на него блестящими от слёз глазами. — Что-то тихое… сокровенное, только для нас и самых близких людей. Драгоценное время вместе, которое не нужно показывать всем… Эванс затихает и трет лицо руками. — Боже, почему я рассказываю это тебе из всех людей? Какой стыд. Регулус игнорирует тонкую нить обиды, которая касается его сердца. Он не должен был ожидать ничего другого. — Потому что Поттер меня не волнует? — предполагает он. — Ты младший брат его лучшего друга, ради Бога! — Эванс взвизгивает и замирает, когда на неё шикают из-за книжных полок, — ты что, не побежишь жаловаться ему? — Мне плевать на Поттера, — ложь горька на языке, но он сглатывает её, оставляя лицо спокойным, — и вот уж точно не побегу я ему жаловаться. У меня есть гордость. — Тогда… ты можешь сказать со стороны, шутка ли это…? — она звучит так жалко, что хочется рассмеяться, но Регулус вздыхает и пожимает плечами, даже если это заставляет девушку поежиться. — Откуда мне, черт возьми, знать? — он усмехается, — также, как мне плевать на Поттера, ему плевать на меня. Регулус не вспоминает всё их время, проведенное вместе, все те трепетные взаимодействия, которые грели его душу. Даже это ужасное «малыш Блэк». Эванс замыкается, плечи её поднимаются в жалком подобии обороны, но Регулус решает сжалиться над ней. — Дай ему шанс, — он заставляет себя сказать. Поттеру всё равно никогда не быть с ним. В горле встает ком. И Эванс, кажется, будет хороша для него. По крайней мере, она заботится. И Поттер действительно влюблен в неё. А Регулус… Регулус просто младший брат его лучшего друга. — Так это… не шутка? — голос девушки полон надежды. — А это важно? Сходи с ним на свидание, узнай о его намерениях, пойми, действительно ли он… хорош. Если нет — заколдуй. Ты не просто так лучшая в классе. — Ты думаешь, нам будет хорошо вместе? — нежный румянец покрывает её щеки. Регулус пожимает плечами и сдерживает желание сжать руки в кулаки. — Понятия не имею. Вот ты и узнаешь. — Да ладно тебе! — она дуется, — ты так мне помог, неужели, не скажешь своего мнения? Вот уж не ожидала, что Блэк будет молчать! Регулус замирает и громко сглатывает. Не позволяя этому задержаться, он заставляет себя ухмыльнуться и посмотреть ей в глаза. смотри в оба — Я полон сюрпризов, Эванс. И знаешь, возможно, именно так Поттер проявляет свою любовь. Хочет, чтобы все видели, как он тебя ценит, на что он готов ради тебя. Что ты его принцесса или что-то в этом роде. Девушка мягко смеется и накручивается прядь волос на палец. Глаза её сияют, но на этот раз не от слёз. — Я кто угодно, кроме принцессы или девицы в беде. Но спасибо, Регулус, — шепчет она, улыбаясь, — до сих пор не понимаю, почему именно тебе я рассказала это, но… спасибо. Эванс встает от отряхивает юбку от возможных следов. Она смотрит на него и протягивает руку, предлагая помощь. Регулус качает головой и машет ей, прогоняя. — Я, пожалуй, останусь наслаждаться одиночеством, — он усмехается, когда Эванс недовольно ворчит. — Как скажешь. Не засиживайся. Перед тем, как окончательно скрыться из его поля зрения, гриффиндорка бросает на него ещё один долгий взгляд, словно хочет сказать что-то, но лишь качает головой и уходит.

***

Каждая клеточка его жалкого тела болит, когда Регулус заставляет себя отвернуться от Пандоры каждый раз, когда видит её. Его сердце неизменно замирает, отчаянное, визжащее, но на лице не отражается ничего из этого, он знает наверняка. Отец хорошо обучил его даже за такой короткий промежуток времени. Даже такого бесполезного ученика, как Регулус. Их глаза неизменно встречаются, притягиваемые, словно неведомой силой, что тянет крепкими цепями. Каждый раз Регулус замирает на мучительное мгновение, пока в его голове визжит гневный голос матери, кожа пульсирует пропавшими синяками, кровь скапливается на корне языка, незримая для всего мира, кроме него одного. И каждый раз он встряхивается и наблюдает за девушкой, что дарит ему ту же мягкую улыбку, что дарила всегда, взмахивает рукой и уходит, никогда не давит. Кажется, она терпеливо ждёт его, но Регулус видит боль в каждом её действии, даже не желая того. Чувствует её тоску, как собственную. Или, возможно, он лишь проецирует в надежде, что не один чувствует себя так паршиво, но легче от того не становится ничуть. Он знает, что поступает неправильно. Думает, что поступает неправильно. Но что является правильным для человека, выросшего среди Блэков? Может ли он позволить себе запятнать Пандору так, как его уже запятнал отец? Со знанием, что дальше будет хуже, если Сириус не сможет вытащить их? И даже если старший брат сбежит, что им останется? Без семьи за спиной, без всего… Регулус качает головой. Пока у него есть Сириус — всё будет нормально. Должно быть нормально. После… размолвки с Пандорой, Сириус заметил его настроение, но не давил, даже если глаза его обеспокоенно следят за младшим братом, острые и внимательные. Регулус благодарен, даже если кожа его чешется. Он не хочет говорить об этом. Не хочет думать об этом. Он просто хочет скрыться ото всех, впустить, быть может, одного лишь Сириуса да Нарциссу временами и никогда более не встречаться лицом к лицу с окружающим миром. Как смеет он появляться на свет? Эван и Барти кружат рядом с ним, неуверенные, но упорные, как всегда. Регулус думает, будь они на другом факультете, то бросили бы его. Эту мысль он не озвучивает вслух. Не может заставить себя на случай, если это правда. В конце концов, между ним и Пандорой, кто выбрал бы его? — Что она сказала вам? — спрашивает он однажды, когда напряжение особенно остро кружит в воздухе. Возможно, он один чувствует это, потому что Крауч с Розье смотрят на него удивленно, почти не ожидая, что он заговорит. — Ничего, по сути своей, — пожимает плечами Барти и лишь усмехается, когда встречает его злобный взгляд, — что, ты думал, она расскажет, что произошло между вами? Это же Пандора. — Не пойми неправильно, — Эванс продолжает, когда другой не может подобрать слов, — нам, очевидно, очень интересно, но это не совсем наше дело, не так ли? — Неужели? — не может не спросить Регулус и почти жалеет, что всё-таки задал вопрос, но оба парня лишь пожимают плечами, как будто их это не волнует. Они переглядываются, прежде чем вновь обратить свои взгляды на него. Внезапно хочется прекратить говорить. Он переоценил свои возможности: он не сможет пережить это. Это слишком. — Я имею ввиду… Вы оба наши друзья, но это ссора только между вами, даже если она кажется очень тупой. Эван лишь кивает, но мнется, когда Регулус смотрит на него в ожидании продолжения. Он знает, что его лицо безупречно, но не может избавиться от чувства, что его видят насквозь. — Мы бы хотели знать, что заставило вас, лучших друзей, вообще не говорить, но… ты ведь не расскажешь нам, да? А Пандора прислушивается к тебе. И когда Эван говорит это, он выглядит таким грустным, словно факт того, что Регулус не доверяет им, как-то трогает его. Знай он, в чем дело, быстро бы отвернулся. Барти, в свою очередь, выглядит злым. Его почти трясет на месте, когда он видит дискомфорт Эвана. Он всегда слишком легко злился, слишком поддавался эмоциям, слишком быстро вставал на защиту, даже не разобравшись в ситуации. Регулус любил это, пока не оказался на другой стороне. — Так что знаешь, нас не так сильно волнует, знаем мы, в чем дело или нет. Если Пандора говорит, что подождёт тебя — ладно. Мы доверяем ей. Регулус морщится. Не может удержаться. смотри в оба – Послушай, – мягко, почти успокаивающе, так стараясь скрыть свою обиду, говорит Эван, – я знаю, что мы не совсем близки... мы больше любим веселиться вместе, но мы можем выслушать твои проблемы, если ты хочешь ими поделиться, знаешь? Пандора тоже. – Так что, ты скажешь или будешь строить из себя недотрогу? – Барти рявкает, но даже он ожидающе смотрит на него. А Регулус? Руки касаются его шеи сзади, обещающие нежное объятия круцио, если он не прикусит язык. Он знает, что этого нет. Знает, но рядом нет и Сириуса, который защитит его. Где Сириус? Он не может произнести ни слова, как бы не выл внутри дикий зверь, стремясь вырваться из клетки, прутья которой слишком крепки. Крауч с Розье замечают изменение выражения его лица, но ничего не говорят. Более того, Барти усмехается и пожимает плечами, когда Эван бьет его в живот, но даже он выглядит разочарованным. Регулуса тошнит, но он прикусывает язык лишь сильнее. Когда это не работает, он кусает щеку и сжимает руки за спиной. Они ведь не бросят его, да? Регулус не заслуживает их, но, может быть… — Знаешь, — голос Крауча как-то хрипит, прыгает вверх во внезапной громкости, — я не верю, что это вина Пандоры, но почему-то именно она отдувается, пока тебе, кажется, вообще похуй, не думаешь? Но это неправда… Он не может выдавить ни слова. Смотрит как-то потерянно и желает, чтобы всё было легче. — Барти! — рявкает Эван и зажимает тому рот, но уже поздно. Всё, что должно было быть, уже сказано. Они оба смотрят на него, но Регулусу нечего предложить в ответ. Он хочет, хочет так сильно, что это отдается болью глубоко в груди, так сильно, что кажется, будто он действительно ранен. Он виноват в своей чрезмерной реакции, но не может совладать со страхом, что неизменно возвращается к нему с острыми клыками, дикое дыхание, на грани с бешенством, обжигает шею. ты должен с умом выбирать, кому даруешь своё доверие А Регулус не может понять, облажался он или нет… Доверял ли он вообще Краучу с Розье когда-нибудь? Он качает головой и уходит. Никто его не останавливает.

***

— Реджи! — внезапный, оглушающий и такой родной голос оглушает его, пугает почти до потери сознания, но никогда страх не был так желанен прежде. — Сириус! — он заставляет себя звучать раздраженно, даже если его сердце колотится от счастья. Наконец-то кто-то, кто не осудит его. Сириус защитит его от матери, всегда защищал. И от отца защитит, так ведь? Защитит ведь? Брат догоняет его, весь сияющий, как палящее солнце, что вот-вот вовсе выжжет глаза, но в таком случае Регулус бы с удовольствием принял подобную участь. — Регулус! Реджи! Редж! — всё продолжает Сириус, улыбаясь так, что даже у младшего начинают болеть щеки. Лишь мгновением позже он осознает, что причина в том, что он тоже улыбается. В голове блаженно пусто, холод и острые клыки отступили от шеи. — В чем дело? — спрашивает Регулус, когда брат делает паузу, чтобы глотнуть воздуха. — Эванс идёт на свидание с Джеймсом! — визжит Сириус так громко, что окружающие их ученики подпрыгивают в удивлении и смотрят на него, рассказавшего столь уникальную сплетню. — Неужели? — заставляет двигаться пересохшие внезапно губы. Всё в порядке. Он ведь этого и хотел. — Да! Представляешь, сам удивился! Но, наконец-то, это свершилось! Ты бы видел, как Джеймс сиял, честное слово, я думал, что ослепну! Сириус откидывает голову и смеется, громко и восторженно. Регулус понимает, что улыбка его исчезла также незаметно, как появилась, но заставляет её вернуться на место. — Не иначе, как чудо, — он усмехается с пеплом на языке.

***

Возвращение в библиотеку после его неловкого срыва и свидания, к которому привел его разговор с Эванс, ощущается, как нечто совершенно невозможное. Но Регулус вдыхает запах книг полной грудью и движется к привычному месту, где занимался весь прошлый год. Оно, к большому удивлению его, занято старшекурсниками, которые разъяренно указывают на пергамент, поэтому Регулус неуверенно смотрит из стороны в сторону, выбирая новое место. В этот же момент он слышит слабый оклик своего имени и замечает Люпина, сидящего чуть поодаль. Он спешит к знакомому и с благодарным кивком садится напротив, раскладывая собственные книги и пергамент, параллельно аккуратно отодвигая чужие. Всё это время Люпин наблюдает за ним и не помогает, чем вызывает непомерное раздражение. — Мог бы и пошевелиться, — недовольно ворчит Регулус, бросая злобный взгляд, но получает лишь неловкую улыбку в ответ. — Да ладно, не так уж и сильно нужна была тебе помощь. Блэк бросает это только потому, что действительно не нуждался в ней, но раздражение никуда не уходит. Они занимаются некоторое время в привычной тишине, сопровождаемой скрипом перьев по пергаменту, прежде чем, также внезапно, как грянувший гром в летний день, Ремус не говорит: — Джеймс идет с Лили на свидание. Сердце замирает, горечь снова появляется на языке, такая же привычная, как и все время после отъезда из дома. — Действительно. Сириус сказал мне, — Регулус пожимает плечами и хмурится, когда понимает, что потерял нужный абзац в книге. — Как ты? — продолжает внезапно разговорчивый Люпин, словно у него нет работы, которую стоит делать. Блэк упорно молчит, но гриффиндорец терпеливо ждет его ответа. Чужой взгляд прожигает его, вызывая глубокое чувство дискомфорта. Хочется рявкнуть, чтобы тот отвалил, да не хочется вылетать из библиотеки. — Рад за них, — сквозь стиснутые зубы заставляет он себя сказать, — теперь ты отстанешь? — Неужели? — полностью игнорируя вопрос Регулуса, продолжает Люпин. Он отрывает взгляд от книги, желая, чтобы сила его злости могла убивать на месте. Люпин кажется невосприимчивым, сидящий перед ним с той же неловкой улыбкой, что и прежде. — Да. Казалось бы, это идеальный момент, чтобы наконец оставить Регулуса в покое, но этого, к его глубочайшему сожалению, не происходит. — А что насчет твоей влюбленности в Джеймса? Слова произносятся таким тихим шепотом, что создаётся впечатление, будто это не более чем колыхание воздуха. Регулус не смеет дышать. Сердце с невероятной силой колотится в груди, почти оглушая, а тело бросает то в жар, то в холод. Паршивое чувство. Страх окутывает его, почти такой же сильный, как прежде. Он не отводит глаз от Люпина, а тот внимательно наблюдает за ним. Неведомо, что за эмоции отражаются в его глазах. — О чем ты говоришь? — выдыхает Регулус и слышит, насколько неубедительно он звучит. — Разве не ты всегда строил Джеймсу глазки? Да и твоя реакция сейчас сама на всё ответила. Слишком проницательно. Блять. Блять. Блять. Блять. смотри в оба смотри в оба смотри в оба Как он допустил это, черт возьми? — Во-первых, не строил я никому глазки, — рявкает он и встает, чтобы начать собирать вещи, — во-вторых, иди нахуй. Он не влюблен. Он не влюблен. Он не влюблен. Никто ничего не знает. Никто ничего не видел. — Я никому не говорил, — мягко, почти обеспокоенно шепчет Люпин, но Регулус не слушает его. — Ага. Он рычит, застегивает сумку и поспешно уходит. — Конечно. Так он и поверил. Отдаленной частью своего мозга Регулус думает, как удивительно, насколько быстро он может лишиться большинства людей, которых по глупости считал друзьями. Отец был бы разочарован.

***

Письмо от матери прибывает по расписанию. В конце недели, никогда раньше. Сова, злобная маленькая тварь, кусает его палец, резко и с особенной силой, словно пытается что-то сказать ему. Регулус даёт ей угощение и открывает письмо, не покидая совятни.

Дорогой Регулус,

сын.

Надеюсь, это письмо застало тебя в добром здравии, отец переживает.

Даже сквозь жёсткую бумагу и огромное расстояние, Регулус чувствует острую издевку матери. Он невольно усмехается, умело игнорирует холод, стекающий по конечностям.

Продолжай хорошо учиться и постарайся, наконец, обзавестись достойными чистокровными знакомствами. Не забывай об уроках, которые ты выучил дома. Отец проверит их по приезде.

Питайся хорошо и не забывай про свою мать.

Будь осторожен и не подводи нас.

С любовью,

Вальбурга Блэк.

Отстраненной частью Регулус отмечает, что его руки трясутся. Он даёт сове ещё одно угощение и уходит. Под ногами хрустит пепел или, возможно, это его кости.

***

Глаза Пандоры — глубокие океаны, над которыми кричат восторженные чайки. Сейчас её море, сама её душа, мертвецки тихо. Но волны бьются о прибой, выкидывают тела рыб, чьи жабры давно уж не двигаются. Её пальцы дёргаются, а лицо сморщено в жуткой смеси эмоций: боль и злость так тесно переплетены, что не понять, чего из них больше. — Дора? — неуверенно, боязливо спрашивает Регулус, потому что одно дело — бежать от её улыбок и совсем другое — встретиться со злобой, которой не было даже сразу после того, — в чем дело? Её губы растягиваются в улыбке, прежде чем скривились в оскале. — В чем дело? Ты действительно думаешь, что имеешь право спрашивать? — она смеется, колюче, болезненно. Регулус затаил дыхание. Желание поджать хвост и бежать поднимает уродливую голову, но он топит её, заставляет себя сделать шаг вперёд, руки подняты примиряюще. — Дора… вчера всё было хорошо. В их извращённом, сломленном понятии «хорошего», которое они установили. Регулус установил, а Пандора согласилась. — Никогда не было «хорошо»! — она передразнивает, хватает его за воротник и тянет на себя, — когда это вообще может быть «хорошим»? Я страдаю! Мне больно! Мне грустно! Я злюсь! А всё, что ты делаешь — это поворачиваешься ко мне спиной! Как это может быть «хорошо»? Её мягкие, страстные глаза блестят от слёз, которые капают по бледным щекам. Пандора встряхивает Регулуса, не поднимая рук, не пытается стереть слезы, словно желает, чтобы он смотрел на результат своих ошибок. — Это хорошо, Регулус?! Тебе хорошо? Она отскакивает от него, как внезапно обожженная. Тело её трясется, а брови нахмурены. Взгляд горит, но не открывается от Регулуса. — Я вообще важна тебе? Также, как ты важен мне? — Да! Да… — Регулус тянется к ней, отчаянно, болезненно, — клянусь, Дора… Она вздрагивает, резко отстраняясь от протягиваемой руки. Качает головой, словно заточенная в кошмаре. — Пандора, — шепчет грубо, надломлено. Сердце сжимается в груди, скулит побитым животным и желает броситься в ноги девушке, молить о прощении, которого не заслужил. — Пандора, — Регулус заставляет себя продолжить, собственные глаза горят, но он не позволяет слезам пролиться. Пандора не смотрит на него, дрожит с поджатыми губами. — Клянусь, клянусь всем, чем только возможно, — голос срывается, но он игнорирует это, — ты едва ли не самый важный человек для меня. Прошу, поверь мне, Пандора. Пожалуйста, ты мне как сестра. Между ними царит мучительная тишина, нарушаемая всхлипами с двух сторон. — Ты и с Сириусом так обращаешься? Регулус вздрагивает и встречается со злым, обиженным взглядом. Пандора улыбается. — Нет? Но будешь, не так ли? Как только он обидит тебя, ты и от него отвернешься, да? А потом будешь плакать, что никого не будет рядом, да? — Пандора… Он не заметил, как пролились слёзы. Сердце разбивается на куски, которые врезаются в его мышцы, разрезают их нещадно. Он знает... он думает, что она говорит это только, чтобы обидеть его. Чтобы заставить испытать ту же боль, что испытывает сейчас она, но что если... Что если? — Или скажешь, что я не права? Думаешь, я вернусь к тебе после того, как ты бросил меня? Думаешь, Барти и Эван выберут тебя вместо меня? — она смеется и подходит ближе. Её глаза сухие и очень, очень злые. Но руки её, когда касаются его щеки, нежны. — О Реджи, — она улыбается, — ты ведь не так глуп, правда? Ты ведь знаешь, что никто не выберет тебя, да? Пока у тебя остался… кто? Сириус? Он не замечает, как кивает. Едва заметное, почти неощутимое движение, больше походящее на тик. — Надолго ли? — она щелкает языком и смеется, — а, Реджи, надолго, как думаешь? — Нет… — он хрипит. — Правильно. Папа хорошо тебя научил. Пандора улыбается, когда Регулуса дергает назад. Горло сжимается, дышать невозможно. Гремит цепь его, ползущая по полу. Он лежит на спине и смотрит наверх, в отцовские глаза, злые, но удовлетворенные. В момент, когда проклятие касается его кожи, Регулус просыпается. Касаясь трясущимися руками щеки, он понимает, что плачет.

***

— Выглядишь паршиво, — говорит ему Эванс на следующий день под дубом во внутреннем дворе школы. Её волосы красиво уложены, сияющие здоровьем и свежестью, похожие на ярчайший костер в лучах палящего солнца. Глаза у неё тоже яркие, таящие в себе беспокойство, но несущие больше радости. — И тебе доброе утро, — усмехается Регулус, заставляет себя звучать нормально, — учился допоздна. Эванс кивает, потому что именно такого его она знает. Ей это кажется правдивым. Регулус не собирается позволять ей узнать больше. — Чего такая радостная? — спрашивает он, когда гриффиндорка садится рядом. Румянец появляется на её щеках совсем не от жары. Она отводит взгляд в сторону и крутит выбившийся локон на пальце. — Я согласилась пойти с Поттером на свидание, — мягко, почти застенчиво шепчет она. Регулус ничего не может поделать с собой: он смеется, откинув голову. Эванс смотрит на него грубо, удивленно. В её глазах сияют эмоции, которые он не собирается понимать. — Эванс, об этом каждая муха знает, не думаешь ли ты, что действительно удивила меня этим? — Нет, конечно! — она смеется, качая головой, — но ты же не дал мне закончить! Просто… Регулус закатывает глаза, когда она смотрит на него почти ожидающе. Он помахивает рукой, подгоняя её продолжить. Девушка сияет. — Просто я не думала, что он правда будет так рад! Это почти как будто он победил… — Эванс, не глупи, — Регулус уклоняется от её подзатыльника и ухмыляется, игнорирует холод во всём теле, совсем не связанный с погодой вокруг, — Поттер влюбился в тебя когда, сразу как увидел? Он просто счастлив, что ты дала ему шанс. Даже если он действительно из тех людей, как ты боишься… кто из вас сильнее в заклинаниях? — Он. Ответ быстрый, мгновенный. Регулус выгибает бровь, глядя на неё, но Эванс в ответ лишь пожимает плечами. — Он же чистокровный. — Только не говори, что веришь в это, — он закатывает глаза и наблюдает, как выражение лица девушки становится удивленным. — А ты не веришь? Настала очередь Регулуса пожимать плечами. Он не то чтобы не верит, просто… — Мне плевать, в общем-то. Если среди чистокровных рождаются сквибы, почему у магглом не могут быть сильные волшебники? И даже тогда… ты ведь учишься. Прилежно, ответственно. Поттер — не особо. Как и многие чистокровные, знаешь ли. — Потому что они с рождения знают магию! Я должна наверстать! — Эванс загорается, в её глазах — вызов, ярость и отчаяние, присущие, наверное, всем магглорожденным. — Ты наверстала. Ты лучшая, — Регулус не преувеличивает. Он смотрит в её горящие глаза и думает, что неплохо отражает своё намерение, когда Эванс сдувается. — Правда? — она шепчет, вновь неуверенная. — Лгут ли твои оценки? Гриффиндорка пожимает плечами и смотрит на него, словно ждёт, что он продолжит. Регулус тяжело вздыхает и опирается на ствол дерева. — Не знаю, что ты хочешь услышать. Учителя, ученики, да даже наверняка твои родители говорили тебе, что ты гениальна. Он думает, что неплохо справился с поддержкой, только через мгновение Эванс жалко выдыхает и качает головой. Регулус смотрит на неё, выгибая бровь. — Кроме Петуньи. Имя знакомое, но требуется некоторое время, чтобы он вспомнил, что слышал его. — Твоя сестра? Она кивает, выглядя удивленной, что Регулус помнит. Но тоска быстро возвращается на своё место, окутывая с головы до ног. – Что толку от того, что я лучшая, если моя сестра, ближайший человек для меня, не хочет даже в глаза мне смотреть? – Эванс мягко выдыхает, глаза тускнеют от грубых, подавляющих эмоций. Вот-вот, и она заплачет навзрыд. – Ну и что? – Регулус ухмыляется, когда её взгляд устремляется на него, острый и недовольный резким вопросом, к тому же таким бестактным, – если она не может тебя принять, зачем вообще стараться? – Потому что она моя сестра! Моя кровь! – гриффиндорка рявкает, резко вскакивая на ноги, – как ты вообще можешь говорить так бессердечно?! Неужели для тебя семья – лишь пустой звук? – Звучишь совсем как чистокровная, – растягивает звуки Регулус, лениво откинувшись назад, даже если заставляет себя успокоиться в таком интимном разговоре, – для Блэков семья, очевидно, не пустой звук, не глупи. Мы чистокровные, у которых многие убеждения завязаны на важности семьи. – Тогда как можешь ты...! Он резко обрывает её, встаёт следом и усилием воли оставляет руки свободными. – Потому что, в отличие от вас, мы знаем важность людей, которые ценят нас. – Неужели? – Эванс злобно огрызается, бросаясь в бой, словно жаждала этого. – Возможно, не совсем точные слова, – он как можно небрежнее пожимает плечами, даже если сердце стучит в груди от странной тревожности, – но когда-то кто-то проявляет неуважение его, как правило, исключают из семейного древа. Так зачем тебе тратить свои силы и терпение на сестру, что не может даже признать тебя? – Потому что... – девушка запинается, её глаза блестят, обиженные, но решительные, – потому что она просто обижена! Как я могу прекратить попытки, если забрала её шанс? – Ты украла её магию? – совершенно невинно и просто спрашивает Регулус. – Нет... – Ты забрала письмо из её рук, адресованное ей? – Нет. – Ты сказала Дамблдору не принимать её? – Нет! – Тогда в чем, черт возьми, твоя вина? – Регулус усмехается и, крепко прижимая к себе свои вещи, отворачивается, – знаешь, не отвечай. Удачи на свидании с Поттером, не облажайся.

***

Дорогой Регулус,

мой дражайший сын.

Надеюсь, это письмо застало тебя в добром здравии. Ты не представляешь, как приятно мне было получить весть, что ты наконец бросил ту дурочку Лестрейнджей. Мы можем найти тебе пассию получше, что доставит меньше проблем, только скажи, что тебе нравится, сынок.

Отец передает привет и надеется, что его уроки не были забыты. Книга в черной обложке именно от него. Сверху наложено защитное заклинание, так что название не видно никому, кроме членов семьи Блэк, но, будь добр, убедись, что это не будет замечено той неприятостью, что зовется твоим братом.

Перья, однако, являются моим подарком. Их качество является более чем удовлетворительным.

Продолжай учиться хорошо. Мы с нетерпением ждём твоего возвращения домой.

С любовью,

Вальбурга Блэк.

***

Регулус всё чаще ловит себя на мысли, что он, должно быть, сходит с ума, раз родительские фигуры преследуют его так рьяно, так отчаянно, цепляясь за него фантомными когтями, разрывая его кожу наяву и во снах. Пандора не подходит к нему, а вид рядом с ней Крауча и Розье лишь добавляет горечи, которая теперь никогда не сходит с него до конца. Их взгляды обжигают, обвиняющие и ожидающие, так и манящие сделать хоть шаг, преклонить колени и просить прощения, потому что, в конце концов, виноват именно Регулус. Даже если признаться в этом он может лишь во тьме собственного разума, поглощенного толстой пеленой вины и боли. Сириус – его отдушина. Старший брат терпеливо кружит рядом, всегда поддерживающий и сияющий, даже если Регулус так и истекает чернотой из каждой своей трещины, он с трепетной любовью залечивает каждый сломанный угол, так что тот теплеет. Сириус прекращает тащить его в круг своих друзей, когда Регулус упирается сильнее обычного, и наконец осознает, что у младшего брата едва ли остался кто-то в окружении, дружелюбный к нему. – Что, черт возьми, случилось, Редж? – шепчет он в доверительной тьме коридора, где они укрылись, пока все студенты бегут вперед, поглощенные мыслями о предстоящем обеде. Регулус думает промолчать на жалкое, унылое мгновение. Оттолкнуть последний свой мост к острову принятия и любви, где он ещё мог бы чувствовать тепло, которое в последнее время ощущает все меньше и меньше. Но тёмная, дикая часть его, та часть, что скалит зубы и истекает всеми известными ему тёмными заклинаниями, впивается острыми клыками в мягкую плоть братской души, сжимает крепко-крепко, и шепчет ему на ухо свой отказ. Регулус смотрит в глаза Сириуса, терпеливые и полные нежности, таящие в себе обещания сбежать вместе, скрывающие все их мечты о будущем, о большом общем доме, о свободе, что разливает по языку, как самая сладкая вкусность. Он отбрасывает лишние мысли и шепчет, позорно и покорно: "Это всё отец." Он слышит резкий вдох Сириуса, чувствует сжатие братских рук на себе, пока они притягивают его ближе, тепло окутывает его в крепчайший кокон, пока сами их души не соприкоснуться. – Что он сделал? – почти рычит брат, так что хочется смеяться, визжать, чтобы каждый услышал, но лишь слабый выдох покидает его. – Ты видел, что он сделал. Слова выходят почти неслышно, такие слабые и медлительные, будто на него наложено особо противное заклинание, вот только он полностью свободен, лишь родительский ошейник туже сдавливает шею, пока не хочется и вовсе замолчать. – В том-то и дело, Редж, – голос брата срывается, всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы слёзы выступили на глазах младшего против его воли, его нос шмыгает, а Сириус уже шикает, – извини... извини, черт. Редж, я знаю только то, что ты позволил мне узнать. Всё. – Разве этого недостаточно? – хнычет он, жмурясь, но отступать поздно, и Сириус теперь не бросит его, как бы не хотелось того. – Нет, братишка, совсем нет. Как я могу защитить тебя, если не знаю, с чем бороться? – улыбка брата хрупка. Одно лишнее движение, колеблющееся слово – и она расколется, как самое нежное из стекол, едва успевшее закалиться. – Со всем этим домом, – шепчет Регулус в одежду Сириуса, сжимает её в слабых руках и чувствует, словно вовсе не может управлять своим телом, – всё там отравляет нас. Окруженным тепло тела брата, он чувствует себя почти в безопасности, почти свободный, почти способный говорить без боли и горечи, что наполняют всё его жалкое, бесполезное существо. – Хорошо, это понятно, – бормочет Сириус, но на этом разговор их не закончен, – а что насчет Пандоры? Крауча, Розье? Вы же были как приклеенные друг к другу, а теперь совсем не общаетесь. Что случилось? Регулус качает головой, шмыгает носом и молится, чтобы Сириус бросил это, но, к сожалению, пути назад нет, и он вынужден столкнуться со своими проблемами лицом к лицу. Брат нежно обхватывает его щеки и отводит лицо, спрятанное в одеждах, заставляет смотреть себе в глаза. У обоих они блестят слезами, что ещё не пролились. Всё впереди, думает Регулус с жалким смешком. – Что случилось, Редж? Голос брата нежен, укутывает в сладкие обещания, которым хочется верить. Регулус жмурится до вспышек за закрытыми веками и качает головой. Это не его секрет, в конце концов. – Не могу сказать, – шепчет он, но во рту всё, словно в качестве протеста, немеет, – но Пандора... почти узнала о том, что делал отец. Брат молчит, терпеливо ожидая продолжения, которое Регулус не может заставить себя произнести. Он чувствует, как дрожь пробегает по телу, холод проникает медленно, но верно. – Она что-то сделала? – тут же встает на защиту Сириус, словно не его брат виноват во всём, что случилось. Нежность, смешанная с тонкими щупальцами раздражения, которые часто сопровождают время с братом, наполняют Регулуса, заставляя его усмехнуться. – Нет, Сири, она ничего не сделала, – также быстро улыбка его спадает с лица, оставляя горечь на языке, – просто... я как бы... вспылил. И убежал? А потом избегал её? – Регулус! – Что?! Мы постоянно так делаем! – отдаленно он осознает, что звучит, подобно надувшему губы ребенку, но ничего не может сделать с этим. – Потому что мы идиоты! – с едва слышным смехом, но с ещё большим упреком, ворчит Сириус, – Пандора не жила с нами всю жизнь, чтобы понимать, что это – норма для нас! Они молчат, в тишине между ними проскальзывают совместные горести и радости, тайные перебежки по дому, чтобы никто не увидел, избегание друг друга в моменты особенно сильных споров, проклинание друг друга, чтобы прощение затем стало ещё слаще. – Редж... Пандора не похожа на нас. И даже то, как ведём себя мы, наверное, не очень хорошо, – Сириус горестно вздыхает. Регулус чувствует, как стыд наполняет его. Он пытается вырваться из братской хватки, но тот притягивает его лишь сильнее, мягко качая головой. – Вот видишь? Опять бежишь, – старший слабо усмехается и взъерошивает его волосы, – это не круто. Не то чтобы я сам так не делал, ты знаешь лучше, чем кто-либо ещё, но... мы должны говорить с теми, кто нам важен. – Но отец... Протест его звучит так слабо, но страх внутри так силен, что дрожь пронзает всё тело, передаваясь и брату, который мягко шепчет. – Отец - глупец, – он выдыхает почти боязливо, но продолжает с большей уверенностью, – они с матерью - злодеи в нашей истории, разве не так? Разве ведут себя так родители, которые любят своих детей? Мальчишка сбежит как только сможет... А Регулус? пусть бежит, куда хочет. Но если сбежишь и ты… Хочет рыдать и выть. Вместо этого он лишь сильнее цепляется за брата и жалко шмыгает носом, пока всё его существо вопит и рвется наружу. – Вы же близки, да? Регулус мелко, неуверенно кивает. – Тогда, я думаю, ничего страшного, если она узнает, – Сириус тут же шикает, когда младший начинает протестовать, его руки нежно гладят по спине, – я знаю, знаю, что это страшно. Даже Джеймс знает не так уж много, не говоря уже о Ремусе с Питером... – Я думал, Люпин должен знать всю твою биографию уже, – Регулус усилием воли проглатывает горечь на языке и дразнит брата, – иначе к чему ты постоянно говоришь о нем? – Потому что он мой лучший друг! Сириус краснеет, а Регулус усмехается, представляя, какую ярость, должно быть, испытывают их родители при одной лишь мысли о старшем брате. – Но что-то о Джеймсе ты говоришь не так часто, не говоря уже о бедном Питере. – Потому что... потому что...! Регулус смеется и качает головой. – Да ладно тебе, Сири, просто признайся уже, что ты... – Нет! Сириус рявкает внезапно, злобно и громко. Тонкие узелки страха вьются вплотную к его ярости. Регулус отстраняется, чтобы посмотреть в глаза брату, но тот пртягивает его к себе, прижимает лицом к плечу, ограничивая. – Сириус? – он шепчет неуверенно. – Редж, я люблю тебя, но чтобы ты не думал... это неправда. Голос брата тих и очень, очень напряжен. Регулус чувствует, как это отражается в нём самом. – Ты уверен? – он бормочет, цепляясь, почти желая бросить вызов брату, но внезапно он кажется слишком хрупким, подобно музейному экспонату, на который опасно даже дышать. Сириус лишь кивает и дышит слишком контролируемо. Регулус гладит его и улыбается. Приятно знать, что его брат тоже имеет свои неровности.

***

Когда он видит Пандору в коридоре в следующий раз, перед глазами мелькают лишь обрывки жестокого сна. Я страдаю! Мне больно! Мне грустно! Я злюсь! И он знает, что с таким же успехом его сознание могло транслировать его чувства, но произнесенные подругой они имеют более глубокий смысл. Пандора, что всегда улыбалась ему и нежно трепала волосы, чьи слезы он, наверное, никогда и не видел, которая была черной овцой в собственной семье и всё же никогда не показывала и капли дискомфорта. Сейчас это кажется самой большой ложью, которую он когда-либо знал. Она видит его взгляд, улыбается неловко, как всегда в последнее время, и всё же боль так ясна в каждом её действии. Крауча и Розье нет рядом, по крайней мере пока, и Регулус, закусив губу до ошеломляющей боли, идет к ней. Руки потеют, даже когда он вытирает их о форму, а глаза никак не могут остановиться на одной точке. И всё же Пандора терпеливо ждёт его, почти такая же нервная, как он. – Погуляем? – он шепчет срывающимся от неуверенности голосом. – Конечно, звёздочка, – улыбается девушка как-то облегчённо, поспешно начинает идти в сторону, противоположную общему направлению студентов. Долгое, неловко тянущееся мгновение они молчат, лишь стук каблуков по плитке школьных полов сопровождает их путь. Птицы громко поют над головами, а солнце светит непозволительно ярко, что только сильнее портит и без того колеблющееся настроение Регулуса. – Как твои занятия? – вырывается без его ведома неловкий, стыдный вопрос. Хочется рассмеяться. Столько тайн разделено с ней, но именно с этого вопроса он прерывает долгую их разлуку. – Хорошо, – отвечает Пандора мягко, почти возвращаясь к привычному певучему тембру своего голоса, – в последнее время... немного тяжелее, но, похоже, скоро это будет исправлено. Намек на то, что Регулус виноват в её сложностях, болезненно впивается в кожу, но он заслужил это. – Извини, – он бормочет себе под нос и боится, что не будет услышан. – Я не пытаюсь обвинить тебя, – она качает головой и горестно вздыхает, – но я скучала по тебе, Редж. Язык тяжело лежит во рту, никак не хочет подниматься. Знакомый вкус пепла и лжи собирается там горькой пилюлей, которую он так привык раскусывать. Но Регулус заставляет себя спрятать её под язык, не даёт вырваться злобным словам, которые лишь оттолкнули бы её. Сириус прав. Сириус всегда прав. Его отец не имеет власти над ним, не здесь. Поэтому Регулус может быть счастлив, может вернуться к подруге. – Я тоже скучал, – наконец отвечает он неловко, но с искренностью, от которой хочется рыдать, – извини, Дора. Никогда прежде кличка человека не казалось ему столь сладкой, как сейчас. Он упивался бы ей до конца времен. – Что случилось, Реджи? – спрашивает она тихо и терпеливо, всегда желая услышать, как он говорит. – Просто... не сейчас, ладно? Он не может заставить себя говорить обо всем, что творится дома. Ни с кем, кроме Сириуса. Отправленные им письма едва ли покрывали верхушку айсберга, только общие впечатления. Копаться в них сейчас, когда ужас, сковывающий тело, так свеж? Он совсем не готов к этому. – А когда? – невинно, но настойчиво задается вопросом Пандора, уставившись на него. Не даст ему соскользнуть. – Я не знаю, но... всё будет хорошо. Не переживай ты так. Глаза его подруги сверкают, глубокая печаль берет бразды правления в свои руки, когда она горестно качает головой. – Ты не видел того, что видела я. Не слышал, не чувствовал. Голос её так полон отчаяния, так скрипуч. Хочется заключить в объятия и никогда не отпускать, поклясться, что всё будет в порядке, что пророчество её никогда не сбудется, вот только Регулус не хочет ей врать. – Извини, – только и может сказать он, но Пандора снова качает головой. – Не извиняйся. Будь лучше. Он смеется, как-то хило, жалко, и отводит взгляд от девушки. Когда он сглатывает, это звучит непозволительно громко в пространстве между ними. – Я не буду говорить об этом, если ты так хочешь, – нарушает неловкую тишину Пандора, глядя на него со всей серьезностью, голос её настойчив, – но если что-то случится, ты придешь ко мне, понимаешь? Ко мне, к Эвану, Барти, Сириусу, к кому угодно, но ты не будешь один. Глаза жжет, когда Регулус поднимает голову в небу, лишь бы не пролить слёз. Он мелко кивает, но слышит, как Пандора требует от него словесного ответа. – Я не могу, – он шепчет. – Можешь. Колени слабеют, но Регулус заставляет себя остаться стоять. Он смотрит на Пандору, чей силуэт расплывается перед глазами, и выдавливает из себя слабую улыбку – Ладно. – Ловлю тебя на слове. Он надеется, что сумеет сдержать своё обещание.

***

Дорогой Регулус,

моя гордость.

Слышать о твоих успехах – моё лекарство в самые горькие часы. Я знала, что ты, как никто другой, не подведешь нашу семью. Оставайся таким же, какой ты есть сейчас.

Отец как всегда угрюм. Должно быть, он сильно скучает по тебе. Он так давно мечтал наконец передать свои знания по наследству.

Признаюсь, я тоже хотела бы провести с тобой время наедине. Моя мать рассказывала мне истории, давным-давно, когда я сама ещё была ребенком, которыми я хотела бы поделиться с тобой.

Блокнот, который пришел к тебе с письмом, является подарком от меня.

Продолжай цвести, мой сын.

И не подводи нашу семью. Мы не хотели бы повторения прошедшего твоего визита, не так ли?

Твоя мать,

Вальбурга Блэк.

***

Его кошмары не проходят чудесным образом, как бы того не хотелось, нежные улыбки Пандоры и объятия Сириуса, даже возвращение Крауча с Розье не решают его проблем, не прогоняют грубые мысли, неизменно преследующие его день ото дня. Как он недостаточно хорош, как родители утащат его на свою тёмную, извращенную сторону, как эльфы и те отвернутся от него. Во снах он слышит непрекращающийся шепот далеких голосов. Они раздаются со всех сторон, подкрадываются ближе, ледяные прикосновения пронзают кожу, пока его обучают искусству, неподвластному никому, кроме Блэков. Он слышит шуршание теней вокруг себя, видит, как они увеличиваются, пока не начинают нависать над ним, пока они не поглотят всё пространство, не оставив ему выхода, кроме как принять их. Он слышит голос отца, близко, громогласно, и желает проснуться, вот только не может. Тело его сковано, боль пронзает каждую клеточку, так что наверняка должно разбудить, но это лишь воспоминание о прошедших днях дома. Пандора улыбается ему, когда отворачивается и уходит лишь затем, чтобы никогда не вернуться. Сириус смотрит на свою шайку, смеется с ними оглушительно громко и даже не думает о Регулусе, тянущемуся к нему всеми фибрами души. Все отворачиваются от него, пока в бездонной тьме его кошмаров не появляются кроваво-красные огни, из которых выползают уродливые, деформированные сущности, издающие скрежет, от которого кровь стынет в жилах. А в пугающих звуках он слышит лишь своё имя. И голоса родителей.

***

Не стоит и упоминать, что дни после изматывающих кошмаров не славятся тем, что Регулус встречает их с улыбкой на лице. Под глазами у него простираются тени, глубокие, темно-фиолетовые, которые всё ещё просвечивают даже из-под нескольких заклинаний маскировки, пусть и не такие ужасные, как вовсе без магии. Шаркающей походкой, от которой начинает болеть голова, но сил поднимать ноги выше нет, Регулус спускается в эльфийскую кухню, устало улыбаясь писклявым приветствиям. Он с неловким грохотом приземляется на одну из лавок и почти мгновенно засыпает, стоит голове коснуться прохладного стола, который внезапно кажется куда удобнее подушки в комнате. – Мастер Регулус! – его окликают недовольно, но даже там слышится беспокойство. Нехотя он открывает глаза и встречается с пристальным взглядом Шинель, нетерпеливо постукивающей ногой. – Мастер Регулус совсем исхудал! Не дело! Не дело! Ещё и выглядит болезненно! Он пропускает остальную часть недовольных причитаний мимо ушей, и ложится обратно на стол, вдыхая нежный запах еды вокруг, такой свежей и чарующей, что текут слюнки. Это лишь сильнее убаюкивает. Даже с ревущим от голода желудком, он чувствует себя комфортно. В безопасности. Звуки вокруг затихают, когда Регулус чувствует, как мягко его перемещают. Нежные звуки воркования убаюкивают, подобно поцелую в лоб. Его волосы пропускают через пальцы, что заставляет ворчливо приоткрыть глаза. Пандора улыбается ему сверху вниз, накрывает его глаза своей рукой и напевает тихо-тихо. – Спи. И надеюсь, тебе приснятся сладкие сны. И в тот момент он спит, не подозревая, что это, возможно, последний раз, когда он сможет насладиться шатким покоем в своем сознании.