Я в одном шаге от спасения, и в двух шагах от могилы

Мать прогоняет Сириуса в свою комнату, её голос звучит в тишине дома зловещим эхом. Его взгляд, боязливый и нервный — последнее, что видит Регулус, прежде чем брат скрывается на втором этаже. Он не думает о том, что Сириус будет в безопасности, Регулус не идиот. Но сейчас, стоя перед матерью, едва не дрожа от страха, он смеет надеяться, что, может быть, она выпустит весь гнев на нем, только на этот раз, и забудет про старшего сына. В следующую секунду его ноги подгибаются, тяжело ударяясь о деревянный пол, когда боль пронзает все тело, пробегая по нему острой волной. Регулус пытается поднять голову на мать, показать, что он не сломлен, что он силен, что он… хороший сын, достаточно упорный, чтобы гордиться им. И у него получается. Почти. Сдерживая болезненные крики, так и просящиеся наружу, он поднимает глаза от пола, хотя кажется, вот-вот — и они лопнут, но мать, должно быть, видит его усилия, если смешок над его головой говорит о чем-то. Послание, которое передает столь жестокий звук от человека, который должен быть самым близким для маленького ребенка не иначе, чем болезненное. Регулус ожидает следующего круцио, но заклинание, заставляющее температуру тела бросаться из адского жара в болезненный холод — что-то новое, неприятное и болезненно неожиданное. Он трясется, тяжело дышит и не понимает, что происходит. Кажется, мать решила проявить свою креативность на этот раз. Он чувствует желание шмыгать носом, но першение в горле привлекает больше внимания и доставляет унизительно сильный дискомфорт. Регулус пытается откашляться, смочить горло, сглатывая, но всё тщетно, когда холод снова пробивает все тело, неожиданно ослабляя, и он тяжело падает на пол. Появляется чувство, что он не может дышать. Регулус пытается сделать вдох, но бесполезно, панические глаза поднимаются на мать, но та лишь выгибает острую бровь, словно удивляясь тому, как он может бояться чего-то столь мелкого. — Вальбурга, ты в хорошем настроении сегодня? — холодный голос отца звучит вдали дома, насмешливый и резкий, приближающиеся шаги звучат как рок судьбы. — Учу мальчишку уму-разуму, — бормочет мать нехотя. — Интересный метод, — комментирует Орион, мрачное веселье звучит в его словах, когда он опирается о дверной косяк, наблюдая. Регулус хочет молить о помощи. Унизиться, но прекратить это испытание. На мгновение он представляет, как медленно опускает голову до тех пор, пока его лоб не почувствует холод дерева под ногами. Возможно, мать подошла бы ближе, грубо схватив его за подбородок и заставив поднять голову на неё. Её глаза сверкали бы мрачным удовлетворением, своей жестокой победой, пока она добила бы его своими словами, говоря о том, как не может поверить, что вырастила такого недостойного сына. Отец посмеялся бы над его унижением, бросив слова ненависти и разочарования. Регулус бы почувствовал себя никчемным, он знает наверняка, но тогда это наказание прекратилось бы, он надеется. Он чувствует, как, шатаясь, его тело начинает двигаться, но замирает, когда голос Сириуса в голове резко одергивает его назад, не позволяя сделать этого, если он не хочет выглядеть идиотом, только более жалким. Но Регулус так, так устал. Голова кружится, черные точки пляшут перед глазами, размывая всё перед взором. Он тяжело опирается на руки, делая единственную попытку подняться, прежде чем осесть обратно, не поднимаясь. Он чувствует себя униженным и бесполезным. Отчаяние диким зверем клубится в груди, заставляя слезы застилать глаза. Он хотел бы встать, выглядеть сильным и крепким, но в тишине комнаты звучит лишь его тихий всхлип. — Взгляни на это, Вальбурга, — усмехается отец, — наш сын, член семьи Блэк, плачет от небольшого наказания. Какой позор. Регулус стыдливо опускает голову, пытается сдержать слезы, но всё тщетно — они медленно стекают по лицу, вызывая лишь полные отвращения взгляды родителей. — Я думала, ты, как никто другой, будешь хорошим сыном, — скорбно шепчет Вальбурга, утирая невидимую слезу, словно она хорошая мать, — я так старалась воспитать тебя достойным, и посмотри, где ты теперь. Плечи опускаются, словно на них ложится слишком тяжелый вес, непосильный для него. Он хочет просить прощения. Он не делает этого, как бы не выло всё его существо. — Пошел по стопам своего брата, — с отвращением плюет Вальбурга, — бесполезный и ничтожный. И это, как ничто другое, сказанное в отношении Сириуса, его защитника и единственного в этом доме, достойного называться семьей, вызывает волну защитной ярости в груди Регулуса. Превозмогая боль, он поднимает пылающие глаза на мать, хотя та лишь смеется. На мгновение он думает о том, как будет пировать на её похоронах и мечтает, чтобы они были поскорее. Один лишь образ её серой могильной плиты, безликой, бесполезной и ничтожной, вызывает мрачное удовлетворение в нём. Будь он чуть сильнее в этот момент, схватил бы палочку и вытащил бы её кишки особенно жестоким заклинанием, но вынужден лишь мрачно рычать себе под нос, как дикое животное, с которым, несомненно, сравнила бы его мать, услышь она это. Это заставляет острую гордость расти в его груди. — Жалкий, что ты, что он, — она усмехается и отворачивается, уходя, не подозревая о том, что могла бы кардинально изменить своё мнение о сыне в одно мгновение. Его тело болит, когда он пытается подняться на ноги, что получается далеко не с первой попытки. И даже тогда Регулус вынужден тяжело опираться на стену: голова всё ещё кружится, а ноги ватные, словно он никогда и не умел ходить. Гордость и жестокие мысли пропали также быстро, как появились. Лишь продвинувшись немного дальше в дом, Регулус замечает, что отец никуда не ушел и смотрит на него задумчивым взглядом. Это вызывает неприятную дрожь, пробегающую по всему телу.

***

После ночи, наполненной их с братом наказаниями, они будто стали ближе. Теперь не только Сириус защищает своего младшего брата, но и Регулус делает всё, что может, чтобы он получал не так много наказаний. Они защищают друг друга, и это ощущается правильно. И больно, совсем немного. Только физически. Регулус горд собой. Но теперь, двигаясь по дому, который в какой-то момент времени перестал олицетворять семью и стал больше походить на клетку или камеру пыток, Регулус не может не ощущать себя так, словно, где бы он ни был, холодные карие глаза следят за ним.

***

В конце концов Регулус собирается с силами и отправляет письмо Доре. Он привязывает его к лапе совы, дает ей угощение и, глубоко вздохнув, отпускает. Он не писал ничего странного (по крайней мере, надеется на это), но даже простые слова о том, как проходит его лето (чудесно, пишет он, но я скучаю по тебе), кажутся свалившимся с плеч грузом. Наполненный зарядом решимости он пишет письмо и Эвану, и Барти. Глупо смотрит на них пару минут, прежде чем покачать головой и отправить и их, пока уверенность не покинула его. В конце концов, это Барти и Эван, он не так боится показаться странным перед ними. Внимательнее он смотрит на то, что пишет Ремусу. Это весьма поверхностное письмо, как кажется Регулусу, он делится мнением о прочитанных книгах и советует некоторые Ремусу, хотя это именно то, что он мог бы обсудить ни с кем иным, как с Люпином. Позже он получает ответ, где гриффиндорец поздравляет Регулуса с тем, что он научился отправлять письма. Придурок. Должно быть, новость о том, что Регулус стал отправлять и получать письма дошла и до Джеймса, привязанного к Ремусу, как же иначе, потому что через пару дней Регулус получает радостное, полное различных историй и новостей, письмо от Поттера, но не решается написать ответ, бережно держа пергамент в руке.

***

Он пишет Джеймсу несколько дней спустя, когда наказание от матери кажется таким тяжелым, что больше напоминает веревку на его шее, перекрывающую все дыхание. Он пишет, как обезумевший, выплескивая все свои эмоции, и ощущает себя свободным, когда ставит жирную точку в самом конце своих слов. Прежде чем он успевает передумать, сова улетает к Поттеру. В тот же вечер он не может уснуть, потому что слишком жалеет о своем действии (и если его болящие конечности тоже играют в этом роль, стыд за написанное слишком велик, чтобы обращать на это внимание).

***

Когда он не подвергается пыткам, а Сириус занят… чем бы он там не был занят (пишет Ремусу, он уверен, учитывая, как потом Сириус краснеет, подобно невинной монашке, стоит упомянуть некоего их общего знакомого, увлеченного книгами и тупыми братьями), Регулус проводит время с Кричером на кухне. Впервые, когда он зашел туда и коснулся плиты, эльф активно стремился выгнать его, причитая о том, что Мастеру не стоит находится здесь и занимать себя столь недостойным делом. Теперь Кричер смирился с этим. Он все еще недовольно ворчит на Регулуса, но позволяет помогать ему готовить, даже если это что-то элементарное, например, помыть овощи или принести что-то, а когда Регулус замечат взгляд эльфа на себе, тот нежен, несмотря на все причитания.

***

Тихо стучат столовые приборы во время семейного обеда. Конечно, это больше напоминает особо извращенную прелюдию перед пыткой, но Регулус не собирается говорить об этом вслух. Он не самоубийца. Отец сидит во главе стола, как и положено, мать рядом, а Сириус и Регулус только с помощью всевышних сил могли бы сидеть в самом конце стола, но, видимо, Боги разгневались на них, потому что они сидят рядом с родителями, где и без них кипит достаточное напряжение, а теперь оно повышается так быстро, что не предвещает ничего хорошего. Глаза Регулуса смотрят на мясо перед ним, не в силах позволить себе поднять их. Однако когда он делает это, то сразу вспоминает, почему воздерживался от этого раньше. Мать расчетливо смотрит на него, прищурившись, и натянуто улыбается, когда он замечает это. Регулус прячет насмешливый смешок за стаканом. Интересно, чего она этим хочет добиться? Неприятная дрожь пробегает по его телу. Неделей ранее мать была сущим дьяволом, теперь же она строит из себя ангела, однако правда кровоточит из каждой её щели. Взгляд отца похож на погружение в прорубь по сравнению с материнским. Если мать заставляет Регулуса поежиться, то отец оставляет задыхаться, как выброшенную на берег рыбу, без возможности спасения, пока за его смертью наблюдают без всякой заботы. Регулус пропускает момент, когда мать с Сириусом начинают ссориться, и замечает это только тогда, когда Сириус рядом с ним наконец не может сдержаться и кричит, а за этим следует оглушающий визг матери, заставляющий поморщиться. Он видит, как ярость Вальбурги стремительно растет, угрожая быть выплеснутой на Сириуса. Это нехорошо, думает Регулус. Обычно он бы поджал губы и прикусил язык, ожидая достаточно долго, чтобы уход из-за стола не был считан, как оскорбление, но сейчас он хочет помочь брату, который совсем недавно получил свою порцию «воспитания», заметные по его сокращающимся мышцам. — Мама, — начинает он и понимает, что не до конца продумал свой план, не в силах продолжить теперь, когда её глаза, полные злости, подобной дикому пламени, обращены на него. Он сглатывает и продолжает, решая сделать самый глупый из возможных ходов, стремительно подписывая себе смертных приговор, который, однако, успешно отвлечет внимание от брата, — успокойся. О да, Регулус, молодец, ты просто гений! Он ругает себя, несмотря ни на что, чувствуя, как гнев матери только что превысил любую возможную отметку лимита, пробив её. Краем глаза он видит, как отец в удивлении, если это действительно правильная для описания эмоция, выгибает бровь, но Регулус сам удивлен своими словами. И раз он уже закопал себя, то может сделать это поглубже. Теперь на Сириуса матери точно плевать. — Подумай, как ты выставляешь нашу семью, если даже в доме не может сдержать эмоций. И что же за чистокровная из тебя? — он усмехается, хотя чувствует, как сердце бьется в ритме, таком быстром, что должно быть слышно всем в комнате. — Реджи, идиот, что ты несешь! — Сириус рядом с ним пытается узнать, звуча так, словно сам сейчас начнет бить брата из-за невозможной глупости поступка, но Регулус не считает нужным отвечать, когда холодный пот выступает на коже. — Регулус Арктурус Блэк! — верещит мать, вскакивая на ноги, лицо такое разъяренное, что Регулус готовится к смерти, он тяжело сглатывает, — как смеешь ты, маленький ублюдок…! Сейчас же встань на колени и извинись! Это что-то новенькое, он должен признать, так явно пытаться унизить его, но лишь выгибает бровь. Регулус должен быть очень бледным, учитывая, как чистый ужас наполняет его кровь, а руки под столом отчаянно сжимаются в кулаки. Он надеется, что это незаметно. Сириус до боли сжимает руку брата. Значит, заметно. — Вальбурга, — холодный голос отца прерывает мать, он говорит тихо и предупреждающе, — сядь и закончи обед, не позорься. Вау, спасибо, отец, что отсрочил смерть своего младшего сына. Он хотя бы умрет с полным желудком. Остаток ужина Регулус бесполезно катает еду по тарелке, пока Сириус пытается заставить его съесть хоть кусочек, учитывая, что утром его точно заставят воздержаться от приема пищи в качестве продления наказания. Перед тем как расстаться, братья встречаются взглядами: отчаянные и полные страха, за себя и другого, но оба знают, что их усилия будут бесполезны.

***

Руки Регулуса дрожат, когда он стоит перед матерью, поэтому он прячет их за спину, не позволяя показать больше слабостей, чем должно быть. Он не смеет даже дышать, как бы сильно ему не хотелось сделать глубокий вдох для успокоения, чтобы не обращать на себя больше внимания. Мать ходит перед ним, не в силах вымолвить и слова от того, насколько зла она. На её виске пульсирует вена, что определенно не помогает успокоиться. — Я даже не знаю, насколько сильно нужно выпороть тебя, чтобы ты усвоил урок! — рычит она, — ты будешь молить о смерти, сын. Ты забыл, где твоё место. Да, звучит примерно как то, на что он рассчитывал. Камин бросает отблески в темной комнате, недоступной никому, кроме родителей и младшего сына. Сейчас это похоже на место его захоронения, безликое и полное боли, напряжение вот-вот станет бросать молнии в пространстве между ними. Как и всегда, сеанс «воспитания» начинается со старого-доброго круцио. Колени подгибаются, руки слабеют, а горло сдавливает. Крики формируются едва ли не в глубине души, но там же замирают отчаянным усилием. Регулус думает, что это гораздо больнее, чем все, что было до этого. Он чувствует деревянные доски своим лбом, тяжело дышит, хотя создается ощущение, что дышать и вовсе нечем. Пытается глотнуть столь желанного воздуха, но все тщетно, когда эти попытки прерываются ещё одним криком, который он пытается задержать, в итоге тот вырывается в тишину комнаты. Мать не кажется удовлетворенной, совсем нет. Она рвано осматривается вокруг, словно ищет, что можно использовать в качестве оружия (вероятнее всего, это она и делает), пока взгляд не цепляется за тяжелый отцовский ремень. Она, должно быть, действительно разъяренная, если рассматривает возможность пользования вещью своими руками ради наказания, возможность уподобиться столь ненавистным магглам вместо магии. Орион, до этого безмолвно сидящий в кресле у камина, замечает взгляд жены, и жестоко усмехается. — Как опустилась ты, Вальбурга, на одних лишь эмоциях, — он переворачивает страницу толстой книги, словно перед ним не пытают сына, — действительно забавное зрелище. Унизительно, как безупречно он может выглядеть в такой обстановке комнаты, неприступный и величественный. Хотя, Регулус думает отдаленно, так отчаянно стремясь отдалиться от пугающих мыслей, именно такая атмосфера может быть полезна для кожи таких людей, как его родители. Отсутствие ответа матери, как ничто другое, является показателем того, как далеко она зашла в своем гневе. Злые глаза метают молнии, а изо рта льется лишь брань и рычание, дикое и неконтролируемое. Будь он ближе, Регулус уверен, что почувствовал бы, как слюни вылетают из её рта от силы руганий. Тонкие руки хватают ремень и возбужденно осматривают лежащего сына. — Покажи ладони, — рявкает она и удовлетворенно вздыхает, когда Регулус вздрагивает. В его голове мелькает мысль, что мать не будет удовлетворена до тех пор, пока не увидит его труп. Он чувствует, что не может дышать, а стены словно стали ближе и неуклонно приближаются, но если есть шанс того, что он переживет этот сеанс наказаний… Регулус думает о Сириусе. Своем старшем брате, любимом и единственном. Его неизменном защитнике, с пылающими заботой глазами. Его яркий смех, вселяющий жизнь в пустую душу. Его яркая улыбка, заставляющая улыбаться, даже если сам того не желаешь. Его слова, наполненные любовью, яркостью и блеском. Регулус хочет жить ради него. Регулус думает о Пандоре. Своей сестре во всем, кроме крови, ближайшей подруге, верной спутнице. Её мягкие улыбки, которые скрывают за собой так много слов, которые даже не нуждаются в озвучивании. Её нежные руки, всегда готовые предоставить желанный комфорт, защитить от всего мира и подарить безопасность. Её тихий голос, повествующий о давних историях, каждая рассказанная так, словно сама Пандора была там. Регулус хочет жить ради неё. Регулус думает о Барти и Эване, скрепленных между собой толстой нитью и крепко ухватившихся за него. Его друзья, в которых он даже не знал, что нуждался, пока не получил. Их широкие, полные зубов улыбки, которые не говорят ни о чем спокойном — хаос в чистом виде. Их шаги за мгновение до того, как он окажется погребенным под двумя телами, не в силах сдержать смеха. Их глаза, полные радости, веселья и хитрости, готовые в моменте сделать жизнь ничего не подозревающего человека адом. Регулус хочет жить ради них. Он думает о Джеймсе, Ремусе, Питере. Он думает об Эванс. Он думает о Минерве. Он думает о Кричере и эльфах в Хогвартсе. Если хоть ничтожных шанс того, что мать не убьет его этим наказанием, и он увидит всех их… Он вытягивает руки, тяжело наклонившись. Тяжелый удар заставляет его вздрогнуть и прокусить язык. Вкус собственной крови наполняет рот, но он молчит, пока может сохранить в себе хоть каплю гордости, если та ещё осталась в нем, учитывая, что все остальное хрупко трещит по швам. Удары не прекращаются, а паузы между ними становятся все меньше, пока руки не начинают походить на кусок мяса, испачканного в крови. Регулус перестал их чувствовать, когда боль от ладоней переместилась на все тело. Он не может перестать дрожать так сильно, что чувствует, как стучат зубы. В один момент, сквозь тяжелую пелену боли, он осознал, что горло разрывается от криков, появления которых он даже не заметил. Кровь кажется теперь другом, но, по крайней мере, это значит, что он ещё жив, даже если лицо испачкано слезами, а крики в какой-то момент стали больше музыкальным сопровождением, чем показателем его боли. Мать, как бы больно не было думать о ней так, не выглядит довольной. После того, как он посмел унизить её, даже попытаться показать, что он может выглядеть умнее, она не успокоится, пока не увидит холодный труп сына у своих ног, он подтверждает раннюю мысль. — Не мелочись, попробуй распороть ему брюхо, — насмешливо бросает Орион, подняв глаза на них, блеск в них не кажется Регулусу чем-то хорошим. Мать поворачивается к нему, взъерошенная и дикая, готовая бросить на собственного мужа заклинание, но внезапно её палочка оказывается в руке Ориона. Его глаза мрачны так, как раньше не были, холодная ярость бурлит в них. Наконец Вальбурга выглядит испуганной. — Не забывай, кто хозяин в этом доме, Вальбурга, иначе окажешься на его месте. Мать скалит зубы, совсем не аристократично, хотя именно за это Регулус страдает, и плюет: «Тогда я заберу тебя с собой, ублюдок.» Магия диким вихрем кружит вокруг них, создавая в комнате статичное напряжение, опасное и кусающееся. — Держи язык за зубами, если хочешь, чтобы он ещё был у тебя, — Орион откладывает книгу и встает на ноги, значительно возвышаясь над матерью. Вальбурга усмехается и поворачивается к Регулусу, вспомнив про его существование. — Убирайся, — бросает она грубо, прежде чем отвернуться. Регулусу не нужно больше повторять. Он поднимается на ноги, хотя на это требуется унизительно много попыток. Вокруг него расползалась лужа из крови, а её брызги и того дальше. Хрипя, как старик, он закрывает дверь, оставляя на ней пятна, но игнорирует это, спеша убраться из ужасной комнаты, только для того, чтобы остановиться, тяжело оперевшись на стену, в попытке вернуть себе хоть какую-то часть самообладания перед встречей с Сириусом, которая, он знает, будет. Но ждать долго не приходится, и Сириус появляется, весь взъерошенный и дикий от беспокойства, глаза сверкают от слез, стоит увидеть младшего брата. — О Реджи, — бормочет он надрывно и подбегает к брату, хватая того под руку, только чтобы замереть, заметив руки, до того спрятанные, — о Боже… Если Сириус плачет, пока ведет его в комнату, Регулус ничего не скажет. Он и сам не прочь поплакать.

***

После огромной работы Сириуса, не без помощи плачущего Кричера, Регулус лежит на кровати, полностью скрытый за одеялами, погребенный под Сириусом, но в безопасности его рук, он позволяет плечам мелко дрожать, губы открываются, только чтобы не издать ни звука. Сириус мягко бормочет, гладит его волосы, и дрожит сам. Дальше по коридору они слышат крики и стуки, но пока их не трогают, это не так важно. Тишина между ними заполнена сопениями и всхлипами, пока Регулус не бормочет надрывно, задыхаясь от слёз: «Вот бы убить их.» Он смотрит на свои перевязанные руки и мечтает. — Кого? — Сириус шепчет боязливо. — Родителей, — воспоминания о собственной крови во рту проносятся ураганом, — знаешь, пока они не убили нас. Если успокоившееся дыхание брата о чем-то и говорит, то Регулус думает, что тот понял его. — Да, наверное, — он вздыхает, — но они очень сильные. Регулус расстроенно кивает.

***

Когда отец зовет его к себе в кабинет, сердце в страхе замирает, едва способное вспомнить, что оно должно биться. Ноги становятся деревянными, продвигаются вперед так медленно, что кажется, вот-вот — и выскочит сам Орион, схватит его и утащит силой. Дверь с щелчком захлопывается за спиной, когда Регулус стоит в обширной комнате, доверху забитой книгами и бумагами, при касании которых появится риск лишиться руки. Отец не обращает на него внимания, пристально уставившись в пергамент перед собой, прежде чем начать решительно водить пером, оставляя строгие послания. Регулус не смеет двигаться, даже дышать пытается осторожно, но тяжело сделать это, когда паника подбирается тем ближе, чем дольше отец молчит. В тишине между ними, заполненной лишь скрежетом пера и напряжением, которое словно только Регулус чувствует, наконец раздается холодный голос отца: «Ты будешь нашим наследником.» Он говорит это как факт, будто обсуждает погоду, а не то, что сдвинет Сириуса со своего места. Ледяные отцовские глаза поднимаются на Регулуса, проникая, кажется, в саму его душу. — А Сириус? — выходит немного задушено. Орион усмехается. — Мальчишка сбежит как только сможет, — он разочарованно качает головой, — с его поведением — пусть бежит, куда хочет. Но если сбежишь и ты… Отец замолкает, но невысказанная угроза повисает в воздухе, затягивая петлю на шее Регулуса. — Хорошо, — он выдыхает обреченно и чувствует, как сердце гулко бьется в груди, реквием его свободе. — Не строй такое лицо, Регулус Блэк, — строго произносит отец, — не заставляй меня пороть тебя. Он чувствует, как спина, которая и без того была напряженной, становится деревянной. — Извините, — бормочет он себе под нос, опустив глаза. — Смотри мне в глаза, когда извиняешься, и говори громче, не позорься, — голос отца подобен холодной воде, вылитой из ведра прямо на голову. — Простите меня, — Регулус силой заставляет себя поднять голову и смотреть в глаза отца, которые не выражают ничего, кроме презрения. Это кажется скорее унижением, чем извинением. — Прощаю. Орион с хлопком закрывает лежащий рядом блокнот и долго смотрит на Регулуса, поджав губы. Должно быть, выражение его лица не удовлетворяет отца. — Учись не показывать эмоций, пока можешь. Не похоже, что у Регулуса есть выбор в этом вопросе. Сердце бьется в агонии, руки дрожат, глаза болят, но слёз нет, несмотря на хмурость. Орион удовлетворенно кивает. — Продолжай в том же духе и будешь не таким уж бесполезным. Минуты после этого кажутся часами, проведенными в окружении строгих инструкций отца, но без наказаний, спасибо и на этом.

***

Стоит покинуть отцовский кабинет, мать хватает Регулуса за плечо, с силой сжимая. — Что тебе сказал отец? — рычит она. «Не говори матери,» всплывает холодное лицо Ориона, мрачные глаза смотрят на него, не моргая. «Никому не говори.» — Что он тебе сказал! — визжит мать, похожая на сумасшедшую, когда Регулус молчит. Её хватка становится крепче, но он не морщится. «Если ты скажешь…» Ногти матери болезненно впиваются в плечо через тонкую ткань одежды. «…то можешь забыть о её гневе.» — Хотел, чтобы я держался подальше от тебя, учитывая какая ты в последнее время. Вальбурга рычит, дико и злобно, плюется оскорблениями, как не должна делать аристократичная Блэк, и уходит прочь. — Над твоими навыками лжи тоже придется поработать, — холодный голос отца раздается за спиной. — Я буду лучше, — Регулус клянется, надеясь лишь на то, что наказания не последует. — Конечно, будешь. Думай, как человек, о котором врешь, а не как испуганный ребенок. — Неужели Вы бы не хотели, чтобы я держался подальше от неё? — едва дыша дерзит Регулус. — Тебе повезло с тем, что ты попал с этим утверждением, — ему кажется, что на лице отца проступает подобие улыбки, как у обычных людей, но холодные глаза, ничуть не потеплевшие, заставляют его усомниться в этом.

***

Вечером того же дня он стоит перед зеркалом в комнате и упрямо смотрит на своё лицо. Держи его нейтральным. Держи его нейтральным. Держи его нейтральным. Он сжимает кожу на руке до боли. Его отражение морщится. Он делает это до тех пор пока не перестанет показывать эмоций. Его рука после этого не перестает болеть, но он доволен собой.

***

Площадь Гриммо никогда не казалась безопасным домом, но она была домом в извращенном его понятии, каким может быть для Блэка. Однако после всего, что произошло за последнее время, Регулусу даже мысль об ассоциации этого места с домом не приходит. Дом — это Хогвартс, с его высокими стенами, живыми портретами и крикливыми учениками. Дом — это пар, исходящей от еды, приготовленной с любовью и кропотливостью, которая будет разделена с людьми, которые понимают тебя. Дом — это Пандора, Эван и Барти, эльфы, Джеймс и Ремус, Питер и Эванс. Дом — это Сириус. Это не дом. Каждое мгновение на площади Гриммо посылает неконтролируемый ужас по крови Регулуса. Спина прямая в ожидании удара, в необходимости поддерживать идеальную осанку, когда из каждого угла за тобой словно наблюдает несколько сотен глаз, диких и злобных. Сердце стучит так громко, так что удивительно, как никто не слышит его, заглушающего все остальные звуки. Сириус замечает состояние Регулуса, конечно, он делает это, но никак не может исправить ситуации. Руки брата мелко дрожат, когда он отчаянно пытается успокоить и себя, и Регулуса. Они скрываются в тьме комнаты, едва дыша, отчаянно цепляются друг за друга, как утопающие, и пытаются выжить. — Этот дом убьет нас, — шепчет однажды Сириус, не смея открыть глаз, держать за Регулуса также крепко, как тот держится за него. — Он уже делает это, — обреченно выдыхает его брат, надорвано и тихо, как секрет между ними двумя.

***

— Будет ли полезна грязнокровка, с которой тебя все чаще видят в Хогвартсе? — как гром среди ясного неба спрашивает его отец в один из дней. Это была удивительно спокойная встреча между ними, пока Орион сидел в своём кресле, медленно перелистывая книгу, огонь трещал в камине, а Регулус отчаянно углубился в пергамент, информация которого нужна будет ему, как наследнику. Была спокойная, до этого момента. Теперь его сердце отбивает дикий ритм, который звучит как громкое, скандируемое «блять». Он мгновенно чувствует, как горло сжимается в панике, но надеется, что это не отражается на лице. Он пытается расслабить мышцы, придавая ему нейтральное выражение. — Я не понимаю, отец, — пытается он и вынужден откашляться из-за того, как хрипло звучит голос. — Тебе лучше не врать мне, Регулус, — и одна эта фраза заставляет его замереть в ужасе. Он едва позволяет себе дышать, чувствуя себя как перед казнью. В груди лежит тяжелый груз, угрожающий утопить в море отчаяния и скользящей ближе пустоты, когда Регулус выдыхает: «Она будет полезна, отец.» — Чем? — Лили Эванс крайне умна и достаточно доброжелательна, чтобы не заподозрить ничего странного, но даже так она достаточно разумна, чтобы знать, что для неё лучше, — а ещё она гриффиндорка до мозга костей, поэтому, вероятнее всего, всё, что он говорит — полная чушь и ложь насквозь. С Джеймсом Поттером на её стороне Эванс никогда не будет его союзником. — Ты мне врешь? Абсолютно, блять, да. — Нет, — твердо говорит он и знает, что если будет сейчас пойман, то умрет. Холодные глаза смотрят в самую душу Регулуса, высасывая каждую крупицу информации, каждую эмоцию из него, оставляя жалкой куклой, но он одной лишь решимостью, дрожащей по швам, не отводит взгляда и оставляет его твердым. Как вердикт звучит отцовское: «Тебе стоит иметь больше связей с чистокровными.» Регулус выдыхает и считает это победой.

***

Тишина между братьями комфортная, прерываемая лишь звуком их спокойного дыхания. Голова Регулуса лежит на коленях брата, пока тот медленно проводит руками по его волосам, а Регулус едва не мурлычет от удовольствия. Его глаза закрыты и кажется, что он сейчас заснет. — Реджи? — первым заговаривает Сириус. Регулус в ответ лишь мычит, давая понять, что слушает, но недостаточно вовлечен, чтобы действительно говорить, настолько расслабленный впервые за долгое время и, по уже устоявшейся привычке, только в присутствии брата. Мгновение Сириус молчит, словно неуверенный, прежде чем тяжело вздыхает. — Ты в порядке? — Регулус открывает глаза, чтобы недовольно взглянуть на брата, — знаешь, со всем этим делом матери и отца? Регулус не отвечает, поморщившись. Голос Сириуса дрожит от беспокойства, такого сильного, что невозможно скрыть, но слова не покидают брата. Они молчат, каждый ждет, что другой заговорит: бросит тему или ответит на вопрос, но оба разочарованы, когда их ожидания не оправдываются. За окном беспечно поют птицы, пока напряжение в комнате неуклонно растет, чем дольше сохраняется тишина. — Мы никогда не будем здесь в порядке, ни ты, ни я, — наконец обреченно выдыхает Регулус и поворачивается на бок, чтобы уткнуться лицом в живот брата, эффективно прячась от его взгляда. Он не хотел бы слышать, как Сириус, всегда казавшийся неприступным, подобно каменной стене, тяжело сглатывает, его хватка в волосах на мгновение становится крепче, прежде чем снова расслабиться. Регулусу жаль, что он прекрасно понимает чувства брата. — Осталось немного, братишка, — шепчет Сириус, но отчаянная надежда кажется слишком натянутой, — я сделаю всё, что в моих силах, чтобы забрать тебя сразу, как смогу. Регулус поднимается и обнимает брата, единственный раз, когда позволяет себе это действие, болезненно уязвимый. Даже тогда он прячет лицо, не в силах взглянуть на возможное отчаяние в лице Сириуса. «Если я продержусь так долго,» мелькает в голове Регулуса мысль, такая быстрая, что он не сразу улавливает её, но когда делает, то замирает. Это похоже на гром среди ясного неба, вспышка, осветившая улицу. Словно перед Регулусом загорелась лампа, свет в конце туннеля, новый вариант. Что, если он закончит всё это, пока не стало слишком поздно… пока у него есть, что сохранить. Сириус крепко держит его, дыхание касается лба Регулуса. «Не брошу брата,» думает он с некоторой тоской. Потом Сириус шепчет: «Люблю тебя, братишка,» — совсем тихо, как тайну между ними, сказанную только ему, и это чувство испаряется также быстро как и появилось, оставляя после себя лишь усталость и ужас от того, что действительно рассматривал этот вариант, всего на мгновение. Он снова думает о всех людях, окружающих его, и знает, что они будут ждать его в Хогвартсе. Также, как они спасли его решимость во время наказания матери, они спасают его сейчас. И Сириус — его главная путеводная звезда.

***

Орион стоит перед ним, сурово глядя на младшего сына с привычным недовольством. Регулус неизменно чувствует себя жалко перед отцом. Отчаянно он желает вновь оказаться в безопасности объятий старшего брата, слушать его нежное «люблю тебя», но решительно он отталкивает все чувства вглубь, оставляя лишь нейтральную маску на лице. И если он видит проблеск, всего лишь искру гордости на лице отца, она исчезает также быстро, как появилась. В любом случае ему никто не поверил бы. — Как будущий наследник, — холодно говорит отец, — ты должен выбирать с умом, кому даруешь своё доверие, иначе позже ты об этом сильно пожалеешь, понимаешь? Регулус безмолвно кивает. Орион не останавливается, решительный. — Даже самый близкие друзья могут оказаться для тебя врагами. Смотри в оба, Регулус Блэк. Он остается в кабинете отца до тех пор, пока этот урок не будет выжжен в самих его костях. Его лицо испачкано кровью и слезами, когда отец усмехается: «Сделай что-нибудь с этим выражением лица, я хочу лучшего для тебя.»

***

Шуршит пергамент, когда Регулус мягко расправляет его и погружает кончик пера в чернила. Мягко и любяще он выводит уже привычное «Дорогая Дора», уже улыбаясь в предвкушении того, о чем мог бы написать ей. Это будет мрачно, никак иначе летом в семейном доме он не может сделать, но его подруга никогда не жаловалась на это. Стоит начать показываться первой букве, предвещающей его рассказ, Регулус замирает, не в силах продолжить. Он переводит взгляд на свою руку, чтобы заметить, как та дрожит в напряжении. Сердце гулко бьется в груди, ускоряясь, когда он пытается писать дальше. Тщетно. Горло сдавливает, на глазах выступают слезы. Перо падает, оставляя кляксу на пергаменте, но Регулус не обращает на это внимания. Он скорбно опускает голову, запустив руки в волосы и злобно потянув, пытаясь заглушить отцовский голос, гремящий так, что оглушает. ты должен с умом выбирать, кому даруешь своё доверие ты должен с умом выбирать, кому даруешь своё доверие ты должен с умом выбирать, кому даруешь своё доверие Регулус не может дышать. Он отступает от злосчастного письма и прижимается к стене, но это ничуть не облегчает ситуации. Регулус отводит взгляд, но не может остановить дрожь, непрерывно бьющую тело. Если он не может доверять Доре, то кому он может? Он себе-то не доверяет. Регулус не замечает, как оказывается в коридоре. Он идет, как в бреду, крепко обхватив себя руками, словно может защититься, но отцовские слова безумной дымкой проходят через каждую его едва сформировавшуюся мысль, оставляя его разбитым и отчаянным. смотри в оба, регулус блэк Он вздрагивает, чувствует, как сердце едва не останавливается, и резко оборачивается, но ничего, даже холодноый взгляд отца, не встречает его. Неприятное чувство в животе скручивается туже. Он так гордился тем, что научился держать себя в руках, хотя бы немного. Он видел гордость в глазах отца! Но теперь он пугается голоса в голове, как сумасшедший. Жалко. В следующее мгновение он вздрагивает только для того, чтобы резко выпрямиться и сделать выражение своего лица нейтральным, даже если рядом никого нет.

***

Сириус замечает это, потому что, конечно же, он замечает. В один из дней брат резко хватает Регулуса за руку и настойчиво тянет в свою комнату. По планам у них нет никаких встреч ни с гостями, ни с родителями и в ближайшее время их не должны потревожить, поэтому они немного спокойнее, чем обычно, даже сейчас, когда синяки заживают на бледной коже. — Что случилось, Реджи? — шепчет Сириус, словно кто-то может их подслушать. Регулус не в силах ответить, поднимая отчаянный взгляд на брата. Он не держится слишком долго, быстро становясь пустым, но брат знает его очень хорошо, чтобы понять, что могло послужить причиной этого поведения, в любом случае у него не было много вариантов. Сириус злобно и очень ярко ругается, грубо обнимая Регулуса, словно силой пытается передать ему всю любовь и поддержку. Их лбы касаются друг друга, и Регулус уже чувствует, как трещит по швам, его плечи дрожат, но он упорно держит лицо. — Эй, братишка, — едва слышно произносит Сириус между ними, — держи лицо, чтобы не злить этих ублюдков, но не притворяйся передо мной, хорошо? Как мало оказывается ему надо, чтобы заплакать.

***

Каждый день его жизни теперь наполнен насмешливыми, пропитанными презрением словами отца, каждый раз все больше загоняя Регулуса в себя, не оставляя после него даже капли уверенности. Должно быть, ему показалось довольство отца, иначе тот был бы хоть немного мягче. Вместо этого уроки усилились, стали жестокими так, что Регулус держится за крупицы своего сознания, как тонущий, отчаянно пытающийся держать лицо, но неизменно возвращающийся в свою комнату и ломаясь на осколки. Каждый раз, стоит ему опуститься и начать трескаться вне комнаты, Орион смотрит на него и шипит: «Выпрями спину». Удар по спине, вздрагивание, повтор. «Подними взгляд». Пощечина, грозный взгляд, повтор. «Руки по бокам» — шлепок. «Не позорь нас» — круцио. Регулус не знает, осталась лишь от него хоть что-то, в глубинах души, состоящей лишь из осколков отчаяния. Он держится за Сириуса, видит, как глаза того дрожат, а собственные руки испачканы в крови. В тот же вечер он слышит крики брата и потом их роли меняются. В конце концов, в тишине ночи они сидят, цепляясь друг за друга, едва дыша, и тихие слезы украшают их бледные щеки. Ему достался отец, а Сириусу — мать. И в любой другой семье это могло бы казаться предложением, состоящим из любви и внимания, наполненное тихим смехом и нежными руками. Вместо этого семья Блэк получает дрожащие от страха и проклятий руки, тихие слезы, опасаясь быть замеченными и вкус собственной крови на губах.

***

Иногда Регулус думает, что, несмотря ни на что, любовь к родителям, острая и отчаянная, угасающая, но всё ещё горящая, теплится в его груди. В следующее мгновение его руки бесконтрольно дрожат, не позволяя делать даже легчайшие действия, а ноги не держат, вынуждая жалкой кучей сидеть на полу, наклонившись. Перед глазами все покрыто белыми и черными пятнами, сплетающимися между собой в ужасающие образы. Он чувствует, что вот-вот умрет от всего того ужаса, что наполняет его до краев, превращает в дикого зверя, неспособного дать отпор слабости. — Круцио, — нежно шепчет Вальбурга (мать, кричит нежная детская часть его души. Сука, визжит другая, дикая и злобная), на мгновение звуча почти как любящая мать, если бы не острая боль, пронзающая все тело иглами, вынуждая корчиться на полу, как недостойное жизни существо. Регулус скулит и хрипит, отчаянно желает спасения, но Сириус наверху, запертый, как особенно жестокая пытка для обоих братьев. Глухие стуки раздаются по дереву, когда старший брат пытается выбраться, но безрезультатно. В конце концов, все, что остается в ушах Регулуса — пронзительный звон. Он тяжело хватает ртом воздух, но продолжает задыхаться. Холодные глаза отца, бесчувственные и мрачные, смотрят на него. Он уже чувствует себя мертвецом. Сириус крепко держит его, прижав голову Регулуса к своей груди, почти заставляя его задыхаться, так отчаянно стремясь спрятать младшего брата. Но впервые за долгое время ему не холодно. Регулус дрожит, его плечи трясутся, пока он как в тисках сжимает футболку Сириуса, и так разбито и тихо, он плачет. А звезда в небе тускло сияет.

***

Подготовка к выходу из дома похожа на свободу. У Регулуса руки чешутся быстрее выскочить и вдохнуть свежего воздуха, незапятнанного злостью и болью. Он чувствует предвкушение и не может нормально говорить из-за кома в горле, но это так похоже на облегчение. Прямо перед тем как покинуть дом и отправиться на вокзал, он чувствует холод на спине и желание пропасть, поэтому оборачивается, неизменно встречая взгляд холодных глаз отца, который и сопровождает чувство столь знакомой беспомощности. Орион не говорит ни слова и не пытается подойти, просто безмолвно прижимает указательный палец к губам и поворачивается спиной, не обращая внимания на то, как смертельно побелел его сын. Свобода больше не кажется столь желанной.

***

Регулус осторожно следует за Сириусом, не в силах поднять взгляда от пола, пока тот крепко держит брата за руку и ведет за собой. Его чувства распадаются на части, разбиваются на осколки, все пропасти между ними заполнены чистым ужасом и желанием исчезнуть. Он думает, что не заслужил всего этого. Ни он, ни Сириус, который неизбежно будет страдать, пока не покинет дом. Регулус думает о взгляде отца и его мрачном садизме, о крепких когтях матери, цепляющихся за него, как утопающий за шанс на спасение, и его сердце глухо колотится, отбивая свой смертельный ритм, свой реквием, прощание с отнятой беззаботностью. Невольно в толпе он ищет Нарциссу, прежде чем вспоминает, что она уже закончила школу. В скорби опускаются обратно глаза Регулуса, прежде чем он испуганно пищит, когда в него тяжело врезаются Эван и Барти. Он даже не заметил, когда Сириус отпустил его руку. — Реджи, — мягко выдыхает Эван, обхватив его спину. — Малыш Блэк, — он слышит ухмылку в тоне Барти, когда тот держится за него. Звук собственной фамилии никогда не вызывал у него такого чувства безысходности, словно эта невидимая цепь обмотана вокруг его шеи, а её крепко держит отец, сверкая ледяными глазами. Он опускает голову и утыкается в плечо Барти, чувствует, как горло сдавливает, а глаза начинает щипать от подступающих слез. Когда он поднимает голову с уверенностью, что не заплачет, то замечает, что Пандора стоит в стороне, чем удивляет Регулуса, когда он не может поймать её взгляд. Девушка смотрит в пространство, задумчиво и хмуро, как иногда у неё бывает. Когда Барти с Эваном отклеиваются от него, Сириус тут же оказывается рядом со своей шайкой. Первым Регулуса встречает мягко улыбающийся Питер, гораздо добродушнее, в сравнении с прошлым годом. Теперь им гораздо комфортнее обняться, даже несмотря на то, что они все еще не слишком близки. Это не мешает Питеру попытаться взъерошить волосы Регулуса, за что он получает жестокий удар по руке, но лишь отходит, смеясь. Регулус оскорблен тем, что его не воспринимают всерьез. — Малыш Блэк, скучал по тебе! Регулус добродушно закатывает глаза и бормочет неохотное согласие, но это стоит широкой улыбки на лице Питера. Ремус подходит к нему следующий, пока остальные Гриффиндорцы смеются на фоне, обнимая друг друга в комке сплетающихся конечностей. На нём новый пушистый свитер, который Регулус моментально хочет забрать себе. Он пытается засунуть руки под него, наслаждаясь теплом, когда натыкается на футболку снизу. — Не воруй мою новую одежду, малыш Блэк! — смеется Ремус с такой нежностью, что Регулус не может не раствориться в теплоте свитера своего друга (и его невероятно комфортных объятий, но в первую очередь, конечно же, свитер. Точно.) Джеймс подходит следующий, весь сияющий, как солнце, и Регулус чувствует, как сама его душа согревается. Вместе с теплым чувством столь привычной влюбленности он чувствует холодное давление отца на свои плечи, острые когти, вцепившееся в его сердце, готовые разорвать его на мелкие куски. Он тяжело сглатывает, решительно отталкивает все мысли, кроме неподдельного счастья, и обнимает Джеймса, едва не прыгая в раскрытые объятия, желая забыться всего на мгновение. Теплое дыхание Джеймса касается кончика его уха, заставляя сладкую дрожь пробежать по спине, и он растворяется в нежных объятиях. — Скучал по тебе, Реджи. «Да, я по тебе тоже,» — Регулус глубже прячет лицо в рубашке Поттера. Он уверен, его друзья засмеют его, но, господи, ему нужно это. Наконец он отходит от Джеймса и понимает, что всё это приветствие с его друзьями, такое теплое и нежное, ослабило хватку напряжения и тоски на его душе, а он даже не обратил на это внимание. Регулус поворачивается к Пандоре и замирает в замешательстве. В её взгляде грусть, невидимая для тех, кто плохо знает девушку, но Регулус знает и понимает, что такой эмоции не должно быть у его близкой подруги в такой момент без видимой причины, но вокруг слишком много любопытных ушей, чтобы выяснять что произошло сейчас. Поэтому он ограничивается тем, что подходит к своей сестре во всем, кроме крови, и крепко обнимает её первый, всеми силами пытаясь передать свою поддержку. — Ты расскажешь мне, что тебя гложет, Дора? — шепчет он совсем тихо, едва услышанный. — Я сделаю всё, что ты попросишь, маленькая звездочка, — в голосе Пандоры звучит скрытое напряжение, сплетенное тонкими нитями боли, отдающейся в самом сердце Регулуса. Наконец он свободно вдыхает, стоит ступить в здание Хогвартса, но даже так все кажется более бесполезным и удушающим, чем обычно.

***

К вечеру Регулус идёт в библиотеку в надежде встретить рыжеволосую знакомую. Факт того, что в прошлом году они успели достаточно сблизиться, подталкивает его к встрече с ней в тот же день. Запах книг расслабляет до того незамеченное напряжение, вновь появившееся в плечах, которое ощущалось так по родному, что должно вызывать опасение. На мгновение Регулус останавливается в дверях, впитывает в себя вид спокойного помещения, похожего на дом больше, чем площадь Гриммо. Книжные полки устойчивы и, кажется, вечны, готовые укрыть тебя пеленой знаний и других миров. Он движется к ставшему постоянным местом столу ближе к концу библиотеки. Регулус не ожидал успеха в своих поисках, но удача, должно быть, на его стороне: Эванс сидит за столом, изредка отрывая взгляд от книги для того, чтобы посмотреть вокруг. Их глаза встречаются, и девушка мягко улыбается, вставая. Регулус не медлит и подходит к ней, принимая объятие. Оно не длится долго, но дарит достаточно комфорта им обоим, чтобы, отойдя, они не чувствовали неловкости, спокойно улыбаясь. — Как прошло твоё лето? — спрашивает Лили, стоит им сесть обратно за стол. Регулус знает, что она спрашивает это без задней мысли, но не может не напрячься, вспоминая, как обсуждал с отцом эту же девушку. — Хорошо, — выдыхает он немного хрипло и игнорирует беспокойный взгляд, направленный на него, — как твоё? И похоже он не совсем плохой человек, раз Лили решает открыться ему, чем-то он, должно быть, заслужил её доверие. — Неплохо, — мелодично говорит девушка, понижая голос, — но моя сестра действительно стала более холодной ко мне. Она горько улыбается, когда Регулус поворачивается, чтобы посмотреть на неё. — Она маггл и действительно не очень жалует меня с тех пор, как мне пришло письмо. В голосе Лили звучит такая тоска, что Регулус растерялся. Он не умеет утешать людей, к своему сожалению в данный момент. Девушка предается воспоминаниям, совмещающим в себе столько же счастья, сколько тоски, когда она рассказывает о времени до Хогвартса, о своей любимой старшей сестре, с которой они были близки, пока мир магии не встал между ними. Чем дольше она говорит, тем меньше радости звучит в голосе, вытесняемой болью. В конце концов глаза Лили начинают блестеть от слез, поэтому она замолкает и отворачивается от Регулуса, вытирая глаза. — Честное слово, не знаю, зачем я тебе это говорю, мы даже не так близки, — бормочет она, осуждая себя. Регулус хмурится. Он не может найти утешающий слов, поэтому, надеясь на то, что не совершает ошибки, садится ближе, упираясь плечом в девушку. Та замирает на мгновение, но расслабляется. — Я не против, — говорит он медленно, — если тебе стало лучше после того, как ты рассказала, то в этом нет никакой вины, но я не уверен, что могу найти нужные слова, чтобы утешить тебя. Лили смотрит на него из-под ресниц сияющими глазами. Регулус неловко отводит глаза, поджимая губы. — Я здесь… если нужен тебе? — неуверенно предлагает он и слышит, что звучит так, будто глотает ножи от этого предложения. Но Лили, он надеется, видит в нем искренность, потому что девушка мягко улыбается ему и кладет голову ему на плечо, мягко вздыхая. — Спасибо, Регулус. Он бы пожал плечами, но не хочет мешать ей, поэтому просто бормочет отдаленное согласие.

***

Потребовалось унизительно много времени, чтобы они с Дорой могли остаться наедине, но когда это происходит, Регулус чувствует себя странно неуютно, ожидая услышать то, что могло так расстроить его подругу. Он немного успокаивается, когда Дора берет его за руку и мягко обводит костяшки пальцев. Какое-то время между ними сохраняется тишина, лишь едва слышимое дыхание прерывается вздохами. — В чем дело? — наконец нарушает обманчивый покой Регулус, когда видит, что Пандора собирается с силами. Девушка молчит, неуверенно глядя на него, но глаза её скоро начинают сиять решительностью. Она глубоко вздыхает и смотрит ему в глаза. — Я провидица, Реджи. Он резко поднимает голову и удивленно смотрит на Пандору, не может сказать, что это слишком большой сюрприз. Регулус ничего не говорит и, запыхавшись, Дора продолжает говорить. — Я видела обрывки будущего тут и там всю свою жизнь, но не так, как это обычно изображают. Иногда это просто бесполезная повседневность, ничего необычного, но иногда это что-то важное. Я не знаю, когда у меня будут видения в следующий раз, и они могут так же резко оборваться на самом важном моменте, оставляя гадать, что же там было, — Дора резко замолкает, прежде чем с большей пылкостью продолжить, сжимая руки Регулуса, — Реджи, мой милый львёнок, то, что ждет тебя… Он хмурится в беспокойстве, когда Пандора задыхается, не в силах продолжить, сдавленное рыдание вырывается из неё. — Что там, Дора? — спрашивает он неуверенно, но не отходит, пытаясь вселить в подругу уверенность, которой у него самого нет. — Я не вижу слишком ярко, — шепчет она, подняв на него сияющие знанием глаза, — иногда там счастье и сияющее солнце, веселый смех вдали, но иногда… холод пробирает тебя до костей, не позволяя пошевелиться, — она говорит, как в трансе, — там что-то скользит по полу, тяжелые вздохи сотни людей, прежде чем они перейдут в злой смех, раздающийся со всех сторон, потому что… ты кричишь, милый… Регулус сжимает руки Пандоры, вынуждая посмотреть себе в глаза, и не смеет отводить взгляда, решительно уставившись на неё. — Я здесь, — шепчет он уверенно, единственное, в чем он может заверить её, — я жив и в полном порядке. Возможно, он немного приукрасил последнюю часть, но здесь, в Хогвартсе, он действительно в полном порядке. Но Пандора всё же издает смешок, который переходит в рыдания. Она поднимает полные слез глаза, когда он беспокойно бормочет. — Твой отец, Реджи. Он замирает от ужаса, едва дыша. Нет, он не может сделать этого, как бы не хотел. Сердце замирает, парализованное от страха, дрожь пробегает по телу и фантомная боль пронзает его насквозь. Он держит спину прямой, а руки по бокам. Он сам не замечает, как восстанавливает выражение своего лица. Регулус стремительно разворачивается и пытается уйти, но Пандора хватает его за ослабевшую руку и тянет на себя. Кажется, будто сами её глаза сияют в резкой тьме мира вокруг. — Ты не должен следовать желаниям отца, — говорит она решительно, держа его руку как в тисках, — это тебя погубит. И вокруг твоей матери в каждом моем видении витает эта аура… — Хватит! Перестань! — вскрикивает Регулус и вырывает руку из её хватки, тяжело дыша, глядя на неё широкими от ужаса глазами, когда страх побеждает все уроки в нём. Немедленно он пытается восстановить спокойствие, но, даже когда его лицо спокойно, он не в силах обуздать дрожь. Взгляд Пандоры раздражает его, словно она совсем не винит его. — Реджи, — нежно говорит девушка, глаза которой покраснели от слёз, но она все еще выглядит удивительно спокойной теперь, когда не плачет. Пандора пытается подойти к нему, вытянув руку, но Регулус ничего не может сделать с тем, как вздрагивает, стоит ей начать двигаться, и отступает. Дора замирает, словно перестала дышать в одно мгновение. Регулус не может смотреть на неё. В это мгновение все, что он видит перед собой — высокую и твердую фигуру отца, грубо глядящего на младшего сына так, словно тот не более чем червь под ногами высшего существа. Дрожь знакомого проклятия пробегает через его тело, палец замирает у рта, безмолвно отдавая приказ, который он нарушил, сам того не хотя. Регулус не может дышать, ужас наполняет его кровь, как самое знакомое и родное чувство, оставляя сердце биться в диком ритме, угрожая вырваться наружу и взорваться от всех чувств, в мгновение наполняющих его. Ещё секунда — и он получит наказание. Он опять будет страдать, хотя не прошло достаточно времени с прошлого сеанса, он не хочет, всё, что он хочет — молить, молить отца о пощаде, молить о Сириусе, который сам не может спастись. Он хочет свернуться в самый маленький клубочек и заплакать, как ребенок. Он хочет сбежать из этого проклятого дома… — Реджи, пожалуйста, послушай. Он возвращается в реальность. Чувствует стук сердца в груди, отдающийся эхом в ушах, дрожь знакомо пробивает все тело. Он не дома. Он в Хогвартсе. Перед ним Пандора, едва ли не его сестра, девушка, которая с первого года ассоциировалась с безопасностью, с комфортом, но… «Смотри в оба, Регулус Блэк», — похоже на нежеланную пощечину по лицу, напоминающую ему место. — Я не могу сделать этого, — он шепчет, ощущая вкус пепла на губах, — извини, Пандора. Регулус отворачивается и убегает, как трус, игнорируя её зов. Никогда прежде общение с его сестрой не казалось столь холодным. Никогда прежде он не ненавидел себя больше.