Бесцеремонность

      — Верховенский, сколько раз Вам еще повторить, что во время урока нужно молчать и усваивать материал, а не болтать с соседом? — В третий раз повторяет одну и ту же фразу учительница физики, пытаясь добиться от ученика желаемого эффекта. — Лучше бы Вы так слушали мои лекции.       — Дарья Ивановна, он сам меня отвлек! — возмущенно вскрикнул Пётр, отчего его сосед был в полном недоумении. Верховенский всегда был весьма болтлив, о чем знали и учителя.       — Не ври мне. Пересаживайся на второй ряд!       — Нет уж. Тогда пусть пересаживается он.       — Ты решил мне условия ставить? — Бороться с Петром было бесполезно. Парень учился уже в десятом классе, но отговорки у него были детские: постоянно он спихивал все на других учеников. — Если ты сейчас же не пересядешь от Кирилла, я тебя к директору поведу. Живо!       И трюк сработал. Верховенский, небрежно кидая свои тетради на другую парту, вскоре переместился и сам, продолжая недовольно глядеть на Дарью Ивановну.

***

      — Владимир Павлович? Добрый день. С чем пожаловали? — Завуч и по совместительству учитель — так нелюбимой Верховенскому — математики сидел за письменным столом, подписывая очередные документы.       — Николай Всеволодович, это ужас, — чуть ли не переходя на крик, проговорил учитель. — Я отказываюсь вести уроки с Вашим классом.       Завуч округлил глаза от шока. Всегда его класс был примером для школы: примерные оценки, участие в олимпиадах и волонтерская помощь.       — С чего же Вы приняли такое неожиданное решение?       — Ваш этот Верховенский в очередной раз сорвал мне урок! — Преподаватель был зол. — Поговорите Вы уж с ним. Может, за ум возьмется.       — Я Вас понял, Владимир Павлович. Скажите Петру, чтобы он немедля пришел ко мне в кабинет.       Преподаватель молча кивнул и, развернувшись на пятках, скрылся с горизонта.       Никто из учителей не мог сказать о плохой успеваемости ученика, — учился он достойно. Единственное, что подводило классного его руководителя — это плохое поведение парня. От разговора с ним сейчас он ждал откровений, ведь у них были весьма теплые отношения — иногда даже Верховенский оставался после уроков ради того, чтобы просто поболтать с Николаем Всеволодовичем, попивая крепкий кофе. Однако ни разговоры с самим мальчиком, ни с его родителями, не помогали ему сконцентрироваться на уроке.

***

      Раздался глухой стук в дверь.       — Войдите, — не отрываясь от чтения, отрезал завуч. В кабинет вошёл тот самый Петя.       — Здравствуйте, Николай Всеволодович, — понурил он голову.       — Потрудись объяснить, что в очередной раз произошло на уроке истории, и почему ко мне в очередной раз приходил Владимир Павлович с жалобами именно на тебя, — классный руководитель был строг, каким его не видел Верховенский еще никогда. — Как ты в очередной раз умудрился довести преподавателя?       — Я не хотел… Я всего-то переспросил у соседа…       — Это не причина, Верховенский. Голос учителя переходил на яростный крик. Встав с кресла, он подошел к мальчику.       — Сколько можно уже доводить меня? Наш класс ставят в пример остальным ученикам, а ты на каждом уроке клоунаду разводишь?! Ладно бы еще глупым был, но умный же. Как же так выходит? — Верховенский хотел было что-то сказать, но был перебит яростной речью учителя. — Зачем ты это делаешь? Ты хочешь, чтобы из-за тебя все учителя поувольнялись к чертовой матери? Ты этого ждешь?!       — Нет… Простите меня, Бога ради, — чуть ли не хныкая, начал молить о пощаде Пётр. Сколько бы он не пережил — уход отца из семьи, издевательства отчима и мать-тирана, что была недовольна любой тройкой и двойкой — он все равно оставался ребёнком, что мог быть легко расстроен одним лишь повышенным тоном. Видимо, нигде он не чувствовал такой свободы слова, как в разговорах с классным руководителем, что вслушивался в его жалобы и пытался дать дельный совет.       — Сколько же раз еще тебе повторить, Петя, — поумерив свой пыл, Николай Всеволодович вернулся в свое кресло. — Садь. Давай поговорим с тобой как взрослые люди.       Возможно, завуч и понимал, в чем состоит основная проблема Верховенского. Тот не раз утверждал, что в детстве просто-непросто у родителей не было времени на ребенка, — они выполняли свои основные обязанности, но сразу после буквально забывали о нем, а после развода с отцом его мать чуть ли не обезумела. Она стала очень раздражительна, так что Петя научился развлекать себя сам, постоянно обращая на себя внимание учителей и одноклассников подобными выходками, все еще оставаясь почти отличником, дабы не словить от матери очередных пощечин и оскорблений. Даже отчим не мог защитить его от нападок, ибо не считал нужным лезть в дела «чужого человека». Из диалогов с учеником, преподаватель мог догадаться, что его отрадой был только его родной отец, к которому он ездил на выходные. Тот всячески подбадривал его, как и сам Николай Всеволодович, не давая тому вовсе потухнуть из-за непонимания в семье.       — Знаете, я понимаю, что доставляю Вам и всем остальным много неудобств. В том числе и своей матери… — Здесь Верховенский замялся. Его поведение было больной темой и для него самого. — Я не знаю, как довожу все до такого.       Из глаз его хлынули слёзы. Знали бы все, как он сам хотел исправить свое положение, быть сдержаннее. Но не мог.       — Петя, ну что же ты… — А Петя уже вник в свои мысли, которые были заполнены тем, что он полное ничтожество. Верно ему мать вечно талдычила: он — апогей бесцеремонности, бестактности и невежества, он — вся мерзость и пакость этого мира, ничего недостойное отродье.       Петруша захлебывался в слезах, и сколько бы Николай Всеволодович его не успокаивал — все попытки были тщетны.       — На, вот, выпей и успокойся, — посадив ученика на диван и принеся ему стакан прохладной воды в надежде на то, что это поможет ему успокоиться, преподаватель сел рядом.       — Николай Всеволодович… — еле как проговорил Верховенский сквозь слезы. — Можно я к вам домой поеду после школы?       Завуч, конечно, был озадачен этим вопросом, но причина сего вопроса была ему понятна.       — А как же ты у родителей своих отпросишься-то?       — Скажу, что… На ночевку пойду к другу. Им все равно плевать, где я, — отказать было трудно, зная всю тяжелую ситуацию во взаимоотношениях родителей с их чадом, поэтому преподаватель без раздумий согласился. Мальчику все же нужен был отдых от того мракобесия, что круглосуточно творился у него дома.       «Благо я не женат, иначе вопросов возникло еще больше…», — про себя уточнил завуч.

***

      — Проходи, располагайся, — пропустил старший Верховенского в дверной проем. Квартира у Николая Всеволодовича была намного уютнее, чем его дом, отчего становилась роднее. Здесь не было никого из родни парня, чему он был несказанно рад. День без оров, истерик и криков. — Иди в гостиную. Я тебе сейчас домашнюю одежду принесу и чай заварю. И все же Петруше было некомфортно в чужом доме — навязчивые мысли о том, что учитель приютил его просто из-за жалости не давали ему покоя.       — Вы простите меня за все, что произошло сегодня. И за то, что я вот так попросил у Вас пересидеть один день… — неуклюже одевая добродушно отданные ему штаны, сказал Петя. — Я правда не из злого умысла.       — Во-первых, Петруш, перейдем на «ты». Я еще не настолько стар, чтобы обращаться ко мне на «Вы», да мы и не в школе. Сейчас мы друзья. Понял? — Парень кивнул головой. — А во-вторых… Не извиняйся за свою семью. Я просто хочу дать тебе передышку от всего этого ужаса. Понял? — В ответ снова кивок. — Вот и умница. Ловишь прям на лету!       И, подмигнув юноше, мужчина скрылся на кухню.

***

      — Если честно, меня тоже Александр Альбертович подбешивает временами, — рассмеялся Николай Всеволодович. — Как ворвется мне в кабинет и начнёт про всякую ерунду болтать со мной!       — Вот знаешь, — младший сделал глоток горького чая. — Каждый урок не обходится без его нравоучений и рассуждений о бытие. То он пытается всех нас заставить уверовать в Бога, а на следующий урок говорит, что существование его и вовсе не значит ничего. Не странно ли?       — Странно, конечно. До ужаса странно. Видимо, с ним что-то не так, однако он работает в этой школе уже второй десяток. Не думаю, что нам удастся достучаться до директора…

***

      — Спокойной ночи, Петька! — Укладываясь на бок, тепло почти промурчал старший. — Спи скорее, завтра вставать рано.       — Хорошо, доброй ночи, — смущенно пробормотал Верховенский, утыкаясь лицом в подушку на второй части кровати. Николай Всеволодович побоялся оставлять на ночь Петрушу в гостиной. Да, там был удобный диван, но в той комнате жутко продувают окна, которые преподаватель все не мог починить — слишком уж уставал на работе, а приходя ужинал тем, что находил и быстро кидался в кровать, проваливаясь в сон, как в негу. Соответственно, пришлось оставить его в своей спальне, однако на удивление ни первый, ни второй не были против.

***

      — Просыпайся, засоня! — Пролепетал старший, влетая в комнату с ароматным завтраком. — Эй, ты чего как вареная улитка, ей Богу? Тю, да у тебя лоб горячий… Что ж ты мне раньше не сказал? Я тебя хожу бужу уже полчаса, — младший страдальчески застонал.       — Что же это меня так продуло? Я же не могу уроки пропустить…       — Какая тебе сейчас школа? Зачахнешь окончательно! — Сбивая градусник, проговорил старший. — Еще больше заболеешь и все. Я отпрошусь сегодня, прослежу за твоим состоянием.       — Да не стоит…       — Стоит-стоит!       Отпираться Петруше было совершенно бесполезно. Сколько бы он не спорил с Николаем Всеволодовичем, тот был непреклонен, да и своему преподавателю он доверял даже больше, чем родной матери. На сердце от заботы стало так легко и приятно, как не было давно! Всегда общение с учителем вызывало у Петра такие нежные и трепетные чувства, что он, бывало, задыхался. Но как же выразить всю благодарность за то, что классный руководитель сделал для парня? Ответа он на этот вопрос пока не знал.       — Вот, выпей горячего чаю, — подавая горячую кружку.       — Спаси… — Не успел Верховенский схватить кружку, как та опрокинулась на него, обливая горячей жидкостью.       — Да что ж это такое, Петруша? Я понимаю, слабость, но будь аккуратнее.       — Прости, Бога ради… Я случайно… Я даже не понял как это вышло… — Мямлил Пётр, явно боясь последствий своей «роковой» ошибки. — Извини.       — Ну пролил и пролил. Ничего же страшного не случилось, разве что обжегся немного. Но и это ничего, пройдёт скоро, — с доброй улыбкой на лице сказал он. — Понимаешь… Я не собираюсь бить тебя за малейшую твою провинность. Я не считаю такие методы рациональными, — он заметил облегченный взгляд Петруши. — Успокаивайся и снимай рубашку. В стирку кину и принесу тебе другую.

***

      — Включай ее! — Николай Всеволодович показал на песню группы ABBA, что являлась его любимейшей из множества остальных. — Иди сюда. Давай-ка потанцуем.       Мужчина всегда очаровывал Петрушу своей добродушной улыбкой, которой младший не смог бы препятствовать. Подойдя к нему, Верховенский почувствовал чужую ладонь на своей талии и, вложив свою ладонь в чужую, начал улавливать ритм. Движения были неуклюжими у обоих, но казались для них чем-то особенным. В танце не присутствовало каких-то вычурных движений, и оба чувствовали себя легко и уютно. Резко Николай Всеволодович подхватил Петрушу на руки, начиная кружиться вместе с ним, лучезарно улыбаясь.       Песня подходит к концу, а Верховенский страстно впивается в губы преподавателя.

***

      Горячее дыхание обжигало бледную кожу, пуская рой мурашек по всему телу. Николай Всеволодович оставлял метки на шее Верховенского, присваивая того себе.       — Что же ты так дрожишь, Петруша? — Снова мило улыбаясь, спрашивает мужчина.       Верховенский на грани, не понимая, что преобладает в нем: желание или страх. Безусловно, он любил Николая Всеволодовича и не имел сомнений о чувствах партнера, но боязнь первого секса никто не отменял. Старший уже пробрался под рубашку парня и пытался успокаивать его мягкими поглаживаниями.       Вскоре вся одежда была небрежно разбросана по полу, а страх все никак не проходил. Мужчина пытался облегчить участь Петруши, поэтому начал с растяжки. Один палец вошел свободно, а на второй Верховенский насаживался уже сам. Николай Всеволодович провел еще несколько манипуляций и, вынув пальцы, услышал недовольный стон.       — А теперь… — Он приставил головку к узкому колечку мышц. — Потерпи немного, мальчик мой. Верховенский ощутил тянущую боль в промежности, но пытался на нее не реагировать. Он доверял своему партнеру, полностью отдавая тому свое тело на растерзание. Войдя во всю длину, Николай Всеволодович опустился к губам Петруши, вовлекая того в нежный поцелуй, а парень же в свою очередь сжал руку мужчины, дабы отвлечься от уже отступающей боли.       — Все хорошо? — Спросил он Петра шепотом, на что увидел кивок, который являлся зеленым светом для следующих действий. Мужчина начал медленно двигаться, чем вырвал из парня сладкий, но сдержанный стон. — Не сдерживайся. Я хочу слышать абсолютно все.       Мужчина начал наращивать темп, нежно поглаживая грудь и живот парня, а позже перешел к его члену, медленно двигая рукою.       — Боже мой… — Протянул младший, с каждым толчком чувствуя приближение разрядки.       Сам Николай Всеволодович, будучи уже на грани, впился в губы младшего, начиная двигать рукой быстрее, доводя своего мальчика до экстаза.