трижды

      петербург не похож на столицу.       петербург похож на растерянного мальчишку, на которого неожиданно свалилось слишком много — и миша прекрасно его понимает. понимает, но прячет поглубже — не хватало ещё сочувствия в сторону человека, из-за которого у него отобрали всё, над чем он так старался.       миша хотел видеть свою страну процветающей.       миша расширял территории, миша не смотрел на то, чего это будет ему стоить, и миша, в конце концов, добился своего.       и теперь это всё свёрнутой картой легло в аккуратные аристократические ручки петербурга, который в глаза этих земель не видел.       справедливости в жизни нет — миша уяснил это слишком рано. но, кажется, в этот день бог окончательно устал любить его, такого по уши покрытого липкими чёрными грехами, и отвернулся к кому-то более подходящему. кому-то более светлому и идеальному в своей святости.       и он с горем пополам обиду проглотил, заняв место за правым сашиным плечом, готовый стать хорошим учителем, идеальным советником, опорой и поддержкой — кем угодно, это вмиг стало не так уж важно.       изменения случаются. с ними просто нужно свыкнуться — так же, как он свыкся с есугеем, пожарами и презрением, давящим со всех сторон. так же, как привык к тому, что о его самочувствии только камалия спрашивает, когда взгляд у него совсем уж тускнеет. и к петербургу-столице привыкнет тоже — ему просто нужно немного времени.       и миша стоял там, за спиной восхищённого саши, пустым взглядом уставившись куда-то в полный людей зал.       ему забыли сообщить, что времени у него нет.

***

      пётр мог оставить этой стране что угодно — флот, охапку дурацких реформ, переплавленные церковные колокола…       оставил петербург.       флот, реформы и пушки прекрасно жили и без петра; у саши так не выходило. миша видел его покрасневшие от слёз глаза, и он не хотел, видит бог, правда не хотел вмешиваться, но саша прижимался к нему, судорожно всхлипывая в ворот рубашки, как к единственному, что у него осталось. и мишина рука к чужим кудрям растрёпанным тянулась сама по себе — в самые тяжёлые для него моменты рядом не было никого, кто пропустил бы спутанные пряди сквозь пальцы и сказал, что всё будет хорошо.       и питер, как бы миша не винил его в отобранном титуле, не заслужил того же.       хотелось сказать, что всё будет хорошо. хотелось дать какую-никакую надежду, приободрить немного, доказать, что жизнь на этом не обрывается.       но саша был удивительно сообразительным, когда не надо было.       и миша впервые не позволил себе соврать.

***

      у саши с детства отношение к нему какое-то странное.       миша списывал это на детское видение мира, на то, что им слишком часто приходилось находиться рядом — у саши при таких обстоятельствах не оставалось шансов не привязаться.       надеялся, что это пройдёт.       питеру расти надо было, привыкать к роли столицы, а не таскаться за своим учителем, иногда по старой детской привычке хватая за рукав. миша не мешал, но ворчал, напоминая раз за разом, что стоит быть серьёзнее и взрослее; саша кивал ему, но ничего не менялось.       он рос с удивительной скоростью, но всё ещё смотрел на мишу с таким откровенным обожанием, что тому зачастую становилось не по себе.       есугей всегда смотрел на него с неприкрытым высокомерием и желанием, камалия — с тёплой, почти семейной любовью. но никто ещё не смотрел так — миша будто был для него безгрешным, ошибочно выписанным из святых, имеющим право на любовь просто по праву рождения.       поверить было соблазнительно.       он не позволил себе. снова.

***

      когда саша после пожара буквально помогает ему на ноги встать, миша задумывается.       питер уже не ребёнок; откровенно говоря, питер уже даже не подросток — смотрит на него немного сверху вниз, но всё с тем же странным ласковым теплом, будто оставив роль суровой северной столицы где-то там, в коридоре.       у саши будто нет своих дел — он подозрительно много времени проводит в чужих покоях, рассказывая о последних событиях. иногда сам обрабатывает оставшиеся ожоги какой-то пахучей мазью, и миша даже не спрашивает, что это — вся подозрительность выветривается из него вместе с желанием спорить.       замечает только, что речь у саши наконец-то поставлена, а руки тёплые и больше не дрожат, даже когда он поправляет упавшие мише на лоб светлые пряди.       миша наконец-то признаёт: питер больше не ребёнок.       даже готов признать, что столица из него хорошая вышла, но решает, что слишком уж жирно будет.       обещает себе, что как-нибудь потом.

***

      саша смотрит на него с откровенной любовью — мягкой и всепоглощающей — и в этот раз миша позволяет себе довериться.       позволяет чужой тёплой ладони скользнуть по давно зажившей щеке — перчатки он снял, нарушив этим парочку правил. но правила не волнуют тех, кто создаёт их; и куда больше увлекает чужое лицо.       саша рассыпает по нему мириаду лёгких поцелуев, от виска до подбородка, и миша невольно прикрывает глаза.       это не больно. он бы остался так навсегда, если бы у них у обоих не было столько дел, но дела, оказывается, могут и подождать, пока его держат так бережно и обращаются с такой нескрываемой тёплой лаской — это слишком много, больше, чем он когда-то мог просить, и миша почти разрывается между «я не заслужил» и «зачем ты такой».       саша остановится, если сказать ему — в этом даже не возникает сомнений.       проблема только в том, что миша не хочет, чтобы он останавливался.       саша с самого детства казался каким-то не таким; он списывал на под копирку слизанные у парижа улицы и желание петра превратить россию во вторую европу.       только дело совсем не в этом — саша потрясающе сочетает в себе несочетаемые противоречия. выросший под воспитанием миши (и частично — петра), впитавший в себя их худшие качества, он всё равно как-то остаётся светлым.       он не похож ни на камалию с её осторожным теплом, ни на есугея с привычкой разрушать всё, что ему любимо.       он умеет прощать. умеет плакать. умеет даже открыто любить — и это удивляет больше всего.       тёплый к мише и равнодушный к большинству земного шара, саша до странного глубоко западает в душу, не в силах залечить оставленные там шрамы, но поразительно умело заставляющий о них забыть.       миша вглядывается в серые глаза напротив, рыжим поблёскивающие в закатных лучах, и ловит чужие губы — целует так же мягко, как саша целовал его в кончик носа жалкие пару секунд назад.       всё остальное позволяет себе беззаботно отбросить на потом — на завтра, послезавтра, следующую неделю…       мише плевать.       миша наконец-то находит дом.