трижды

      казань была достойной преемницей.       миша смотрел, как она борется — упрямо, раз за разом давая отпор. и мише было горько и гордо одновременно: они оба вышли из-под орды, но борьба у них была своя, совершенно разная.       камалия хотела независимость. миша хотел её у неё забрать.       иногда он ловил себя на мысли, что забрал бы у всех. из мелочного, по-детски наивного желания показать — смотри, мол, каково мне под ордой было. больно и тяжело, и от пепла во рту горчило ещё много лет после. от пламени на свечах он шарахался и того дольше, наверное — в какой-то момент ход времени потерялся в тяжести мыслей.       хватит бороться, казань.       миша смотрел на неё сверху вниз, и превосходство затапливало его по самую макушку.       после стольких лет сопротивления у казани наконец просто не осталось выбора.       упрямство плескалось ещё где-то в глубине карих глаз, когда камалия подняла голову, вперив в него ненавидящий взгляд. миша усмехнулся, наклонился, чтобы ехидно стереть кровь с её лица.       пообещал себе, что сделает всё, чтобы наконец-то заставить её потухнуть.

***

      камалия оказалась ещё упрямее собственного отца — есугей, оказывается, умел принимать поражения, но вот преемников своих научить забыл.       миша учился сам. сжимал зубы до скрипа, кулаки — до красных следов от ногтей на ладонях, и вставал раз за разом с завидным упрямством. отряхивался ещё, как ни в чём не бывало, и с усмешкой делал новый шаг вперёд.       камалия смотрела на него издалека, поджав губы, и в глазах у неё пылало то самое ордынское пламя, которого миша так боялся ещё совсем недавно.       глаза у неё удивительно на отцовские похожи — и он в них не смотрит. камалия не смотрит тоже, по-прежнему непокорная, отказывающаяся глядеть на кого-то снизу вверх; даже если этим кем-то является её завоеватель, она всё равно продолжает делать вид, что всё в порядке, почти ничего не изменилось.       она этим мише василису напоминает, поэтому он не трогает почти — руки подрагивают каждый раз.       тверь подарила ему первое ощущение свободы на кончиках пальцев, казань — одну из первых крупных побед, когда от самодовольства мишины глаза светились, полные насмешливых искорок.       временами становится стыдно.       миша помнил стыд от беспомощности и невозможности сбежать. когда тебе стыдно от того, что ты не можешь дать отпор, и самую малость тошнит от самого себя.       но такой стыд ему незнаком.       он смотрит на камалию, на её неровно обрезанные волосы, сплетённые в толстую косу, на до сих пор не зажившие раны на лице — и становится не по себе. видит, как болезненно изламываются её брови, когда она думает, что миша не смотрит — гордая, гордая девочка, действительно достойная наследница. может, сложись судьба иначе — миша оказался бы уже под её влиянием.       но он встряхивает волосами, вынужденный раз за разом напоминать себе: он больше не раб. он сам господин теперь и себе, и своей стране, и маленькой казани с тёмными глазами, до сих пор метающей в него молнии.       миша знает, каково это. беспомощность, жгучая злость, которую некуда вылить, стыд, что не было возможности защититься — он всё это проходил. свыкся настолько, что это, кажется, просто на нервах его выжглось — сразу за есугеевым именем.       только камалии больше повезло.       он ей, разумеется, не скажет.

***

      чем дольше они застревают друг с другом, тем больше миша убеждается: казань не похожа ни на него, ни на отца, ни — слава богу — на василису.       она не смиряется — её подбородок всё ещё вздёрнут высоко, глаза сияют упрямо, просто ему на зло.       но она не втыкает нож ему в спину. не пытается и в грудь.       миша не сомневается — нож у неё есть, припрятан где-нибудь в светлых рукавах; оттуда вся её непоколебимая уверенность. не приказывает обыскать, впрочем, потому что странно уверен: с ним всё будет в порядке.       её непокорность забавляет и вызывает немалую головную боль. миша держится и, усмехаясь, смотрит, как камалия, такая же молчаливая, упрямо пытается взглянуть на него сверху вниз.       он не позволит. но смотреть смешно.

***

      казани можно доверять.       мысль странная, необъяснимая, откровенно поздняя — пара десятков лет проходит с её присоединения.       миша вытаскивает это странное представление из головы, пытаясь рассмотреть со всех сторон.       «можно доверять». кому он доверял в этой жизни?       братьям. не себе даже — себе бесполезно было, он знал, как хорош в самообмане. но камалия — не он; камалия — даже не орда, пусть и небольшой её осколок.       и камалия помогла мише слишком много раз за это время, чтобы он продолжал оглядываться, когда она идёт у него за спиной.       доверие — слишком хрупкая вещь, чтобы миша, разрушающий всё вокруг, мог её себе позволить. но когда казань спрашивала?       её способ убеждения оказывается оригинальным — отсутствует. она не спрашивает, хочет ли он ей доверять, не спрашивает, можно ли его касаться — она вообще ничего не спрашивает. просто в один момент миша обнаруживает её в своём кабинете ровно в тот момент, когда камалия, оперевшись бедром о его стол, дёргает его за светлую прядку и лукаво улыбается.       — что ты творишь? — раздражённо спрашивает москва, встряхивая головой.       камалия, по-прежнему весёлая, поправляет ему волосы, полностью заправляя за уши.       — прогоняю от тебя противные мысли, конечно.       миша хочет спросить что-то язвительное. что-то грубое и холодное бросить, чтобы она ушла и больше никогда не возвращалась, чтобы не лезла, куда не звали, и не пыталась привнести в его жизнь какое-то тепло — он ведь сам добровольно от него отказался.       столицам не пристало греться о первого встречного. столицам вообще ни об кого греться не пристало.       только не получается. он снова чувствует себя маленьким ребёнком, когда кривит губы почти капризно, снова встряхнув головой.       камалия смотрит на него удивлённо. миша приподнимает бровь — что, мол, теперь?       и она смеётся заливисто и снова тянется к его волосам.

***

      казань оказывается удивительно хорошим учителем — миша схватывает на лету, но никак не поспевает за осознанием.       камалия плетёт ему маленькие косички по вечерам, когда он, окончательно вымотанный, падает в кровать — откуда-то она всегда оказывается в его комнате именно в такие моменты. а потом просто перебирает волосы, расплетая наведённый ею же беспорядок, и миша каждый раз не успевает поймать тот момент, когда засыпает.       просыпается один, но странного тепла в груди это не умаляет.       камалия учит его медленно и терпеливо, что так, нежно и осторожно, с ним тоже можно.       можно заботиться, можно плести ему косички и укрывать, когда он проваливается в сон. можно доверять кому-то — и ей он доверяет. можно говорить часами просто так, ни о чём, когда давящую тишину просто хочется заполнить голосами — камалия удивительно хороша в разговорах на тему прекрасной погоды.       и целовать можно — нежно, едва касаясь чужих губ, будто у миши это впервые.       свои «впервые» он предпочёл бы забыть.       камалия улыбается в поцелуй и легонько дёргает за волосы.       миша не возмущается в этот раз — она ведь просто прогоняет плохие мысли.