только мы

больно. горячие ладони на ледяной коже — больно. кусачие поцелуи на нежной шее — больно. чужое имя на выдохе прямо на ухо — больно. и именно это тихое, едва различимое, «деку» бьёт больнее всего. потому что бакуго всё ещё не забыл. он всё ещё цепляется за прошлое, пока тодороки в его руках плавится. пока тодороки под чужим телом обращается пылью, не достойной даже чужое плечо покрывать тонким слоем. пока тодороки на тихое «деку» не морщится даже, а тянется ещё ближе, хватаясь пальцами за широкую спину. у них всегда было лишь три условия. никакого света. никаких губы в губы. никаких соплей после. — мне нужна разрядка, — сказал тогда бакуго, и шото принял правила игры. ответное «мне нужен ты» осталось неозвученным. но не осталось незаметным, в искрящихся разноцветных глазах отражаясь. эти глаза вечно серьёзные и безразличные не могут так ярко сиять, ослепляя бакуго и заставляя в ненависти к себе утопать после каждого такого взгляда. — не смотри на меня этими своими глазами, — а тодороки только брови вскидывает в удивлении. вертящееся на языке «не смотри на меня так, будто я — центр твоего ебучего мира» остаётся неозвученным. и даже когда кацуки продолжает называть его именем того, кто когда-то значил слишком много, чтобы просто взять и выдрать с корнем из груди, тодороки остаётся рядом. тодороки подставляется слишком доверчиво, выпуская когти тяжёлой вины прямо в смуглую кожу. но бакуго это чувство отгоняет куда подальше, продолжая брать, пока ему дают. и неважно, что самого от формулировки воротит. неважно, что замечает после в чужих глазах непролитые слёзы. неважно, что впервые вот таким разбитым его отпускать не хочется. но бакуго всё равно отпускает. потому что он всё ещё остаётся собой. пусть и нет уже зелёных прядей под веками, стоит только прикрыть глаза. пусть и нет уже перманентной боли в груди от одних только воспоминаний. пусть и нет уже нужды заменять кем-то его. но остановиться бакуго уже не может. и продолжает причинять боль крепкой хваткой, колкими фразами и болючими укусами, которые хочется с себя вместе с кожей содрать наутро. или оставить татуировкой на память, когда всё наконец-то закончится. шото не знает, в какой момент проебал свою гордость. но шото знает, что, будь ему известно, как всё сложится, он бы проебал её снова, лишь бы только ещё хоть чуть-чуть побыть с кацуки. лишь бы только оставаться в его жарких объятьях, даже если он в них сгорает, обращаясь серым пеплом. подуешь — и ничего не останется. но шото не замечает, как и без того разваливается по кусочкам, продолжая ходить в чужую комнату после первого же сообщения. продолжая собственноручно втаптывать себя в грязь, под ногами скопившуюся. а кацуки, в свою очередь, продолжает этой грязи всё больше и больше подливать, чтоб тодороки окончательно увяз в ней, как в топком болоте. потому что не сможет он отказаться от бакуго. потому что не сможет продолжать жить как ни в чём не бывало, прекрасно зная, какая у бакуго кожа на вкус, какие у него мягкие волосы и как он чувственно стонет, стоит потянуть за них чуть сильнее. знает, и не вытравить уже это знание из него. даже если порой очень хочется. даже если порой невыносимо смотреть ему в глаза и не видеть ответного чувства, о котором шото всё ещё тайно мечтает. и никогда мечтать не переставал. тодороки в больших ладонях бакуго кажется хрупким — из хрусталиков льда выточенным. с самого начала бакуго не сомневался — он его разобьёт. и из чужих осколков соберёт своё собственное сердце заново. но бакуго не думал, что крошево под рёбрами станет болеть ещё сильнее. не думал, что у него ещё хоть когда-нибудь будет болеть почти так же, как болело из-за деку. но он эту боль поглубже закапывает и продолжает в том же духе, пока руки сами за телефоном тянутся. кто-то из них должен сорваться — это неизбежно. тодороки телефон на блокировку ставит и поглубже в одеяло закапывается, пытаясь заглушить то, что изнутри разрывает на части. то, что так отчаянно рвётся туда — в комнату бакуго. но тодороки понимает — пора заканчивать. и бакуго, разгромив свою комнату и едва удержавшись от взрыва, так и норовящего сорваться с искрящихся ладоней, тоже это понимает. следы сходят, оставляя чистое полотно бледной кожи. мысли отходят на задний план, затмеваемые учёбой и подготовкой к экзаменам. а глупое сердце продолжает болезненно ныть в груди каждый раз, когда бакуго мелькает на горизонте. никто не удивляется, что они игнорируют друг друга, — так было всегда. даже в спаррингах их не ставят вместе — дабы избежать неминуемых конфликтов и ссор. никто не удивляется, но для всех очевидно — что-то изменилось. но лезть в чужие дела никто не станет — не принято так у них. хотя кроткие взгляды исподтишка говорят громче любых слов. а потом их всё же ставят вместе на тренировке. они выкладываются на все сто процентов, используя причуды на максимум. бакуго чуть не подпаливает тодороки волосы, а тот, в свою очередь, чуть не ломает ему обмороженную ногу, выпуская очередную глыбу колкого льда. айзава смотрит на них недовольно. — личные конфликты оставляем вне наших занятий, — на что тодороки пристыженно кивает, а бакуго только хмурится, отводя взгляд. в медпункт топают вместе. кацуки — чтобы осмотрели его ногу. шото — чтобы притупить чувство вины, кислотой разъедающее нутро. — я переборщил, — начинает было, но кацуки не даёт ему возможности оправдаться. — ты показал всё, на что способен. и ты не сдерживался, — звучит удивительно спокойно для взрывного бакуго. но тодороки прекрасно известно, что больше всего на свете тот любит честные поединки. поэтому удивляться нечему. и всё же. глупые вопросы так и норовят сорваться с губ, но тодороки не решается. зато решается бакуго, впервые за последние дни ощутив столь непривычное спокойствие всего лишь благодаря одному двумордому придурку. решается, потому что играть дальше в молчанку после всего, что было, попросту не может. решается, потому что под веками теперь вовсе не яркая зелень. под веками — холод и пламя. бакуго тормозит почти у самого кабинета, разворачиваясь лицом к шото и с раздражением отмечая, как тупая мышца под рёбрами начинает биться отчаянной птицей о прутья клетки, в которую сам же бакуго её и загнал. чужой взгляд — слишком открытый и слишком тёплый — возникшую из ниоткуда решимость только подстёгивает. — не хочешь начать с начала? — и пока у шото весь мир с ног на голову переворачивается, поспешно добавляет: — если нет, то и хуй с тобой. «если нет, то я приму это» — остаётся неозвученным. — без дурацких правил? — спрашивает тодороки. «без имени деку на твоих губах?» — слышит бакуго. — да, — отвечает на все вопросы сразу, продолжая смотреть в разноцветные глаза. — хочу, — отвечает тодороки, тут же осознавая, что пожалеет. это же бакуго. и он наверняка разобьёт его глупое сердце ещё раз. но тодороки осознаёт, что пожалеет ещё больше, если откажется. и когда тем же вечером кацуки впервые сам приходит в чужую комнату, впервые выдыхает имя тодороки, находясь на грани, и впервые целует его мягкие податливые губы, шото едва слышно спрашивает, всё ещё не позволяя себе поверить: — правда больше никакого деку? — и глаза предательски слезятся, выдавая его с головой, когда кацуки смотрит совсем иначе. смотрит вовсе не холодно и отрешённо. смотрит тепло. почти нежно. и отзывается, запуская пальцы в чужие волосы: — только мы.