Между нами, дотерами

Одеяло мешало разгоряченному телу, терлось о вспотелую кожу, немного липло к спине. Джузо еле разлепил свои пересохшие губы, которые были красные и шершавые. Они покалывали при каждом прикосновении в поцелуе с Мишей. — Давай, иди ко мне, — Кусакабе натянул цепь до тихого звенящего лязга в своей руке, притягивая Макса ближе к себе, теснее. Душно. Полумрак комнаты будто дрожал от каждого неосторожного вздоха, еле слышных стонов и шорохов спальни. Воздух нагрет и душит также, как кожаный ошейник сейчас на Джузо, потому что металлический язычок вдет в последнюю дырку; эта удавка болезненно натирает шею до багровых неприятных ссадин, которые, как полосатые следы, будут красоваться чуть позже на максимином горле. Сабиров будет долго потом, злобно и негодующе смотреть на хитрого Лиса, рукой потирая нелицеприятные натертые эти блядские следы, вспоминая при этом каждый раз, где прошлась чужая рука, сколько ребер пересчитала, сколько бесцеремонно облапала мягко торчащие тазовые косточки; поглаживая по прогнувшейся пояснице, доводила до тяжелого дыхания, низкого короткого мычания – податливости, послушания, покорности. Джузо был на грани, чтобы заскулить, как течная неебаная сука, но лишь шумно втянул носом будто бы ограниченный духотой воздух, когда натянулся короткий поводок, и он лишь коротко неразборчиво простонал осипшим голосом, когда почувствовал грубоватые несдержанные поцелуи и укусы под челюстью, в хрящик уха. Под одеялом чужая рука крепко держит его за бок, сминая пальцами горячую кожу. Толчки кусакабиных бедер соприкасали их вставшие члены; трение; между их телами жаровня и обильная влага. С каждым мучительным, коротким, плавным толчком Джузо терялся, сжимая зубы, пытаясь вырваться из цепкой хватки и сдержать сладко-дрожащие стоны, которые было невозможно в такой-то ситуации держать в себе. Макс все же не оставляет попыток уйти от этих почти невыносимых касаний, от которых дрожит истомно тело, но Миша не дает извернуться или сделать лишнее движение, и хоть и Джузо лежит практически сверху на нем – ситуацию контролирует совершенно не он. Кусакабе двигает бедрами, царапает короткими ногтями чужую спину и чувствует, как она волнительно прогибается под его пальцами. Его это тронуло; рядом со своим ухом слышит тяжелый выдох, непроизвольно улыбается; поднимает бедра и вновь грубовато трется, двумя руками удерживая ерзающего Сузую на месте, вымаливая чужие стоны и прерывистые вздохи. Цепь, намотанная на ладонь, звякает и будто тоже хочет присоединиться к процессу, хочет быть обмотанной вокруг соблазнительной шеи или вокруг горячего живого тела, чтобы удушить, если Миша позволит. Она лязгает громко и коротко. — Ко мне, — хрипло зовет Лис, снова и снова сажая на короткую цепь и на еще более короткую. — Хочу поцелуй. — На хуй иди, — сипит Сабиров. Очень близко; дыхание сбивается, сердце не в силах будто бы больше работать так, как надо, когда их лица, их губы в жалких ничтожных миллиметрах друг от друга; Максим это буквально рычит в мишино ебло. — Девочка ты моя. — у Михаила лишь улыбка злорадная слегка, но некая искренность вложена в каждое ебаное слово. Он лишает Джузо кислорода беспринципно; проходится языком по его губам, следом нагло глубоко целуя; губы пряно горят при столкновении. У Сузуи непроизвольно от такой резкости кружит голову, и он горячо и мокро выстанывает в чужой рот. Перед мишиным взглядом будто бы все вокруг замирает, и в моменте он чувствует, что внутри него тоже все процессы будто прекратили существовать; время в ноль. Кусакабе не почувствовал удара сердца о клетку ребер. Своей ладонью он с удовольствием и импульсивностью зарылся в чужие темные волосы на затылке, чтобы было крепче и ближе. Лис вдыхает носом какие-то жалкие остатки воздуха между ними. Этого катастрофически недостаточно, но какие они странные, если вот-вот готовы отказаться от того, чтобы дышать, лишь бы не отрываться. Но это все еще им необходимо. — Блядина, давай быстрее... — Джузо отстранился первым. Он двигается чуть назад, кусает губу, сдерживая прилившее удовольствие, когда он случайно скользнул по чужому члену своим. Никогда Сабиров романтичные моменты выдерживать не умел. — Сам, — Михаил освобождает большую часть цепи, чтобы Джузо смог сесть на его бедра. Одеяло соскользнуло. Нагретая металлическая цепь угрожающе-похотливо сверкнула в полутьме и относительном тишине комнаты, начиная потихоньку остывать от горячих прикосновений, пропуская все больше и больше холода через себя. Звякнула, вмиг натянувшись по повелению мишиной руки. Глаза Сузуи на мгновение сфокусировались на поводке, но вновь вернулись к родному лицу напротив. — Глаза свои, значит, уебанские закрой, — говорит Макс не особо громко, но пиздец хрипло. — Заставь. Джузо почти агрессивно хватает чужое лицо в свои ладони и крепко чмокает. Снова недостаток итак недостающего воздуха. Он делает это доминантно, властно и сухо. К голове Макса приливает кровь; из-за сдавливающего ошейника ее часть будто не может вернуться назад, и поэтому она безжалостно скребет по венам и артериям шеи, стучит в голове. Все, что он видит как будто не имеет серьезного значения: расплывается, мерещиться; поэтому веки закрыты, и подрагивают ресницы. Он не видит, что Кожевников глаза лишь прикрыл. Лис не забирает на этот раз никакой инициативы; лишь с силой хватает его за бока; потом немного сжимает и царапает короткими стриженными ногтями чужие ноги до дрожи. Дикий жар ползет медленно, как лава, под покровом кожи; расползается паутиной внутри живота и диафрагмы. Касание кожи о кожу разогревает очень бурный и странный аппетит – желание лапать, сжимать, спускаться ниже поцелуями-укусами или выше к самой шее, где бьется бешеный пульс в сонной артерии и дергается в каком-то мнимом нетерпении кадык; задыхаться от ощущений чужого тела рядом с собой, рассыпаться в звуках и растворяться в секундной оглушительной тишине, когда время не имеет значение, когда его будто не существует, пока между вами происходит эта телесная химия – секс. Дыхание снова стало тяжелое; тяжелее, чем раньше. Как будто оно имеет какой-то вес. Джузо стонет, но это постепенно переходит в тихое мычание – будто бы собственные ребра устали двигаться и больше не дают полноценно расправляться легким. Он цепляется рукой за плечо Кусакабе, чувствует ладонью выпирающую кость ключицы, давит; возбуждение кружит голову и туманит мозг; Сузуя сам толкается, елозит бедрами и притирается к чужому стояку; ощущает собственным напряженным членом мишин живот. Сабиров с удовольствием использовал бы руки прямо сейчас, но Лис подгадал самый пикантный момент и их вспотелые горячие ладони мигом вжимаются друг в друга – рука Макса в жестком замке; на его костяшки давят гибкие костистые кусакабины пальцы; его зажимают в ловушке. И он не против, однако раздражение скоблит когтями где-то в грудине от невозможности почувствовать снижающийся жар, утомление и послабление. Сузуины руки заведены за спину. Он ложится на Мишу почти всем весом, упираясь лицом куда-то в подушку рядом с чужой патлатой головой и трепетно извиваясь под долгими грубоватыми толчками и жаркими сухими поцелуями в плечо. Он не говорит ни слова, потому что это не первая сейчас эгоистичная нужда. Он ощущает, как соприкасаются их некоторые участки кожи: плечи, ключицы. Миха дышит также, как он сейчас: загнанно; тяжело поднимается живот в каждом глубоком вдохе. Их тела жарко, трепетно и близко... Цепь медленно накручивается на ладонь владельца. С еле слышными, мягкими для ушей подлязгиваньями. С давящим на горло ошейником Макс чувствует принадлежность. От этого дергается стоящий член. Уши улавливают знакомый звук металлических колец, бьющихся друг о друга – это заставляет млеть, терять голову и думать о скором финале и последующем нокауте для них обоих. Он выгибает спину; судорожно дергается низ живота; он чувствует успокаивающие прикосновения Миши; поводок мигом становится коротким с характерным звяком. Они оба уже на пределе, на грани своих физических возможностей. Оба. Кусакабе сильно дергает поводок в последний раз, слышит чужое мычание вперемешку со стонами, прижимает к себе, не прекращая трение и другой свободной рукой спускается ниже.. Сузуя просто лишен возможности дышать, он только поворачивает лицо в сторону хотя бы подальше от подушки и открывает рот, чтобы сделать мелкие вдохи. Тело обмякло, но дрожь все еще била бедра, нижнюю часть живота и в районе плеч. Волосы Максима прядями от совместного пота прилипли ко лбу. Несмотря на то, что одеяло больше не накрывает их, больше холода не ощущается даже спиной, где плавными очертаниями к копчику спускаются позвонки. Они замерли на секунду, но казалось, что прошло больше минуты... Миха аккуратно отстегивает ошейник, вытаскивает его и кладет на тумбочку рядом с их кроватью. Гладит оголенную кожу около лопатки, ожидая, когда Джузо придет в себя и откатится в сторону. — А ты говорил, что на поводочке у меня никогда не будешь, — говорит Кожевников, приглушенно хмыкая и давя полуулыбку. Макс ответил только, когда привстал и откатился в сторону, разгибая затекшие ноги. У него голос был до одури хриплый и басистый; на шее красные натертые полосы, и уши Сабирова все еще кричаще горели алым. — Да... Но теперь я твоя девочка. Или сучка... Бывает, короче. — он устало тер шею и пальцами проходился по влажноватым крашенным волосам. — Бывает, — бездумно повторил Миша за ним. — Не повторяй, долбаеб.