Прекраснейший из цветов

      Ветер легкий, теплый, все облизывал кожу щек, и Альберих вздохнул полной грудью: в воздухе чувствовался аромат весны — сладкий и нежный он оглаживал лицо мягкими прикосновениями. — Доброе утро, — Кэйа мягко улыбнулся в приветствии, и подставил лицо под тёплые лучи солнца.       Улицы Мондштадта были забиты людьми: его родными жителями и торговцами, гостями из дальних земель и простыми ценителями вина. Гости непринуждённо прогуливались, и почти всегда останавливались у фонтана на центральной площади — оставляли в нем золотые монеты, стало быть, на удачу.       Кэйа хмыкнул. Ещё немного, и все дно будет усыпано блестящей морой; и вот тогда рыцарям точно придется проводить не только патрули.       Тимей оторвался от созерцания алхимического стола и подал голос. — Доброе утро, а Вы случаем не видели господина Альбедо? — он почесал затылок чуть неловко.       Кэйа отрицательно покачал головой и коснулся пальцами подбородка. Кажется, последний раз путешественница упоминала Драконий Хребет и новые эксперименты. Однозначно, совместные, не иначе. Кэйа бы проведал их, но разве что чуть позже.       На этот раз он и сам участвовал в украшении родного города; и теперь, когда Мондштадт был усыпан различными душистыми цветами целиком, хотелось лишь погрузиться в чарующую атмосферу праздника: люди то и дело спорили об анемониях, да наслаждались вкусным вином.       Кэйа бы тоже с радостью отправился в таверну за парой бокальчиков, да перекинулся бы фразами с гостями.       Со стороны раздался шум, состоящий из обвинений и ругани, и вот уже через считанные мгновения поддатые мужчины кинулись друг на друга. — Ну кто бы сомневался, — Кэйа невольно улыбнулся.       В конце концов, драки — вполне естественное явления для пьяных людей. Альберих протиснулся через толпу, окружившую дерущихся мужчин: они нещадно махали кулаками — размашисто и остервенело — и пока еще их удары ни разу не настигли друг друга. — Господа, — громко прервал их Альберих, и после жестом руки подозвал стражу, — Вы арестованы за пьяный дебош, — он загородили собой нескольких человек.       Патрулирующие рыцари Ордо Фавониус кивнули головой и подошли ближе. — Пошёл ты! — один из мужчин — достаточно крупный на вид — резко развернулся к нему и, прежде, чем Кэйа и рыцари успели среагировать, со всей силы ударил его в целый глаз.       И Кэйа с грохотом рухнул в стенд с многочисленными колбочками и зельями.       Толпа громко ахнула в испуге, стекло со звонким треском разбилось под чужим весом и мелкие осколки озлобленно впились в оголенные части кожи и ткани одежд, прорывая ее словно когтями дикого зверя. — Капитан! — Тимей с явным испугом во взгляде склонился над ним и протянул руку, — Вы в порядке?       Альберих болезненно зашипел и отнял руку от лица, он вслепую потянулся на голос — и чужая ладонь тут же схватилась за его, сжала пальцы, а после потянула на себя, помогая подняться на ноги.       Кэйа пошатнулся — он постарался открыть глаз, но вместо четкой картинки перед ним было лишь размытое пятно и пульсирующая боль в затылке. — Вот же, черт, — почти расхохотался Альберих, и ощутимая боль во всем теле ударила по нему с новой силой. — Вам будет добавлен срок в камере, — Хоффман коротко кивнул головой и стража удалилась с еще несколько сопротивляющимися дебоширами, и он обернулся к Кэйе, — Капитан, вы можете видеть? Вам срочно нужна помощь лекаря. — Нет, — непонятно на что ответил он, — Все в полном порядке.       Альберих вздохнул тяжело — неприятный привкус металла во рту раздражал, а стекающая по разбитой скуле кровь ничуть не успокаивала. — Вам и правда нужен лекарь, — все хмурился Тимей, — Никто не знает чем может обернуться такая смесь зелий.       Кэйа недовольно засопел носом — сейчас он чувствовал себя ребенком, которого так и убеждали обратиться за помощью, когда сам тот остро не желал пить горький сироп. Альберих решительно ухватился за плечо Хоффмана, с трудом пытаясь разглядеть хоть что-то. Увы, это так и не принесло никаких результатов — выступившее на глаз подобие не то гноя, не то слез все еще делали картинку донельзя нечеткой. — Хорошо, веди, — нехотя согласился Кэйа и хотел было махнуть рукой, но режущая боль и мелкие осколки в одежде помешали ему.       Прихрамывая на одну ногу, он не без помощи добрался до собора Барбатоса. Ему не нужно было видеть — Кэйа знал наперёд, как именно отреагируют сестры: одни их испуганные и сочувственные вздохи говорили сами за себя.       И совсем скоро заботливые руки вовсю оглаживали его тело: лекари осторожно вынимали мелкие осколки из смуглой кожи, наносили лечащие мази из душистых трав и покрывали бинтами да пластырями. — Вам следует быть осторожнее, — Барбара была в откровенном ужасе от вида капитана — Кэйа слышал это по ее взволнованному голосу.       Ее нежные ладони скользили поверх неглубоких уже обработанных царапин невесомой прохладой — так ощущаются снежинки в первый снег — вода нежно обволакивала кожу, оборачивалась вокруг невидимыми бинтами, стягивалась и расслаблялась, стимулируя заживление. — Вы можете открыть глаз? — ее осторожная полупросьба прозвучала совсем тихо и Кэйа успел вздохнуть еще пару раз прежде чем попытался разлепить несколько отекшие веки.       С характерной болью ему все же удалось — глаз немного щипало, и Барбара прерывисто всхлипнула — стало быть, зрелище и правда было не очень. — Скажи как есть, — попросил Кэйа, подготавливая почву для ответа, — Все плохо?       Девушка только тяжело вздохнула.       Багровое пятно вокруг кожи четко напоминало очертание кулака, словно это место было выжжено лесным пожаром — бесконтрольным и неумолимым; сам же глаз был немного покрасневшим, а веки понемногу отекали больше и больше. Кажется, уже на обоих глазах.       Барбара с трудом смогла рассмотреть лопнувшие капилляры на белке глаза — Кэйа то и дело моргал. — Ну… — протянула она — все пыталась сказать мягче, — Придется приложить что-то холодное на время, — она осторожно коснулась аккуратными пальцами брови, и Альберих зашипел от короткой боли, — Прости!       Кэйа не спешил — дома все равно никто не ждет, но спросил: — Как скоро пройдёт?       Не спешил, но это не распространялось на выпивку в Доле Ангелов за такой тяжкий день. — Даже мои навыки не смогут убрать весь след за раз, — Барбара чуть наклонилась и заботливо сдвинула в сторону, к плечу, часть растрепавшихся волос так мешающих осмотру и разговору, — Я могу навестить Вас завтра, если не хотите появляться на людях в таком виде.       Кэйа слабо кивнул. Это было наилучшее предложение за день — где-то на уровне комплемента от бармена за позднюю службу в виде бесплатного напитка, а то и из разряда любимых коктейлей. — Спасибо… — выдохнул он чуть прохладный воздух, пробравший его изнутри до мурашек, — И не нужно столько официальностей.       Он поднялся с места осторожно и медленно, опираясь ладонями сначала о кушетку, а затем о собственные колени, что оказалось весьма тяжело. Голова все еще гудела и немного кружилась, но он справился — справился и без посторонней помощи, хотя девичьи руки так и тянулись к нему чтобы поддержать.

«Боги, милая Барбара, разве тебя хватит сил выдержать вес взрослого человека?»

      Думалось ему ровно до тех пор, пока не вспомнился случай как сестры собора лечили пропащих пьянчуг, оказавшихся в городе проездом — они тягали эти тела точно пуховые подушки, те самые, что взбивали еще легче. — Будь осторожен по пути домой, — только и попросила Барбара, она прекрасно видела его состояние, на что Кэйа лишь слабо заулыбался — чужая забота всегда удивляла его.       Кроме отца почти никто не заботился о нем, хотя рядом всегда была Джин, Адалинда и Дилюк; и все же, даже крохи чужого понимая приводили его в состояние шока.       Уже вечерело — должно быть, он провёл у сестер большую часть дня. Кэйа вздохнул пряный аромат приближающейся ночи и осторожно двинулся в сторону дома. Первые же проблемы головокружения он уже ощутил на ступенях собора, благо вовремя нашел опору и силу в не то ногах, не то спине — он выстоял и гордо, насколько позволяло здоровье, двинулся дальше. Так и не узнав, что сестры за его спиной затаили дыхание, боясь вмешиваться как-то кроме молитв, но готовые броситься к нему в любой момент.       Что-то внутри него сегодня надломилось, свернулось густым комком боли, вытаскивая наружу все старые тревоги прошедших лет — перед глазами невольно всплывали яркие картинки той ночи, когда он дрался с братом: все эти царапины и удар в глаз казались ему почти чем-то нереальным, несущественным, но собственное тело из раза в раз лишь подводило его. Кэйа чувствовал жар — тот самый, от которого невозможно спрятаться; тот самый, от которого хотелось прыгнуть в ледяные воды Драконьего Хребта посреди ночи, как сейчас, чтобы наверняка. И он сгорал — все его тело ломило — и жар, распространившийся по всем органам, лишь способствовал этой боли. Невыносимо, с каждым шагом больше и больше невыносимо.       С невообразимым даже для самого себя трудом он достиг дома — вяло поднял ногу, чуть запнулся о порог краем подошвы ботинка, но наконец переступил, и чудом не рухнул на деревянный пол. Кэйа развернулся, захлопнул дверь, щелкнул замком, чудом сжимая побелевшими пальцами вытянутую ручку, и прошел глубже в дом — теперь никто не побеспокоит его в ближайшие часы.       Дом небольшой, с одной лишь спальней на втором этаже, но Кэйа никогда не жалел о такой планировке. Никогда, кроме сегодняшнего дня — лестница, каждый шаг по которой вызывал лишь большую резь в глазах из-за концентрации, была попросту ужасной.       Он на ходу стянул с себя меховую накидку, следом расстегнул жилет и подошел к зеркалу: наконец он мог видеть тот самый удар, отбросивший его почти на метр — кожа вокруг глаза уже приобрела стойкий фиолетовый оттенок с желтыми вкраплениями. Кэйа хотел было коснуться его, но так и не решился — боль и без того была сильной и неприятной.       Взгляд опустился вниз сам собой: белоснежная рубашка была безбожно и безвозвратно измазана в крови, порвана местами — такую уже ничто не исправит. Кэйа рывком распахнул ее и отбросил в сторону, ничего, выбросит завтра. Разочарованный вздох вырвался сам — все его тело покрывали мелкие ссадины и крупные бинты: где-то под ними следы и раны от битого стекла, где-то почти-ожоги, вызванные смесью химических элементов. — Кажется, ничто не меняется, — вздохнул он вновь, и осторожно стянул повязку с целого глаза.       Тот быстро привык к темноте и теперь образ его самого стал более четким, но принесло это лишь разочарование — сейчас он мог рассмотреть каждую ссадину и порез не скрытый бинтами.       Волна мурашек пронеслась по его телу, словно он все-таки прыгнул в ледяные воды и Кэйа поёжился, следом же с новой силой накатил жар — так волны захватывают корабли в свои нежные руки, а затем горько рвут на части, разбивая о высокие скалы. — Вот только этого не хватало…       Ему подумалось, то была начинающаяся простуда. И Альберих немедля поспешил переодеться в простую одежду, а затем сел на край кровати — дышать становилось все тяжелее, горло же все больше кололо иглами изнутри. Стало быть, скоро и кашель нагрянет.       Он почти задыхался — не мог сделать вдоха полной грудью, лишь совсем понемногу, рывками, короткими и болезненными; и сердце его гулко грохотало внутри, то и дело грозясь пробить ребра. К горлу подступала неумолимая тошнота — казалось, еще немного, и его вырвет собственными свернувшимися органами.       Ночь прошла отнюдь не тихо — все время его пожирали кошмары: дикие, они сковывали тело тянущимися со дна океанов руками — холодными и жадными; связывали алыми нитями — льдинами кололи запястья, его же кровью плели кружева и затягивали по рукам снова и снова, а затем начинали заново, образуя понемногу кокон; и сам Кэйа ощущал себя ничуть не лучше человека, находящегося на грани жизни и смерти — все его тело болело так, будто на него обрушилась лавина. Тяжесть ложилась на грудь невыносимым грузом, и таким же грузом душила его сознание — что он успел увидеть там? что услышать? — совершенно все отдавало горечью неправильно прожитых дней, лет, жизни.       Утро встретило его отнюдь не тёплыми лучами солнца — вместо этого его встретил лишь колючий холод, он обжигал пальцы рук и ног, скользил по позвонкам, вылизывая смуглую кожу шершавым языком.       Кэйа поёжился и осторожно открыл глаз, и неровная картинка привычного дома поплыла — расплылась смазанными красками, незамысловатым пятном. Его все еще тошнило, благо уже не так сильно. Скованность в теле ощущалась не лучше — «кокон» был плотным и жестким, намного жестче привычной кровати сейчас, но он постарался перевернуться в кровати, осторожно и медленно, стараясь не провоцировать лишнюю порцию боли, и лишь после невесомо коснулся ударенного глаза. Подушечки пальцев как можно легче прощупали веки — отек почти сошел, славно, но вот сам синяк, казалось, и не думал проходить — сейчас он все больше расползался сильно меньшим отеком по лицу — от скулы до щек.       Кэйа прощупал и это — сквозь тихие ругательства себе под нос и шипение, когда ощущение от прикосновения начинало гореть ожогом.       Наконец, он нашел в себе силы, или же наоборот только их жалкие остатки, и постарался медленно приподняться — боль тут же укусила его в нескольких местах, сжала цепями сверху донизу, особенно задевая затылок и руки. Альберих зажмурился, но с трудом сел в кровати, сквозь зубы бесшумно прошипел проклятия, и когда наконец открыл глаза — весь мир показался ему куда огромнее, чем прежде. И то было отнюдь не метафорой.       Кэйа сонно, насколько то позволила уже ударившая исподтишка боль, свесил ноги вниз, и, к своему удивлению, так и не дотянулся до пола босыми ступнями. Альберих нахмурился — это совсем выходило за рамки понимания жизни и методов осторожности с зельями, которые он очевидно провалил. Все. Да и на похмелье не походило — не то чтоб он вообще сталкивался с похмельем.       Кэйа хотел издать хоть звук, спросить незримую пустоту о бытие, задать, а то и чуть ли не кинуть в нее простое «что происходит?», но его голос осип — осип настолько, что выдавить из себя сухое «Что» довело его очередной порции кашля до тошноты.       Кажется, надо быть точнее с желаниями, не так ли?       Голос был чужим — совсем юным, совсем не его, или по крайней мере, так ему показалось в ужасе.       Альберих откровенно слетел с кровати, чудом не упав, и слепо рванул к зеркалу — размытое пятно перед ним все больше принимало очертание его самого, разве что, из далекого былого времени. — Не может быть… — Кэйа захрипел — горло все ещё жгло изнутри, — Как это возможно…       Ткани одежд болтались на нем мешком, и Альберих испуганно принялся осматривать себя: он задрал вверх свободную кофту — все его тело по-прежнему было усыпано ссадинами и порезам, и некоторые наложенные бинты были вовсю пропитаны высохшей мазью, а может и кровью, он не знал. Кэйа неосторожно сорвал их и зашипел — должно быть, именно в этом месте несколько осколков ранили его наиболее глубоко.       Его ощутимо затрясло. — Это какая-то шутка… — его и без того взволнованный и нервный голос повысился на октаву.       Нет, этого не могло быть, просто не могло. Такое — невозможно, не бывает, такое — не случается.       Кэйа схватился за волосы, чудом не вырывая их с корнем и следом осел на пол, обрывисто дыша — его охватывала настоящая паника. — Это все дурацкий сон… дурацкий сон, — уверял он себя, твердил, пока голос его дрожал совсем неестественно.       Кэйа хотел было ударить себя по лицу, но так и не решился — израненная кожа болела и без этого. Впервые он не захотел ухудшать ситуацию.       В дверь настойчиво постучали; и Альберих мог лицезреть лишь собственный ужас в отражении.       Он резко вскочил на ноги и, запутавшись в длинных штанинах, рухнул на холодный деревянный пол. Кэйа зашипел от боли — сейчас ему хотелось лишь забиться в угол да исчезнуть — раствориться на элементальные частицы крио и осесть где-то за кроватью, а затем покрыться многовековой пылью.       Альберих отбросил ненавистную одежду в сторону, завернулся в ткани свободной кофты и наспех подхватил повязку. Он чудом не скатился кубарем с лестницы, только запнулся не то за собственные ноги, не то за мешающуюся длинную ткань, зачем-то делая крайне глупую пометку, что детям такие лестницы крайне неудобны — видимо, на случай, если его состояние не обойдется одним днем. Наконец, Кэйа нерешительно достиг двери и замер в наичистейшем ужасе — почти первобытном и сковывающим вплоть до дыхания. — Кэйа? Ты дома? — послышалось по ту сторону и громкий стук повторился.       Кэйа невольно вздрогнул.       Кажется, это был Дилюк. Впрочем, почему «кажется»? Он бы узнал этот голос из тысячи.       Кэйа молчал — он понятия не имел, что стоит ответить и как, своим ли голосом, или стоило напрячь голосовые связки и спародировать себя же. — Мы пришли навестить тебя.       Этот взволнованный голос он узнал бы тоже. Барбара.       Альберих судорожно огляделся и следом скрыл под повязкой целый глаз, и потянулся ослабшими хрупкими руками к ручке двери, щелкнул замком, сожалея, что не предвидел таких последствий и заперся — та, услышав его муки, послушно распахнулась внутрь дома, пропуская гостей.       Кэйа уже знал наперед: чувствовал, как испугается девушка; как удивится брат. И, как и ожидалось, Барбара испуганно ахнула и прикрыла ладошками рот; Рагнвиндр же ответил глухим молчанием — лишь его глаза еле заметно округлились в неверии.       Перед глазами вновь все закружилось и Кэйа пошатнулся, и почти что рухнул вниз — Дилюк подхватил его в последний момент. Он опустился на одно колено, придерживая внезапно столь помолодевшего брата за плечи. — Святой Барбатос! — руки Барбары тряслись от волнения, — Как такое возможно?! Должно быть… должно быть объяснение…       Кэйа сощурился от гудящей в голове боли и с трудом сфокусировал взгляд на чужом лице. — Это… — с трудом зашептал он сбивчивым тоном, — Это все те зелья…       Альберих схватился за голову, сжимая пальцами кожу на висках, и Рагнвиндр легко поднял его на руки. — Так и знал, что ты не сможешь провести этот праздник спокойно, — привычно хмуро отозвался он; и Кэйа знал точно, был готов поклясться на собственной жизни — то было скрытое волнение и тревога, — Тебе лучше прилечь, — он донес его до дивана в крохотной гостиной и посадил на мягкую обивку.       Кэйа прекрасно видел, как подрагивали чужие пальцы, как нервно Дилюк сжимал их в кулаки, оглядывая названного брата. — Лучше просто скажи хоть что-то, — Кэйа слабо заулыбался, и в уголке ударенного глаза сама собой образовалась слеза.       Он тут же сморгнул ее и чуть запрокинул голову назад, искренне надеясь, что никто не заметит его усталости и боли.       Дилюк сочувственно посмотрел на него и потянулся к чужому лицу — аккуратному и ровному — он стянул перчатку с правой руки и осторожно коснулся подушечками пальцев смуглой кожи. — Кто-то хорошо постарался, — Рагнвиндр почти что нервно хохотнул, скользя нежным прикосновением по чужому лицу — след от удара и правда был на весь глаз, — Сильно болит?       Кэйа еле заметно кивнул головой.       Барбара тут же опомнилась и нерешительно подошла ближе, и Дилюк сделал шаг в сторону. Ее чуть прохладная ладонь легла на щеку Альбериха и жгучая боль стала сходить на нет, словно медленно всасывалась в пустоту. — Удар и правда был сильный, — прокомментировала Барбара, всматриваясь в фиолетовые вкрапления на коже, — Не говоря уже об остальных ранах. — Достаточно странно, что вчера вы не смогли вылечить его всего, — Рагнвиндр осторожно сел с краю дивана. — Боюсь, это все последствия той смеси зелий, — на этих словах Барбара задрала чужой рукав, показывая одну из глубоких царапин поверх смуглой кожи — ее края словно обуглились.       Должно быть, зелье было не без венчика пиро цветка.       Дилюк поджал губы, вспомнив о чем-то своем. Кэйа знал наверняка, знал, о чем он думал — о той ночи, когда они дрались.       Альберих поёжился — легкая неловкость за чужое волнение сжирала его, к тому же сейчас он был ничуть не старше дня, когда родной отец оставил его на винокурне, и это добивало его.       Дилюк осторожно взял его за руку — совсем маленькую по сравнению с его собственной; и эта молчаливая поддержка значила куда больше слов. — Твоя кожа плохо заживает, Кэйа, — вздохнула Барбара, и убрала руки с чужих висков; и приятная прохлада исчезла, — Да и твое состояние в целом сейчас… далеко не лучшее.       Молчание затянулось. — Нужно предупредить Джин, — Дилюк поднялся с места, — Ты в состоянии идти?       Кэйа решительно закивал головой и хохотнул чуть нервно. — Кажется, хорошо, что тогда ты вышвырнул меня из дома со всеми вещами, — брат поджал губы, и Альберих продолжил, — Все хорошо. Зато мне есть во что переодеться.       Будучи мальчишкой, он живенько соскочил с диван и направился к высокому резному шкафу. Боль отступила хоть немного, не без помощи целителя, и теперь он мог вдохнуть. — Тебе помочь? — Рагнвиндр подошел ближе, когда названный брат распахнул дверцы. — Нет, подождите меня на улице, пожалуйста, — Кэйа почти исчез за различными вещами и сундуками.       Барбара без лишних слов направилась к выходу из дома; и Дилюк последовал ее примеру.       Кэйа открыл один из сундуков — в нем хранилось несколько одежд давно ушедших времен: до сих пор они, чистые и аккуратно сложенные, лежали там. Капитан кавалерии поспешил стянуть с себя великоватую кофту и принялся переодеваться: белая рифленая рубашка пришлась четко по размеру; штанишки из темной ткани заканчивались чуть выше колен — таков и был их дизайн изначально; и Кэйа сел на пол, натягивая на ноги высокие белые носки и аккуратные начищенные ботиночки. — Поверить не могу, что забота об этом старье оказалась полезна, — шепнул он и поднялся.       В воспоминаниях вовсю всплывали картины, как они с братом любили отдыхать в тени виноградников; и белые носочки вечно покрывались блеклым зеленым оттенком от насыщенной густой травы.       В завершении Альберих повязал на шеи темно-синий галстучек, найденный на самом дне сундучка — как всегда делала Адалинда; и после вылетел за дверь. — Простите, что так долго, — он чуть замялся на месте.       Дилюк по-доброму заулыбался — он прекрасно помнил этот наряд. — Не думал, что ты хранил и это. Навевает… воспоминания.       Кэйа расцвел в ностальгической улыбке — первой за прошедшие сутки. — Идем, — Барбара осторожно взяла его за руку, — Нам все ещё нужен господин Альбедо. — Да, но он… он, должно быть, снова на Драконьем Хребте, — Альберих покрепче перехватил чужие пальцы, стараясь поспевать в шаг.       Мысленно Кэйа безумно боялся — боялся встретиться с кем-то ещё взглядом, но в Мондштадте — городе Свободы, никто никогда бы не обратил на него лишнего внимания — здесь никто не посмотрит в глаза.       Барбара остановилась резко, и Кэйа чудом не ударился ей в спину. — Простите! — воскликнула она, — Тогда… что же нам делать?       Рагнвиндр поджал губы вновь, обкусывая их нервно изнутри — все мысли покидали его голову, стоило лишь посмотреть на брата. — Возможно, я могу помочь вам, — голос со стороны прозвучал задорно и нежно — словно сам ветер нежно шепнул слова прямо в ухо. — Ба… Венти, — мигом исправился Дилюк, — Барбара, иди вперед, мы догоним.       Девушка непонимающе оглядела барда, но послушно кивнула головой. — Хорошо, мастер Дилюк. Я буду ждать Вас обоих в штабе Ордо Фавониус.       Рагнвиндр проследил взглядом за хрупкой удаляющейся фигурой, и после посмотрел на брата. — Ну же, мастер Дилюк, это даже не будет стоить вам и бутылки вина. Я помогу вам совсем безвозмездно, — Барбатос протянул руку к Кэйе и еле ощутимо коснулся чужих волос.       Освежающий поток воздуха облизал его лицо и Альберих довольно зажмурился. — Я доверяю тебе, — Дилюк положил руку на плечо брата, — Только не бойся.       Кэйа отрицательно качнул головой. — Я и не боялся. Не забывай, я только выгляжу так, — мальчишка чуть фыркнул. — Тогда пойдём со мной, в Долину Ветров, — Венти осторожно, но в то же время уверенно взял его за руку и потянул.       Кэйа доверчиво пошел за ним словно сам ветер теплыми ладонями подталкивал в спину. — Венти, — окликнул его Рагнвиндр, — Пожалуйста, верни его домой целым. Верни его ко мне.       Божество подняло Альбериха на руки, словно он не весил и моры; и плотнее прижало к себе. — Почему ты делаешь это? Почему помогаешь мне? — Кэйа сглотнул ком внезапно подступивших к горлу слез. — Я знаю, ты не принимаешь меня как своего бога. Ты и не должен, — Венти заулыбался так ярко и тепло, что на мгновение Кэйе показалось, что небо стало светлее, — Но ты все ещё ребёнок Мондштадта.       Барбатос все ещё улыбался, и тут же опомнился: — Хэй! Как ты понял кто я?!       Кэйа обхватил его за шею и сдавленно засмеялся: — Не каждый бард способен призвать Ужаса Бури.       Венти почти обиженно надул губы на мгновение, а после и сам рассмеялся. — Ну, стало быть, мы сравняли счет, — чуть протянуло божество, — Твои догадки были верны.       Альберих сдавленно улыбнулся и устало зевнул; и сам удивился — ещё совсем недавно он проснулся. И пусть всю ночь он метался не то в ледяной, не то в жаркой постели, и длинные руки самих теней тянули его на дно Бездны, было достаточно удивительно желать спать так сильно. — Поспи. Нас ждёт долгая дорога, — Венти протянул это совсем беззаботно; и, прежде чем Кэйа набрался сил хоть на какой-то ответ, его веки закрылись сами собой.       Ещё долго ему мерещились тихие и сладкие мелодии ветра — они обволакивали все тело и расслабляли сознание. В один момент ему послышалась чарующая мелодия лиры, и тогда Кэйа окончательно провалился в сон.