Прекраснейший из цветов

      Это началось давно. Задолго до появление того смертного. Он замечал неладное, чувствовал всем телом, осязал зыбкую рябь в отражении — та касалась его кончиками пальцев, и собственные прошибало током. Потому что коснуться нельзя; потому что коснуться — значит принять — втянуть в себя остатки древнего мира, впитать кожей запах гнили и смерти.

Он давно не такой. Он лучше, сильнее, он верен клятве.

      И Сяо не мог: он держался, сопротивлялся всем цепям, рвущим его на части, помнил про долг данный Богу Контрактов, помнил обещание данное когда-то крайне эгоистично, непозволительно — себе. И ведь он обещал — однажды он вспомнит, разрешит себе вспомнить, что-то далекое, спрятанное под скрипучим облезлым древом, под его мертвыми корнями, покрытыми мраком и темным духом демонов; вспомнит что-то, что мерещилось ему через густые тени, то самое, что прорывалось изнутри из раза в раз. Когда-то он мечтал — как все, как всё живое; когда-то он верил, когда-то он ждал.       Того самого дня, когда он сможет стоять среди высокой травы и цветов, петь свою песнь флейтой.       Но каждый раз поднося ее к губам, из той вырывался лишь плачущий вой — карма душила его, обгладывала, облепляла черной смолой и тянулась ею до сердца прямо через глаза.

Зачем он сражался? За что?

      Эти вопросы одолевали его не первый день, не первый год — его мир давно опустел: ушли все те, кто был знаком, погибли за смертные души, даже не знавшие имена своих героев. И он, великий Бог, разделил их судьбу — оставил тех, кому был нужен, оставил свой настоящий народ. Ради смертной жизни в гавани, среди смертных отродий, чьи души никогда не мог спасти. Он пил с ними из одной пиалы, благословлял шепотом и считал своими детьми.

Детьми?

      Что-то взревело в нем, разразилось грохотом и падением всего мира — тех жалких осколков, тех жалких крупиц, которые он собирал веками. Собирал и строил свою золотую клетку, отказавшись от полетов, от крыльев, от свободы — все во имя их Бога, их всепрощающего глупца.       Из груди его вырывался хохот. Такой пустой и почти беззвучный — вне пространства, вне времени, вне жизни.       Он давал клятву Богу Контрактов— великому существу, с не менее великой державой и мощью руках: этот бог учил его владению копья, учил не бросаться на живое зверем, этот мертвый и напыщенной бог, ныне забытый, больше не значил ничего.       Он дрался. Давно, остервенело, вспахивая копьем влажную землю так легко, точно мог снести гору, так просто, точно ждал приговора.

Он был готов к казни. Он был готов быть сожранными всеми демонами мира.

      И те нападали. Рвали кожу, вгрызались в руки, оставляли привкус крови во рту.

Сколько он не спал?

      Сяо не знал. Ему не нужен был сон, ему не нужно было ничего от смертной жизни. Последний раз, обессилив, он упал прямо на поле боя — среди гниющих и медленно исчезающих существ. Он пропах дымом, пропитался кровью, впитал в себя боль этой земли. Ветер трепал его волосы, пытался дотянуться до лица. А затем поднялся и продолжил — снова и снова — бить, пронзать, рвать, замахиваться копьем, швыряя его прочь. Наконец, он пробил им ствол ближайшего дерева, пригвоздил туда одно из существ — странное, пернатое, дикое; он вскрывал его грудь когтями, пачкал одежду, волосы, лицо, руки по локоть, хотел вырвать сердце — потому что так наверняка, потому что так надо. Так хочет что-то внутри. Что-то кричащее, умоляющее пощадить и сдаться.

И маски сброшены.

      Золотые Луны — вот что он видел перед собой, видел себя. И смеялся в лицо.

      Больше ничего нет.

      Сяо не знал кто это был, кем был он сам, чей смех он слышал — он метался в этой клетке: от стены к стене, от решетки к решетке. Он всегда был тем же зверем.       Просто когда-то ему повезло, когда-то его, найденыша-зверька, приютили по своей прихоти.       Он сходил с ума. Слишком ярко, слишком отчетливо, слишком больно. Карма поглощала его — тянула руки, тянула смолистые чернила по земле, и Сяо вгрызался в них зубами — рвал, царапал, хватал новые точно ненасытный зверь.       Дым струился, царапал небо, колол иглами язык.       Он обводил поле пустым взглядом — ещё недавно цветущее одуванчиками поле, ныне захороненное в вспаханной земле и пролитой крови. Той же, что текла из его рта — сползала комками по губам, стекала по подбородку, обводила его почти ласково на прощание, и капала в темные лужи грязи.       Он должен был заметить раньше. Когда он стал меньше есть, когда миндальный тофу стал покрываться пленкой и оставался нетронутым до утра, покуда его не убирали работники постоялого двора и сама владелица. Когда демонов стало больше, когда их запах он чувствовал все дальше от города — где-то дальше, где тише всего, где проще всего сгинуть. Когда один день призрачной свободы окончательно разделил на «до» и «после», когда стал точкой невозврата.       Он не удивлялся, когда обнаружил рану на месте татуировки, не удивлялся, когда соленый привкус крови во рту подозрительно стал напоминать свою. Не помнил как дошел до постоялого двора в сознании, на своих двоих, как использовал силы только чтобы вернуться на привычный балкон — сесть на перила клетки. Один шаг и закроется. Всего один.       Сяо знал наверняка, осознавал хотя бы сейчас — он убивал свою ярость, убивал себя.       Он опирался о перила рукой, не помнил — здоровой ли, но дерево жалобно скрипело под когтями и Сяо отпустил. Покачнулся, но выстоял. Как и всегда. Где-то внутри желая провалиться в самую глубокую Бездну.       Он слышал шаги — тяжелые, глухие, с отзвуком почти затерянной мощи и нового облика, шаги ныне человека, никак не оставляющего его в покое.       Гнев захлестывал его, жрал, как жар которым горели края рваной раны на его плече. Он бы сказал… Он бы так много сказал!       Но Сяо сдержался. Сяо сполз на пол. Больше нет смысла стоять на коленях перед мертвым богом — смертный же этого не заслужил.       А затем подал голос — хриплый как треск углей. — Не вижу ничего кроме стен.       Он запрокинул голову, фыркнул и взглянул на это каменное лицо — Чжун Ли стоял напротив него. Не то палач, не то спасение.       Сяо был готов только к первому.       Моракс не дышал, как и он сам, и лицо его — самый дорогой минерал — трещало надломанной маской. Слишком человечно, слишком… Омерзительно.       Сяо дернулся, и в движении этом было столько ярости, что перила за его спиной издали скрип вновь.       Они обещали защищать смертных, защищать гавань и их дом — без его защиты мир рухнет, но Сяо был идиотом — нет ничего, с чем не могут справиться люди сами: они строят конструкции, корабли, орудия; они обороняются без страхов, дерутся до последний крови за будущее. Как мелкие муравьи жалят, но живут.       «Почему я не могу», — хотел спросить он.       Но знал наверняка — слишком поздно, слишком опасно. Не для себя, для них. Себя он уже давно похоронил.       Опьяненное болью сознание колышет ветром, глухие капающие звуки с треском падают на дерево, скрипят — кровь собирается в лужу.       Наверное, будет нехорошо, если она протечет насквозь. — Ты не связан контрактом.       Чжун Ли, нет, Моракс, подает голос в грозной и дрожащей тишине. И голос его вторит «Меня нет». — Ты свободен.       Наверное, ему стоило услышать эта снова, на этот раз вживую, напрямую в лоб.       Но Сяо не знал, не знал что теперь. Веками он вырезал все беды мира и продолжал по сей день, пока сам не оказался на грани.       Веки слипались. Сяо отвернулся, положил голову на плечо — всё-таки казнь — он смотрел в сторону гавани, в сторону Ли Юэ, где ещё горели яркие ночные огни.

И всегда будут.

      Они смотрели туда оба. — Многие адепты привыкли к такой жизни, — голос бывшего бога стал мягче, пусть все еще и звучал несколько расстроенно произошедшим — Сяо разочарован собой не меньше, — Я верю, ты сможешь.       Но Сяо не верил — где-то глубоко внутри что-то трещало. То был прежний мир, итак державшийся на волоске, а сейчас он, разбитый вдребезги, трещал коркой льда на замерзшей реке. Каждая секунда липла к нему: к коже, к волосам, к ране — всюду, где была его кровь.       Сяо вздохнул: — Ты не говорил, что это был я.       Пауза затянулась. Но вскоре раздался мучительный ответ: — Ты должен был понять сам.       Сяо вздохнул снова.       Приближались тихие шаги, чуть нерешительные, и вскоре Сяо заметил светлое пятно, маячащее где-то сбоку. — Что у вас произошло..?       Этот голос, больше удивленный, онемевший, чем взволнованный, он узнал намного быстрее. Итэр.       Чжун Ли молчал, может, подбирал слова, может, выдерживал паузу. — Это заживет, — подал голос Сяо.       Тихо, но уверено. Все ещё безразлично. — Карма стала сильней.       Моракс сказал как оно есть и светлое пятно опустилось рядом с ним. Сяо не видел, догадывался, впервые любуясь городом смертных — и как они это делают? — живут в таком быстром темпе, рождаются в криках, в них же умирают. — А как же те лекарства?       Итэр обернулся к некогда богу, касаясь раненной руки. Он говорил о том лекаре из хижины. Но по правде, они не помогали уже очень давно.       Горячая ладонь легла ему на грудь — куда-то, где должно быть у всех живых сердце, то самое, что он вырвал сегодня ночью. И плывущая прохлада охватила его: начала расползаться по всему телу невесомым облаком — от сердца к кончикам пальцев. Что-то мимолетное, бесполезное, но Сяо вздохнул полной грудью, не боясь услышать очередной треск где-то в ребрах. — Я не смогу забрать все, — тяжело выдохнул путешественник из других миров, — Но я знаю, где тебе станет легче.       Сяо неохотно повернул голову к нему. — Пойдём со мной в Мондштадт.       Он хотел бы выдавить из себя гордое «не хочу», или хотя бы короткое, но все еще жгущее кожу «нет». Но сил хватало лишь на вздох и усталый кивок головы.       Хотя, Сяо казалось, он просто немного терял сознание — его вело, все понемногу расплывалось дымкой. Ему так же почти показалось, когда кто-то обхватил его здоровую руку, подтянул, помогая подняться, когда перила и пол под ним снова заскрипел, помог опереться на свое плечо — запах… пыли и звезд плыл в синеве неба. Сяо видел, хотел коснуться сияния, но небо было слишком далеко, оно ускользало от протянутой руки — недостойный зваться птицей не имел право на свободу.       Он почувствовал прикосновение к спине — твердое, пытающееся быть мягким, человечным, кажется, это было не так и плохо. Сяо принюхался зверем: к пыли прибавился запах мокрых дорог, грунта, святой земли, где некогда ступала нога бога.       Они вели его в одну из комнат, тащили, пока сам Сяо спотыкался о свои ноги и ровные доски пола. Спотыкался, пока совсем не обмяк.       Его опустили на мягкую постель — лучше бы на пол, так не испачкать простыни и не добавить лишних тягостей. И Сяо, лежавший на спине, бездумно буравил потолок — он был разбит, он был так чертовски разбит — весь его мир, вся его сознательная ложь привела к этому. Он предал их, предал всех, зачем же они возились с ним?       Сяо фыркнул, хотел взбрыкнуть, сползти и провалиться сквозь землю, но его придержали — положили руку поперек груди, слабо, но уверено вдавливая в шелк. — Я знаю о чем ты думаешь, Алатус.       Его чуть не стошнило. — Ты часть этого мира, разве не помнишь?       Добавил Итэр и склонился над ним, его коса почти пощекотала ему нос, а затем светлое пятно село рядом с кроватью, сбоку, касаясь его руки.       Сяо было не до того. Это имя… Как давно это имя не звучало в его голове. Такое старое, что должно было уже рассыпаться. И кто будет помнить его?       Чжун Ли хмыкнул, как делают это покровители разочаровывающих учеников — он знал и эти его мысли.       Он увидел в дверях силуэт Верр Голдет и за ее спиной сотрудников с тазами полных воды и мокрых тряпок — они шли на балкон, должно быть, отмывать пятна крови, смывать эту черную смолу. Она и сама принесла воду, полотенце и бинты. И светлое пятно потянулось за предметами. Невысокий таз с углом встал у кровати — Сяо по звуку даже догадывался какой.       Этот таз…       Итер смачивал ткань в воде, прикладывал к его плечу, впитывая смолистую кровь. Совсем настоящую, совсем теплую и густую. На полотенце даже оставались подсохшие сгустки и быстро въедающиеся пятна, и Сяо смотрел насквозь них точно не видел крови и вовсе.       И запах крови…       Вода слабо плескалась, когда ткань опускалась в нее из раза в раз. Глухое колыхание он слышал тоже — Итэр отстирывал материал хоть немного, пытался, но тот не особо поддавался, и кровь, смешиваясь ещё с чистой жидкостью, красила некогда чистый белый в серо-красные пятна. Таз чуть звенел, скользил по доскам — пара миллиметров в лево, теперь вправо, теперь кружась на месте смертной игрушкой на веревочке.       С загнутыми наружу краями, точно сосуд…       Все бы зажило само — его раны не более чем прорези потерянной оболочки — сияют зеленоватой дымкой, стремятся темным дымом в небо, а затем, покрываясь горелой корочкой, заживают — затягиваются искусным швом невидимой швеи.       С чуть впалым дном...       Прохладный, но все еще теплый от рук бинт стал покрывать его предплечье. А затем тихий, чтобы не мешать, не тревожить, не будить, голос: — Он вообще нас слышит?       Итэр волновался. На мгновение Сяо даже показалось, что его руки затряслись чуть сильнее. — Слышит, — успокоил его Чжун Ли, — Просто он немного не здесь.       И в голосе его проскочила та старая мягкость — благосклонность заместо разочарования, с которым Сяо успел свыкнуться за ночь и подставить голову под завершающий удар — казнь откладывалась.       Бинт сошелся на плече. Завязался узлом, обернулся не то змеей, не то лианой в последний раз. — Я останусь?       Итэр спрашивал пустоту. Но Моракс кивнул. Сяо почувствовал колыхание воздуха, с затем как ветер скользящий из окна обхватил его лицо, настойчиво, но все еще мягко струясь по коже. И впервые за долгое время позволил себе тишину.

***

      Они вышли за пределы Ли Юэ еще когда только начинало сереть. До рассвета было ещё долго, но небо вдоль зеленых горизонтов уже понемногу разрезали бледные полосы света.       Итэр шёл рядом с ним, осматривался, оглядывался, пытаясь заметить новые ростки в земле. Путешественник из других миров был здесь не раз и, очевидно, всегда скучал по уже родному месту — совсем другим лучам солнца, совсем другой траве. Он молчал и Сяо был благодарен за это. Слова сейчас весили слишком много, может, для них было слишком поздно, но оба знали одно — каждое могло стать камнем, булыжником, привязанным к ногам.       Сяо и сам чувствовал разницу: земля была здесь другой — более дышащей, чуть влажной после утреннего тумана, она дышала иначе, цвета иначе, и пахла иначе тоже — мягкая сладость чуть кисленькая на кончике языка. Трава казалось ему зеленее, холмы — нежным облаком зелени, точно мех мягкого зверя, мирно спящего к утру. И воздух… Этот прекрасный воздух тянул в себе все: пряные травы ещё недавнего заката, а сейчас скорого рассвета; цветы, сотни душистых цветов и их насыщенные ароматы; свежесть журчания протекающей мимо реки, спешившей куда-то, должно быть, чтобы напитать деревья и дать им сил на тяжесть густых и шуршащих листвой ветвей.       Сяо не видел — не мог сфокусировать ещё рассеянный после недавнего взгляд, но он чувство это каждым сантиметром кожи, и чувствовал лучи вскоре просыпающегося солнца.       Они шли, пока не попали в тень огромного дерева, и шум его громоздкой листвы поразил Сяо задолго до этого — коснулся чего-то внутри старого, забытого, на короткий миг перехватывая дыхание.       Впереди сияла статуя Бога Свободы. Той самой, что ему не хватало, той самой, которой он лишил себя сам — запрятанный в долгах, почти сожравший себя живьем. Статуя блестела, вокруг нее кружилось лазурное сияние, переливалось блестками крыльев анемо бабочек — совсем чутких созданий. Похлопав крылышками и заметив чужаков, они вскоре разлетелись, стоило подойти ближе.       Сяо искренне понадеялся, что те даже на расстояние не успели отравиться его энергией. Он думал так всю дорогу, каждую секунду, когда нехотя приминал травинки посреди дорог, но стоило убрать ногу, как те, пружиня, выравнивались, лишь роняя капельки росы.       Итэр подошел к статуе, медленно потянул руку, и вскоре, золотое сияние, исходящее из его ладони сменилось лазурью здешних небес. Шелест дерева стал громче, насыщеннее, точно оно выражало скромную радость пришедшего гостя.       А затем он подал голос: — Подойди, — сказал Итэр тихо.       И Сяо подошел. С каждым шагом ощущая всю тяжесть и вес своей кармы, все ее века мрака и давления на хрупкое и быстро бьющееся птичье сердце.       Итэр взял его за руку, под локоть, дождался когда тот поравняется с ним, и осторожно раскрыл сжатые в кулак пальцы, и затем, осторожно придерживая кисть, поднес его раскрытую ладонь ближе к резному камню.       Наверное, он молился впервые — молился о том, как бы не навредить, как бы не заразить этой скверной святыню чужой земли.       Сяо зажмурился, забился, спрятался.       Но влажное тепло лизнуло его ладонь, затем пальцы, ещё после — заскользило вдоль кисти под невесомой хваткой, потянулось вверх по руке, обдавая приятным жаром и покалывающими искрами, обернулось вокруг раненого плеча, зарываясь под бинты, и в мгновение проткнуло его тело — пробило насквозь спазмом, сковывая коротким миром сердце, и то забилось быстрее, жадно гоняя кровь по венам. Это было больно. Приносило облегчение, но все еще с болью.       Сяо распахнул глаза, часто дыша, и Итэр отпустил его руку. — Ну как, легче?       Сяо чуть дернулся, коротко вздрогнул и моргнул пару раз.       Путешественник заулыбался вторым солнцем, пока то восходило прямо над его головой, переливаясь розовыми бликами на золоте волос. — Многие совершают… паломничества, — подобрал он слово и пояснил, — Приезжают в регионы богов, давших им силу, и приходят к святым местам, где концентрация сильнее всего. Это освежает.       Освежает… Весьма точное высказывание. Сяо понял — здесь, в Мондштадте, святыня сама земля. — Пойдём в город?       Вопрос застал его врасплох и Итэр тут же оправдался: — Если хочешь, можешь задержаться здесь, я не гоню. Просто Паймон…       Осталась в городе, верно. И явно волновалось за своего единственного и главного друга.       Сяо даже услышал на мгновение, как бы она отчитывала их обоих за пропажу и задержку в пути. — Иди.       Впервые сказал он с ночи. Голос осипший, все ещё усталый, чуть хриплый после столь долгого молчания.       Итэр снял с его руки бинт — плечо зажило, точно и не было ранено вовсе — как с лапы птицы снимают выгравированный знак, прежде чем выпустить на свободу.       И Сяо даже почувствовал, как кольнуло кожу его лопаток. — Тогда до встречи.       Путешественник из других миров улыбнулся ему, махнул на недолгое прощание и направился к городу.       Сяо ещё долго смотрел ему вслед а затем закрыл глаза, вслушиваясь отнюдь не в тишину.       Ветер плавно огладил лицо — мягкий и легкий, совсем другой, более... тонкий по своей натуре. Он пах мятой, цветами, ветряными астрами, растущими совсем близко, почти под ногами, он пах ещё влажной и горьковатой корой деревьев, пах чем-то сладким — здесь даже цветки сахара казались слаще.       В груди возникало давно забытое чувство. Сяо не сразу понял, что это. То было облегчение — неожиданное, хрупкое, но долгожданное.       Он смог сделать вдох полной грудью от чего даже пошатнулся. Сяо наклонился и нерешительно коснулся пальцами травы — прохладная, вся в каплях росы. И самое главное — она не чернела.

Та ночь кончилась.

      Сяо замер, задержал дыхание, а затем зарылся в нее всей пятерней.       Первый день он почти не двигался — сидел возле статуи, почти у ее ног, и смотрел как небо меняет цвет. Сяо, больше не Охотник на демонов, помнил: утро было бледно-голубым, оно перетекало в дневной — насыщенный синий с примесью лазури, а вечер — румяное золото уходящего дня, безоблачная синева с первыми, робки звездами, что рассыпались по небу нечаянно оброненными драгоценностями.       Он не спал — сначала любовался звездами. Наверное, впервые в жизни. Потом — не потому что не мог, а из-за кармы — ему казалось, та ещё мелко ворочалась под кожей, щекотала, но уже не душила. Он просто боялся закрыть глаза, боялся снова увидеть то вспаханное его копьем поле, сожжение темной энергии до пепла. Он не спал — ему было не нужно. Но веки его тяжелели, закрывались под тихие песни птиц, убаюкивающие цветы, под гул сладкого ветра и шелест листвы, соревнующийся с крохотными травинками.       Сяо проваливался в темноту без сновидений — короткую, хрупкую. Проваливался и выныривал — может, через час, может, через два, может, намного раньше и чаще. В конце концов, он потерял счет времени и плыл вне него весь день. Он все больше задерживался там — в тишине отзвуков мира — и ничего не происходило.       На второй день ему стало ещё лучше, спокойнее — гудящий последнее время шум в его голове стих окончательно, тяжелые мысли рассеялись и теперь был лишь один он — наедине с пением птиц. Один лишь этот звук уносил его в даль, и Сяо хотел ответить: своим криком, не гнева, не страха, не боли — тем самым, таким же птичьим; он впервые за века хотел издать звук, который не был бы оружием или воплощением отчаяния, не рык, не боевой клич — просто голос, который впервые вписывался а этот мир.       Но Сяо всё-таки останавливает себя — вряд местные жители и животные оценят вопль зверя с чужих земель.       Паломники в Заоблачный Предел, в обитель адептов, лишь пугались и убегали прочь. Разве способно что-то изменить это?       Сяо вздохнул и поднялся с травы. Он огляделся, провёл ладонью по высоким мокрым от ушедшего утреннего тумана — эта свежесть поражала — и они колыхнулись, затем выпрямились, отряхиваясь от росы как те мелкие птицы в гнездах высокого дерева. Там они что-то щебетали, что-то свое, чистили перышки мелкими клювиками и забавно прыгали по могучим ветвям.       Сяо вгляделся в даль, туда, куда ушел Итэр. Там виднелись красные черепичные крыши города Свободы — Мондштадта. Слово забавно закрутилось на языке, не слыханное, не сказанное вслух, и Сяо нахмурился — кажется, он вряд ли выговорил бы его с первого раза.       Впрочем, ему это было нужно.       Сяо прислушался, и через шум лесов и полей до него донеслись звуки города — он жил: дымил тонкими витиеватыми линиями из коротких труб домов, смеялся голосами взрослых и детей, звенел колоколами собора — и все это долетало до него короткими отрывками в порывах теплого ветра.

Так по-настоящему.

      И Сяо зачем-то представил, как, наверное, громко звенит огромный колокол вблизи, должно быть, он заглушает всё — и звуки бьющегося о металл кузнечного молота, и жар печи, и далёкий лай собак и мурлыканье кошки за торговой лавкой.       И зачем-то пожелал посмотреть. Издалека, где его никто бы не увидел. Возможно, с нагретых солнцем крыш, возможно с крутящихся мельниц, а может и самого собора, так сверкающего на солнце витражами.       Но не стал. Пока не стал.       Вместо этого Сяо направился к тянущейся вдоль поля роще, где деревья росли не тесно, достаточно просторно, оставляя между пышными кронами тропу из света. Он шагал медленно, осторожно, изучающе, и под ногами мелко шуршала зелень, земля и песок вперемешку с мелкими камнями, опавшими зелеными листьями, которые то и дело подхватывал ветер и кружил в танце; здесь пахло грибами и чем-то неуловимым, тонким, от чего хотелось замереть и, вдохнув всей грудью, не дышать пару секунд, теряясь в забвении.       Цветы. То были цветы. На скромной небольшой поляне среди ягодных кустов — душистые, разных оттенков заката: желтых, нежных сиреневых, розовых с примесью оранжевого.       Пение птиц стихло — солнце поднялось высоко, сияя над головой и припекая через просветы листьев, пробиваясь тонкими лучиками к траве.       Не думая, он лег под дерево — одно из старых, крупных, чьи корни торчащие из земли имитировали не то ладонь, не то узкую кровать. И все смотрел — смотрел, как плавно движется небо, как свет щекочет лицо, как колышется листва и особенно пышные бутоны цветов.       Это гипнотизировало настолько, что Сяо позволил себе отвлечься, погрузиться в этот мир безмятежности. И не услышал шороха рядом с собой — кто-то тронул его за рукав, и Сяо еле заметно дрогнул. Сбоку от него сидел кролик — маленький, пушистый, бежевый. Зверек смотрел на него своими маленькими темными глазами-бусинками, и ноздри его смешно дергались, принюхиваясь к гостю. Он не боялся ни его запаха, ни кармы или же ее затихших остатков, не боялся когтей скрытых за перчатками — он просто жевал травинку. А затем, когда травинка закончилась, повернулся и посмотрел туда, где по земле струилась ткань его рукава.       Сяо не шевелился. Боялся спугнуть, боялся коснуться, навредить. Боялся, что карма оживет в нем снова.       Но ничего не происходило.       Кролик снова потянул его за чуть рваный рукав зубами, дернул ушами, чуть пожевал и, не оценив привкуса остатков крови, медленно попрыгал в сторону. Совершенно не боясь чужака, он остановился у кустов с ягодами и принялся обгрызать самые близкие к земле.       Сяо почти не дышал.       А затем сконцентрировался на порванном рукаве — так в город идти нельзя. Он проглотил громкое «зачем», и принялся осматривать темное пятно на светлой ткани — обычно он возвращался целым, обычно Верр Голдет зашивала одежду прямо на нем, пока сам Сяо смотрел в пустоту принимая подношение в виде миндального тофу.       Только сейчас он осознал этот отвлекающий маневр — его завлекали едой как зверька.       И сейчас ему даже стало забавно, почти смешно, до кроткой улыбки, осевшей в уголках губ.       Понемногу становилось жарче — солнце пекло во всю, или, может, ему только казалось. До ушей донесся журчащий звук воды, и Сяо впервые вспомнил о воде.       Ведь все существа, растения, всё живое нуждается в воде, не так ли?       Он, кажется, тоже был живой.       Сяо поднялся и направился к ближайшему ручью.       Вода оказалась намного ближе чем он думал — чуть дальше поляны, после ещё нескольких старых деревьев. Они словно расступались, пропускали каждого потерянного путника к ручью — торопящемуся, прыгающего с одного влажного камня на другой, с прозрачным светлым дном.       Сяо опустился на колено, затем на другое — впервые не в поклоне божеству, а потому что так проще — и он замер, сталкиваясь взглядом с отражением.       Отражение, которые впервые не скалилось, не покрывалось перьями, не пряталось за рогатой маской, не тянулось к нему кровавыми руками и когтями в ошметках мяса.

Совсем чужое, совсем непривычное.

      Там, в этом отражении что-то изменилось — стало проще, чище, мягче, безопаснее. Даже не смотря на то, что на лице ещё оставались засохшие пятна крови.       Не веря, Сяо осторожно потянул руку к бегущей воде, точно боялся, что двойник лишь притворялся и готовился к нападению, коснулся поверхности пальцами — рябь ещё больше размыла лицо и вода, мчащая так быстро, слабо брызнула ему в лицо.       Кажется, намекала умыться.       И Сяо доверчиво наклонился, собрал ее в ладони, поднес к губам и влил в рот — вода мелкими струйками побежала по подбородку. Прохладная, стекающая прямо с заснеженных гор, с горьким привкусом корней дубов и тех же сладких цветов. Не смотря на холод, она обжигала горло и это было хорошо.       Он не помнил, когда последний раз делал что-то подобное — что-то столь простое, без необходимости, без выживания и боя. Он просто пил воду.       Сяо сделал так ещё несколько раз, а затем склонился ещё ближе, умывая лицо, стирая с щек засохшую темную кровь. Он до глупости почувствовал себя как те птицы, чистящие перышки клювом — сейчас он был таким же — вымывающим кровь из волос, одежды, и брызгающий себе в лицо воду. Та стекала по шее и к груди, и даже за шиворот, холодно оглаживая впервые не напряженные плечи.       Теперь нужно было обсохнуть. И Сяо вытянулся вдоль берега, прямо под палящим солнцем.       Какое-то время он смотрел на ручей, затем на небо, и глаза его ничуть не болели под светом.       И вдруг он понял простую истину — ему некуда спешить.       Больше некуда.       Теперь не было ничего, что могло сковать его — ни цели, ни долга, ни контракта. Только он, ручей и ветер.       Вечер опустился звездным одеялом, ещё ярче, чем вчера — или же это просто он смотрел внимательнее? — Сяо изучал их всю ночь, не сомкнув глаз. И даже в прохладное утро они ещё сияли, сияли и почти пели.       Его дыхание окончательно выровнялось — без спешки и опасности он дышал ровно, даже не осторожно, а просто ДЫШАЛ. И наслаждался каждой переменой воздуха: вот легкий поток, несущий запах цветов с полян и холмов, а следом за ним прохладный утренний порыв прямо с ледяных гор — освежающий, чистый. На мгновение Сяо даже показалось, что пара снежинок упала ему на лицо, охлаждая веки.       Быть того не может.       Но Сяо «очнулся». Сел, встряхнул головой, скидывая манящее наваждение вечного сна в умиротворении, и вновь загляделся в сторону города.       Ручей, бежавший рядом с ним всю ночь, внезапно стих, как и щебетание птиц, как и все живое, оставляя в ушах лишь громкий звук биения собственного сердца. Сяо оглядывался, смотрел на беззвучно текущую воду, на замолкшую рощу, даже на небо, и на свои руки, которые более не тряслись. — в голове крутилась лишь одна мысль. Она пришла не сразу, как и ее осознание.

Любопытство.

      Мелкое, чуть покалывающее пальцы в нетерпении. Иногда оно делало это более жадно, из-за чего начинали гореть ладони.       Он медленно нахмурился, точно это чувство было врагом, не имевшего места в его груди. Но оно просыпалось, щекотало под ребрами, распускалось бутоном невиданного цветка; и Сяо громко фыркнул.       Он не человек. Он обладал прекрасной выдержкой все годы. Ему точно незачем поддаваться…       К моменту хода этих мыслей, он с ужасом осознал, что уже шел вперед — нерешительно, словно впервые ходил на двух ногах, бесшумно, будто боялся примять цветы вдоль тонкой протоптанной дорожке.

Но боятся он отнюдь не этого.

      Боялся он лишь того, что ноги несли его САМИ — без чужих команд и разрешений, а, кажется, по собственным, сокрытым глубоко внутри. Вдоль ручья, мимо святынь этой земли, статуи и поля цветов. Он шел, и каждый шаг давался ему все легче, проще, мягче.       И ветер, путавшийся в волосах, точно гудел в ухо.

«Ты ждал слишком долго.»

      Мост вырос перед ним неожиданно — возник преградой, невидимой стеной, и Сяо замер так и не вступив на него. Внутри клубилось слишком многое: от страха перед кармой, толпой людей, городом, до совсем иного — переступив эту черту он станет кем-то другим. Не Охотником на демоном, даже не адептом, станет кем-то… — Сяо!       Это был голос Итэра. Сяо узнал его слишком просто и быстро, и тут же поднял взгляд — он стоял на другой стороне возле стражей. Закончив, очевидно, короткий разговор, путешественник развернулся в его сторону и, улыбаясь, помахал рукой — приветливо, как после долгой разлуки по старому другу.       Сяо дернул бровью — они виделись совсем недавно.       Но путешественника это явно беспокоило меньше. Он радостно продолжал махать, на этот раз уже обеими руками и, ещё немного, и начнет подпрыгивать на месте. Наконец, столкнувшись взглядами, Итэр замер, и взгляд его потускнел, стал под стать оппоненту.

«Ты не обязан.»

      Сяо слышал эти слова, даже считывал по губам. Но сделал шаг — вступил на мощеный камень моста — без лишних эмоций, действий, просто шагнул, как если бы тотчас провалился сквозь землю. Но он был готов. Затем последовал еще шаг, и еще, снова и снова.       И Итэр осторожно заулыбался ему вновь, не решаясь прерывать хрупкий момент.       Под ногами перекатывались мелкие камушки и песчинки, звонко журчала вода под мостом, и ветер, льющийся потоками ветер гладил его по лицу, убирая волосы со лба, открывая взор в другую жизнь.       Сяо поравнялся с ним и обернулся — мост, казавшийся ему таким мучительно длинным, был совсем небольшим. — Теперь ты здесь, — Итэр радовался за них двоих, — Пойдём.       Он не тянул его за собой, просто шел рядом, не касаясь, не подгоняя, и в этот раз Сяо казалось, что Мондштадт отнесся к нему ещё добрее, чем когда тот только вступил на землю Свободы.       Рыцари приветливо кивнули гостям, а затем выровнялись в привычную дежурную позу. За воротами город открывался ему совсем иначе: небо здесь было ещё чище, светлее и ярче; красные черепицы крыш отражали бликами солнце, но все ещё не могли сравниться с витражами собора — те сияли особенно ярко, выставляя на показ все богатство и красоту; мельницы поддавались мягкому ветру, размеренно и бесшумно качаясь вдали; где-то лаяли собаки и звенел детский смех, где-то говорливые торговцы шутили и назначали цены за товар, а другие, по соседству с ними, обсуждали продукты фруктовых лавок.       Сяо чувствовал сладковатый запах знакомых закатников и яблок, в конце концов, те росли везде, но здесь так же пахло многими другими фруктами, о который он и не слышал — немного сладкий, в меру кислый и чуть покалывающий нос запах оранжевого круглого… фрукта? и нескольких видов небольших ягод, чьи оттенки варьировались от розового до темно синего. Сяо задержал на них взгляд, но так и не смог распознать.       Слева вдали раздавался стук молота о наковальню вместе с задорной руганью, все больше затихая по мере того, как они достигали площади.       У гильдии уже скопился народ и энергично разбирал листовки с заданиями — Итэр приветливо махнул им — мужчинам, юношам, девушкам, и все в почти одинаковой одежде. Кроме двоих.       А после сказал тихо: — Ты не обязан общаться, — кажется, он прекрасно замечал легкое напряжение в молчании, — Здесь никто не побеспокоит тебя, просто… — Дыши, — зачем-то сказал Сяо.       Себе, должно быть. И Итэр прикрыл глаза, соглашаясь.       Зазвенели колокола, все громче принялся журчать фонтан. Раздался смех у алхимического стола, где одно из зелий прыснуло зеленой краской прямо в лицо двоим, очевидно, ученикам. С другой стороны мурлыкали кошки, перебираясь на колени тех, кто завтракал вне домов, и их не гнали, лишь гладили, и те мурлыкали совсем как большие звери — громко и пофыркивая. — Куда ты пойдешь?       Они остановились у фонтана и Итэр, порыскав в карманах, закинул монетку моры в воду. — В поле, — честно сказал Сяо. — Здесь есть гостиница, — путешественник кивнул головой в ее сторону, — Можно взять отдельную комнату, или, если тебе будет слишком одиноко, можешь остановиться с нами. Места много.       Сяо обвел здание взглядом — лазурная черепица блестела иначе, но блики солнца от нее так же игриво прыгали по земле, рядом росло высокое дерево, создающее прохладную тень — под таким было бы славно полежать, будь оно в роще или поле, ещё левее… Взгляд, полоснувший лезвием.       Он повернулся корпусом в том направлении — там, у здания с шпилями вдоль стены стояли рыцари. Сяо дернул ухом — они говорили о чем-то важном, о какой-то экспедиции, о резервах рыцарей, говорили кроме одного, кто смотрел на него так же молча. Та же звезда, тот же яркий цвет глаз, тот же еле различимый испуг и недоверие себе.       Ветер дул в спину, подталкивая, но он не шелохнулся. Никто из них.       Он был виноват. Он не последовал, не убедился в безопасности, оставил, пусть и поглядывал из-за угла ближайшего дома за всей радостью и светом мальчишки, который расцвел тогда ярче всех цветов, стоило только увидеть своих людей.       Разве мог он вмешиваться? Заражать своим мраком? Кармой? Вести ненужный адептам, вернее, оружию, диалог?       Сяо были чужды человечки эмоции, и он придерживался этого всю жизнь. И он умрет с этим, никогда не поменяв мнение.       Рыцари расходились, некогда мальчишка неловко отшучивался от возникшей паузы и уходил с ними, бросив на него взгляд еще лишь пару раз.       Не спрашивая, Итэр лишь подал голос: — Здесь не делают миндальный тофу, но есть многое другое. Еще хорошее вино, но я не пробовал.       От одной мысли о жгучем алкоголе Сяо поморщился. — Мне не нужно есть. — Иногда нужно.       Сяо сдался с вымученной улыбкой — в ней не было ничего от адепта, ничего от божественного зверя — только, парадоксально, человеческая усталость — Спасибо.