Прекраснейший из цветов

«Я подумаю над твоим подношением»

      Кэйа прокручивал эти слова в голове снова и снова: они гудели, вибрировали эхом вдоль стен города, звенели колоколами собора. Ещё недавно, еще совсем недавно, он лежал в траве и плел венки невиданному в жизни существу, а сейчас шел по улицам родного Мондштадта — все закончилось так быстро. Невыносимо.       Он помнил, как затянувшееся молчание стало комфортным, как нежно ветер гладил его щеки, как его ладони щекотали травы, как он сдувал белый пух с одуванчиков, наивно ожидая встретить в них частички анемо энергии. Он помнил, как предложил прогулку по городу — вразрез со своими страхами и утихающей болью, в надежде заглушить шум в его голове, и как нерешительно он выглядел — как остановился, и как его вечно непроницаемая маска разошлась мелкими вкраплениями трещин, как грозилась разбиться на осколки с плескающимися блеклыми свечениями — грозилась оголить всё, что внутри.       Он все ещё помнил этот взгляд — взгляд, в котором заместо безликой луны и тернового венца впервые отражались плавно колышущиеся травы и проплывающие мимо пушистые облака, в этом взгляде отражался и он сам — крохотный и болезненный на вид юнец. Тогда он попросту забыл как дышать, и забыл бы снова, до бесчисленного количества раз за жизнь, а может, и после. — Капитан?       Обратившийся явно заметил как он был разбит, и Кэйа постарался улыбнуться самой яркой из фальшивых улыбок. — Все хорошо.       Ему стоило радоваться — родной город встречал его тихим вечером, блаженным теплом дорог и запахом привычных цветов — сладкие ветряные астры медленно раскачивались, закручивались под нежный ветерок. И впервые это не приносило прежних эмоций: больше никаких улыбок, своих и чужих, никаких пряных закатов и горьковатых привкусов напитков. Обычный Кэйа, привычный, отправился бы в Долю Ангелов, выпивал бы в компании рыцарей и простого народа, играючи изучал бы уже знакомые лица, шутки, рассказы, выведывая чьи-то тайны только лишь бы не говорить свои.       Нынешний — напротив. Нынешний чувствовал вырванную с сердцем дыру в груди — то блаженное спокойствие и подбадривавший ветер, льющийся музыкой в лицо — это было всем тем, чего можно было лишь желать во снах. Как жаль, что тем суждено заканчиваться.       Он остался где-то там — в поле прекрасных цветов.       Возможно, ему стоило рассказать все, что успело произойти с ним: про богов вставших перед ним на колени за века горьких сожалений, про адептов и божественного зверя, который исчез стоило ему только протянуть руку — тот развеялся туманом, дивным сном.       С другой стороны, Сяо бросил его. В самый неподходящий момент.       Потому что Кэйа сам уговорил его, что на своих поездках в Ли Юэ убедился как пустеет та часть города к полудню, что все люди или заняты работой в порту, или активно стремятся к туристическим улочкам, где много лавок с уличной едой и чайными, где читают рассказы о Властелине Камня. Потому что Кэйа не знал, что после повторного визита к лекарю, встретит на улицах Альбедо и ещё пару рыцарей, включая Итэра. И Кэйа не знал, что в момент мимолетной радости он захочет потянуть его за собой, но не найдет руки — лишь блеклую дымку.       С одной стороны, Альберих понимал: он нарушил все его лимиты. С другой, это было обидно, это казалось самым внезапным предательством в его жизни.       Кэйа тогда не растерялся — вздохнул и направился к тем, кому доверял свою жизнь.       Их группа редела, и Кэйа лишь отрешенно кивал им на прощание. Может, это все последствия странных зелий? Может, уже совсем скоро ему станет намного лучше? Наконец, они остались вдвоем. Прямо на пороге дома. — Барбара скоро подойдет.       Альбедо выглядел несколько взволнованно, но Альберих не хотел видеть ничего в его глазах. Тогда бы это значило лишь одно — он слишком жалок.       И всё-таки он собрался. Сжал кулаки, решительно поднял взгляд, смотря чуть снизу вверх — он был готов ко всему. — Это обязательно? — с вымученной улыбкой спросил Кэйа. — Мне понадобится ее помощь, — Альбедо сделал пару записей в блокноте и вновь посмотрел на него, — Эти зелья имеют свойства проходить сами, но... — Но?       На мгновение ему показалось, что стих даже ветер. — Твоему организму будет крайне тяжело.       А вот это звучало грозно. Неужели хуже чем было? — Скажи, что меня просто вытошнит, умоляю, — взмолил Кэйа, — Серьезно, мне уже было… ужасно! Может, ты думаешь, что я не привык… — Я верю в твои силы, — оборвал его алхимик, — Но обратный рост действительно слабее роста напрямую.       Кэйю прошибло ледяной испариной. — Может, скажешь простое «ты умрешь»?       Не успел он усмехнуться, как за спиной раздался гневный и взволнованный голос: — Кэйа!       Что ж… Кажется, сейчас он испытает в полной мере слова о грозном лекаре. — Не вздумай так говорить, — Барбара явно сдержалась от подзатыльника по его бестолковой голове, — Все с тобой будет хорошо. Правда, Альбедо?       Она обращалась за поддержкой и алхимик закивал. Может, все и правда должно было быть хорошо. Но его мир трещал по швам — какой-то мрачный, серый, без привычного себя. — Быстрее начнем, быстрее закончим.       Кэйа был настроен решительно. И крайне депрессивно.       Наверное, ближайшие десятки лет он будет вспоминать эту ночь самым страшным кошмаром. Самым болезненным и жутким.       Весь тот ужас и боль с которой сопровождался рост костей он запомнил слишком отчетливо — ему казалось, он ломал кости несколько раз подряд, а те заживали через последующие несколько тресков. Порой глухих, порой звонких, порой вибрирующих прямо в затылке.       Архонты побери его жизнь!       Он шептал проклятья, шептал, лишь потому что крик давно сорвал голос. Тело пылало — температура была явно сильнее всех его простуд за жизнь. Барбара постоянно меняла смоченные ткани на его лбу, но те будто испарялись из раза в раз. Во всяком случае, Кэйа не чувствовал и капли облегчения. Альбедо давал ему пить. Не то воду, не то разбавленные зелья обезболивания. Кэйа помнил только как тряслись собственные руки и что он то и дело ударялся зубами о невысокую чашку. Он не мог сказать и слова, заикаясь в дрожи, но Альбедо понял его — терпеливо подносил чашки к губам и осторожно вливал в рот.       К утру температура начала спадать. Все ещё встревоженная Барбара отказывалась уходить, но зрелище то было не для слабонервных. Альбедо уговаривал ее уйти и, наконец ему удалось.       Постепенно он рос: из мальчишки чуть меньше десяти лет вытягивался в кровати до подростка, а затем до человека своих лет. Боль была меньше, но вот тошнота одолевала его слишком сильно. Кэйа с ужасом помнил сколько раз его рвало, и сколько раз Альбедо вливал в него травы и воду от обезвоживания.       Одним словом, та ночь была смертельна. И, наверное, если бы не эти люди, он бы встречал рассвет в деревянном гробу и холодной земле позади собора. Пусть в процессе ему и хотелось сказать, что проще было бы умереть. И он говорил. Кричал. И далеко не раз. — Уже всё.       Услышал он сквозь пелену. И постарался открыть глаза, но потолок сливался с полом в одну прямую линию. До тех пор, пока Альбедо не склонился над ним, осматривая глаза. — Взгляд фокусируется, молодец, — Альберих думал, он запишет это в свой блокнот как очередное испытание, но нет, Альбедо говорил это для поддержки, — Отлежись минимум до полудня. Я приду навестить тебя.       Кэйа облизнул высохшие губы — те совсем высохли за эту ночь. — Альбедо, — он почти не узнал свой осипший голос, — В мерах предосторожности, уж прошу, наложи зачарование на свои стенды. Чтобы никто в них больше не падал.       И засмеялся. Хрипло. Довольно. С неизменной улыбкой на чуть трескающихся губах.       Альбедо улыбнулся ему в ответ. — Вижу, тебе уже лучше.       Кэйа хотел было приподняться, но алхимик сначала придержал его плечо, а затем подхватил под руку, помогая медленно сесть в кровати. — Мне НАМНОГО лучше, поверь. — Верю. Но работать ты не будешь ближайшую неделю.       Кэйа застонал. — Все мы знаем какой ты. — Рвущийся от скуки на работу или в бар?       Альбедо, отошедший в сторону, уже делал записи. — Кстати об этом, — Кэйа был готов поклясться — Альбедо сделал паузу назло — Алкоголь тебе тоже нельзя.       Кэйа застонал снова. — Так, всё-таки, неделю? — нерешительно спросил он.       Он поднял взгляд на него, продолжая неотрывно писать, и на мгновение Альберих позавидовал такому таланту. — Неделю, — алхимик буравил его своими светлыми глазами.       Отлично. Они уже доторговались до недели. — Может, три дня? — Кэйа закусил губу.       Альбедо явно сдержал порыв смять последний исписанный листок и швырнуть ему в лоб. — Ты ведь все равно сделаешь по-своему, — отрезал он наконец.       И был чертовски прав. — Ты должен меня понять… — Как врач — нет. Как друг — тем более, — он забрал блокнот и направился к двери, — Но я знаю тебя, и хочу верить, что тебе хватит деятельности мозга. — Скажи просто, извилин. — Ты сказал, — улыбнулся Альбедо, — Поправляйся, Кэйа. — Спасибо.       Альберих вздохнул, вслушиваясь в удаляющиеся по лестнице шаги, а следом слабый хлопок двери. Кажется, сквозняк.       И он был честен — Кэйа придерживался пастельного режима. Альбедо навестил его как и обещал, принёс ещё отвары для измученного за ночь желудка, и Кэйа, скривившись, пил их залпом хлеще самой крепкой выпивки. Горькие, чуть кислые, одним словом — ужас.       По указу алхимика, пить он их должен был весь день, а вместе с тем, огромное количество воды без пищи.       Лежать Кэйа устал достаточно быстро, но силы не хотели наполнять его тело — было слишком рано для того, кто обманул смерть так нагло. Он не раз хотел встать, сказать себе, почти закричать простое и человеческое «я жив!», но Альберих был разбит — его мир надломился, его мир перевернулся в возрасте и реальности.       Впрочем, в одной лишь реальности. Разве могло такое случиться наяву? Должно быть, он просто дичайше бредил в жару эти пару дней: когда плыл по облакам, держась за мех могучего дракона, как в ужасе сторонился людей и зверей, оказавшихся адептами и богами, как столкнулся с зверем, неприрученным и диким, который хотел простой и мирной жизни, но выбирал смерть. В первую очередь свою.       Кэйа заметил, почувствовал, увидел, впитал нутром, потому что был не лучше, потом что сам отчаянно желал смерти — но порой, лишь порой. С Сяо ему было не сравниться, да и не стоило.       Чарующее поле цветов не покидало его голову. Эти сладкие запахи трав под горячим солнцем, эти нежные ветра, изолирующий его от мира невидимым куполом заботливых рук — тогда было только поле, и где-то потерянный он сам.       В груди скрутилась тоска по тем секундам тишины, и по облегченно в смеху, не смотря на весь стресс и ужас — мир менялся слишком интенсивно для его понимания.       Время шло — длинный день сменялся не менее длинным вечером. Кэйа не знал где он. Может, сейчас он откроет глаза и окажется на постоялом дворе, где утром опять будет жевать паровую булочку, а может проснется в черноте собственной спальни; может, его кошмарный сон улетучится из-за чужого присутствия и тепла под боком, точно рядом спит маленький зверек, а не существо прекрасно знающее как убивать. Существо слишком ранимое для убийцы, слишком потерянное для человека и слишком дикое даже для зверя — Сяо был загадкой.       Но интересной.       Кэйа чертыхнулся сквозь липкий сон — больше никакого жара, никакого страха. Он пытался убедить себя, что закончилась боль, закончился мандраж в коленях, закончилось всё.       В окне показалась Луна, и в бликах ее он видел тепло — мягкое, укутывающее в белоснежный кокон. Может, это был ветер, просочившийся через приоткрытое окно, может это оно — благословение города Свободы вновь пыталось его спасти. А может, он слишком отчаянно пытался вернуться назад: к вопросам и боли, которую иногда хочется испытать провинившемуся грешнику, создавшему себе бога. Долг держал его, сковывал и рвал на части. Долг, который он давно себе простил, но не смог отпустить.       Просто отвратительно.       Ночь протекала беспокойно, тягуче. Кэйа все больше убеждал себя в странных снах — про драконов, богов и адептов. Снах, зачем-то перевернувших его жизнь. Впрочем, это пройдет как и все на свете.       Он послушно придерживался постельного режима. Правда, лишь первый день. Больше оставаться дома он не мог.       И уже к утру, приведя себя в порядок, вышел из дома. Мондштадт был прекрасен совершенно в любое время: в своих запахах цветов и готовящихся домашних блюд. Кэйа оправдывался этим, а следом тем, что он должен был поесть. Больше никаких мыслей, ничего личного.       Дорога под ногами все еще немного плыла, но ему было намного лучше. Теперь все будет как прежде — патрули, разговоры в Доле Ангелов, собственные кривые улыбки всем незнакомцам.       Но все было не так — сейчас кривая улыбка была лишь на его губах, изогнутая, с примесью тоски. Все было иначе. Весь его мир, на который теперь он смотрел с прежнего уровня.       Может, это и правда парадокс роста? Альбедо рассказывал, что дети иначе воспринимают мир из-за особенностей развития мозга, с возрастом же мир становится более «серым». Может, это и был резкий скачок «туда» да «обратно», но теперь его мир был совсем черно-белым. — Кэйа!       В размышлениях его окликнула официантка Хорошего Охотника. — Доброе утро, Сара, — улыбнулся Альберих.       Несколько притворно, пряча тяжелые мысли, но это сработало. — Поистине доброе, капитан. Ведь Вы здесь, — с некой формальностью произнесла она, точно не была самым надежным информатором.       Кэйа засмеялся. — Обо мне ходит такая слава? — Конечно, капитан. Вы же прекратили дебош тех пьяниц, пострадали сильно, до сих пор вон, царапины на лице видно.       Кэйа в скромной улыбке коснулся пальцами скулы, где был один из порезов — провел подушечками пальцев по краями успешно затягивающейся ранки и удивился: неужели так заметно? Остальные, должно быть, не лучше. Странно, в полумраке дома ему казалось те почти сошли. — Ну что же, герой, — женщина с улыбкой продолжила перебирать свежие ягоды — доставили совсем недавно, — Я должна тебе бесплатный обед, хотя, лучше и завтрак с ужином, — Сара звонко рассмеялась. — Не стоит, — Кэйа неловко потер почти зажившую царапину на запястье, — Это моя работа. — Работа работой, а еще немного, и они распугали бы всех в округе. Так что, ты спас всю площадь.       Да, спас. Ценой восприятия мира, если не вспоминать про всю боль. Впрочем, достаточно благородно.       Кэйа хотел улыбнуться, сказать что-то смягчающее обстоятельства, как заметил медленно передвигающееся красное пятно вдали. — Одну секунду, — проговорил он, а затем громко произнес, обращаясь к одному крадущемуся ребенку, — Привет, малышка Кли.       Сзади послышалось недовольное сопение и даже топот ножкой. — Так не честно, Кэйа. Кли итак не хотела бросаться на тебя, Кли знает, ты еще болеешь.       Ее голос сделался таким виноватым, что Альберих начал сожалеть обо всем на свете. — Значит, — он обернулся с мягкой улыбкой, единственной искренней за последнее время дома, — Ты не хотела пугать? — Ну… Может совсем капельку!       Кэйа вздохнул. — Так что ты здесь делаешь, проказница? — Пришла за завтраком, — она сказала это таким серьезным тоном, точно совсем взрослый рыцарь, что Кэйа мягко рассмеялся, — Альбедо сказал, что будет занят, а мне нужно поесть что-то полезное, — Кли сложила руки за спиной и начала игриво раскачиваться в ожидании похвалы.       И ведь она правда ее заслужила — совсем выросла с тех времен, когда могла немного приврать ради сладкого. В награду Альберих потрепал ее по голове и приобнял за плечи, подводя ближе к прилавку ресторана. Кли, не мешкая, достала из кармашка увесистый мешок с морой и плюхнула его на столешницу так, что та звякнула вместе с монетами. — О Боги, Кли… — Кэйа чудом сдержал смешок. — Доброе утро, Сара! — обратилась она, — Сделай мне, пожалуйста… — Кли зажмурилась, явно желая больше конфет, чем блюдо вертящееся на языке, — кашу. — Доброе утро, милая Кли, — Сара улыбнулась ей, — Конечно, дорогая.       Кэйа подал голос: — Хорошая идея, я тоже не откажусь от каши с валяшкой, — и чуть тише добавил, — Пусть бесплатная порция достанется ей.       Сара усмехнулась — кажется они оба подумали о том, как в следующий раз мешочек моры брякнет еще громче. — Кли, ты большая молодец, ты знаешь?       Девочка заулыбалась ярче недавно проснувшегося солнца. — Конечно! Мама всегда говорит, что Кли молодец. И братик Альбедо. И ты, Кэйа. — Потому что так оно и есть.       Кэйа наконец смог вздохнуть полной грудью и мир его стал чуть ярче, привычнее, добрее. Он будто ожил, что было заметно и для окружающих.       Сара заметила это сразу и задала такой нужный и полный заботы вопрос: — Как сейчас здоровье? — женщина принялась промывать ягоды. — Уже намного лучше, спасибо.       Кэйа говорил искренне, совсем честно — родной Мондштадт понемногу лечил его. А еще больше его вылечила бы привычная работа в штабе — уютное кресло и рабочий стол подле Джинн, и греющее спину солнце.       Закончив мыть ягоды, Сара высушила их полотенцем и часть выложила в небольшую плошку, да выставила на столешницу, пододвигая к Кли. — За счет заведение, —добавила женщина под дружные смешки. — Спасибо!       Кли немедля протянула самую крупную ягоду Кэйе и он успел только переглянуться с Сарой — это было очаровательно. — Тебе спасибо, милая.       В меру сладкий привкус душистой и мягкой ягоды освежал не меньше пряного ветра и тихого пения птиц — город, кажется, только просыпался: понемногу открывались торговые лавки, люди все больше выходили на улицу — довольные и счастливые очередным солнечными днем. Кэйа и сам потянулся под лучами солнца, разминая спину и руки.       Все налаживалось — пусть медленно, но чувства правильности его мира возвращались, к счастью даже быстрее чем он надеялся. Он отвлекался.       Кэйа оставил мору на столешнице и взял тарелку за невысокий бортик — стоило наконец занять свои места. Он направился к столикам, но это не мешало Кли то и дело перехватывать ягоды на ходу. — Тебе же больше нравятся конфеты, разве нет? — с усмешкой спросил Альберих.       Плошка тихо опустилась на стол, издав лишь короткий звон. Лишь потому что Кли двигала стул и тот заскрипел по плитке на всю площадь. Как им показалось. — Валяшки тоже вкусные, пусть и не конфетки, — вселенская мудрость ребенка заставила его улыбнуться ещё ярче.       Наверное, стоило помочь, но Кли лихо запрыгнула на высокий стул, взболтнула ножками, усаживаясь удобнее, и сложила руки на столе в ожидании трапезы — весьма деловито. — Угощайся, — Кли чуть подвинула тарелочку к Кэйе, но тот лишь покачал головой. — Тебе полезнее. — Для роста? — в глазах ребенка заплясали искорки. — И для этого тоже.       К слову об искорках… — Кли, — начал Кэйа, — Как мой почетный информатор, расскажи-ка, не было ли интересного в мое отсутствие?       Услышав официальный тон, Кли гордо подняла голову. — Пока тебя не было, братик Альбедо тоже отсутствовал, — начала она, когда на стол опустились две тарелки ароматной молочной кашей с хлопьями, — Спасибо, Сара!       Кэйа ограничился взаимным кивком, слушая новую историю. — Так вот, — Кли взяла в руку ложку и зачерпнула ей побольше каши, — Джинн волновалась, что Кли слишком долго будет одна… — искры в глазах ребенка заплескались ещё ярче, не предвещая ничего хорошего для озер Мондштадта, — Зато Эмбер научила меня лучше играть в карты!       Кэйа облегченно выдохнул — с плеч упали горы. — Хотя, это не помешало Кли поглушить рыбку.       Видимо, слишком рано упали.       Кэйа все равно улыбнулся. — Твоя каша сейчас остынет, — и предчувствуя «твоя тоже» в ответ, тоже взял ложку, зачерпнув крупные хлопья почти демонстративно.       Кли, не успев ответить, показательно подула на ложку, где хлопья переливались блеклым малиновым оттенком из-за ягод, и отправила в рот. — Вкусно.       Вердикт был вынесен справедливо. Кэйа тоже успел распробовать легкие сладкие нотки ягод, прекрасно дополняющие нежной текстурой сливочно-молочный привкус каши. — За это Кли сослали в тюрьму, — вернулась она к теме, — Но всего на день, ведь Кли всегда ведет себя послушно! — Конечно, милая, — согласился Кэйа, пусть и не смог сдержать легкой иронии, — Просто ты очень любишь жареную рыбу, — оправдывал он ее.       И ведь совсем избалует… — Точно! Альбедо готовит очень вкусно, и здесь рыбка всегда вкусная. А ещё, — Кли сделала короткую паузу, продолжая есть кашу — пожевала, проглотила, и с радостью вернулась к разговору, — Мама говорит, рыба очень полезна. — А юному организму полезно почти всё, — подчеркнул Альберих, — Кроме огромных порций конфет, конечно же.       Кли вздохнула, но согласно закивала, продолжая есть большими ложками. Этот ребенок рос на глазах. — Что же было ещё? — Кэйа даже начал загибать пальцы, — Пока что: глушение рыбы, тюрьма, игра в карты.. — Я рисовала с Эолой.       А вот это уже интересно. — И как? — Она навещала меня в тюрьме, а ещё она красиво рисует розы.       Этих описаний было более чем достаточно. — А с Эмбер мы весь вечер играли в карты, — Кэйа одобрительно закивал, сдерживая улыбку изо всех сил, — Но она не учит меня мухлевать как ты.       И он подавился последней ложкой. Альберих прокашлялся и дал ответ на обвинения: — Я не мухлюю, — оскорблено начал Кэйа, — Просто мне везет.       Конечно везет, особенно с почти ослепшими от алкоголя пьянчугами, из которых Кэйа регулярно вьет нити в клубки информации; впрочем, с солидными, но крайне говорливыми после выпивки людьми ситуация обстоит не лучше — пара бокалов за мимолетной беседой о жизни и целях приезда, как те открыто жалуются на жизнь, почти плача в плечо и сокрушаются в вине за махинации на рынках.       О да, Кэйа умел мухлевать. Да и блеф давался ему просто прекрасно.       Вскоре тарелки опустели и Кли не то спрыгнула, не то соскользнула со стула. — Мне пора, нужно ещё столько сделать!       Кэйа только хотел восхититься, как узнал причину — часть рыцарей шли после ранней тренировки в штаб.       Ох, Кли… Точно ли ты отсидела свой день? Точно ли не собиралась бежать за новыми веселыми пакостями?       Кэйа звонко рассмеялся — совсем как раньше, даже лучше, ярче, точно его благословило солнце, огладив лицо лучами. И он почти не заметил хлопка по ноге, где теперь, после ухода Кли, красовался забавный нарисованный от руки стикер в виде додоко.       Альберих вздохнул — он не будет его снимать.       Кажется, с Альбедо они договаривались про три дня… Но ведь ничего не случится, если он вернется в штаб на день раньше, не так ли?       Так Кэйа и думал у порога здания, где рыцари, очевидно, не знавшие всех деталей, просто приветствовали его как и обычно. Внутри ему тоже особого внимания не уделили. К счастью. Так что он без лишних слов и действий прошел в рабочий кабинет, и вернулся к документам и отчетам, которые лежали и верно ждали, когда же ими займутся.       Альберих с удивлением обнаружил, что стопка заметно… потолстела. Неужели кому-то пришлось заниматься этим вместо него? Кэйа чуть нахмурился, обошел длинный стол, сел за привычно удобный стул и… — Капитан Кэйа.       Кэйа подпрыгнул от неожиданности — перед ним стояла Джинн. Очевидно, крайне недовольная Джинн, исключительно его присутствием на рабочем месте. — Ты все не так поняла… — начал он. — Еще как поняла.       Кэйа хотел улизнуть в одну сторону, затем в другую, после — вообще под стол якобы за упавшей бумагой, но Джинн не оставила ему ходов — она наклонилась через стол и как в детстве схватила его за хвост. — Кэйа Альберих, — пока никто не видел, она даже чуть потрясла его, — Ты чуть не умер ещё вчера! Какого бездновского дьявола ты здесь сидишь?!       Издав очередное ойканье, Кэйа виновато уставился на нее и сказал как есть: — Мне скучно, Джинн. — Я вижу, — фыркнула та и, сдавшись, лишь пригладила его чуть растопырившийся хвост, после чего прошла к соседнему столу и села за него заметно устало с самого утра — с этим коллегой бесполезно сражаться, — Расскажешь? — Все, что пожелаешь.       Все было как он и мечтал — в момент теплое солнце, греющее спину, кипы бумаг с безумным количеством написанных вручную отчетов: от снятия с дерева котенка до нападения из ниоткуда взявшегося слайма на продуктовую лавку. И Джинн рядом. И ему было предельно хорошо.