Возвращение к себе.

3 января 1965 г. Эссен Так или иначе, но Эрвину нужно было возвращаться во Франкфурт. Свой последний день в Эссене он провел у Фрицци. В тот вечер ему было нестерпимо тоскливо в ее уютно-игрушечной гостиной. Безмерная усталость навалилась на него, а с ней и грызущее исподволь чувство неприкаянности. Теперь, зная о своих родителях, он чувствовал себя еще более запутавшимся, чем тогда, когда сидел во внутренней тюрьме службы общей безопасности, ещё даже не совсем оправившийся от ранения и контузии. Тогда он думал, что, разобравшись во всех вопросах своего прошлого, он наконец-то обретёт покой, которого лишился. Он вернул себе имя, данное ему родителями, но утраченный покой вернуть не смог. Что-то невнятное, но настойчивое подтачивало его изнутри, заставляло вновь и вновь возвращаться к дневнику Бруни, записывать узнанные факты на бумагу. И снова, и снова отправлять написанное в мусорное ведро. Его душевный раздрай не ускользнул от внимания Фрицци. — Эрвин, я вижу тебя что-то беспокоит? Хочешь поделиться? — ответом ей было молчание, которое она истолковала как нежелание делиться именно с ней. — Я не обижаюсь Эрвин, все в порядке. По сути, я чужой тебе человек. — Нет, Фрицци. Не в этом дело. Я попытаюсь объяснить, если, конечно, получится. Я запутался. Как мне жить с осознанием того, что одна часть моей жизни отменяет другую? Что нашло на мать настоятельницу, что она решилась отдать меня в лагерь еврейских беженцев? Зачем? Сын офицера СС выросший в кибуце. Я же просто ходячая пародия, вы не находите? — Думаю, она просто хотела спасти тебя. Там бы тебя точно никто не нашел. — Никто? А кто-то искал меня? Я был всего лишь трехлетним ребенком, которого заставили забыть даже собственное имя, кому я мог понадобиться тогда? — Не знаю, мой мальчик. Возможно, и ты никогда не узнаешь. А раз так, стоит ли тратить на это свои душевные силы. Разве человек, который вырастил тебя, отказался от общения, когда узнал кто ты? — Нет конечно. Дов до сих пор готов за меня жизнь отдать, да и Бено тоже. Но мне мало этого, я не чувствую мира с самим собой и не знаю, что делать дальше. — Думаю просто жить дальше. Возможно, со временем найдутся ответы на все вопросы. Возможно, нет. Просто живи дальше, прошлое может влиять на будущее, но оно не может отнять его у тебя. В тоже время, Франкфурт на Майне Самое главное, чем всегда гордилась Инга — была ее независимость. Любое, пусть даже самый маленький намек на контроль вызывал у нее бурный протест, и ей неважно, от кого он исходил, от родителей, друзей или возлюбленного. Внешне холодная, она никогда не показывала бушующих в ней страстей и сама старался удаляться от людей и объектов, эти страсти вызывающих, чтоб не потерять столь ценимое душевное равновесие. Она не кривила душой, когда говорила Брю, что не готова контролировать Эйтана 24/7. Но несколько дней назад она поймала себя на том, что скучает. Ей бесконечно одиноко одной. Зная, что он приедет не раньше пятого, она все равно вдруг стала прислушиваться к шагам на лестничной клетке. Это была настоящая тоска, но не та тоска, которой тоскует женщина по страстным ночам с мужчиной. Ей не хватало не только ночей, ей не хватало его голоса, взгляда, его детской привычки садиться рядом с ней на пол и, положив голову на колени, заглядывать прямо в душу. До зуда в руках ей хотелось коснуться его волос, взъерошить их в тот момент, когда с самым серьезным видом он корпел над своими бумагами. И это открытие испугало ее. Меньше всего, она хотела становиться наседкой, хранительницей очага или как бы там еще это ни называлось.   4 января 1965 г. Франкфурт на Майне. Эрвин приехал на сутки раньше, чем было запланировано. Даже Дов, с его агрессивной израильской манерой вождения не одобрил бы того, как Эрвин вел машину. Но уж очень ему хотелось вернуться к себе, увидеть Ингу. Это желание он осознал в тот вечер, после разговора с Фрицци, а осознав — не противился ему. Перемахивая через две ступеньки, он молнией влетел в квартиру и… похоже, что сюрприз ждал его. В доме было пусто, лишь в гостиной стоял большой чемодан Инги. Именно с ним она переехала к нему. И сейчас, открыв шкаф, Эрвин увидел, что все ее вещи собраны. Он почувствовал себя воздушным шариком, из которого выпустили весь воздух. Ни мыслей, ни сил, ни желаний. Ничего не осталось в тот момент. Подойдя к бару, он плеснул себе в стакан виски и устало сел в кресло. Пригубить напиток тоже не было желания, и он просто рассматривал, как бликует жидкость в лучах заходящего солнца. В этот момент послышался неуверенный скрежет ключа. Он повернулся на звук открываемой двери. В проёме стояла Инга, увидев, что она держит в руках, он приветливо улыбнулся, поняв, что на этот раз его никто не покинет. — Надо было, конечно, разобрать этот чёртов чемодан. Но мне так захотелось порадовать тебя пирогом по маминому рецепту, что я решила наведаться к отцу ради маминых записей с рецептами ну и заодно приготовить с его помощью все как нужно. Тебе покажется это смешным, но родители часто готовили вместе. И вообще, я не ожидала, что ты вернёшься раньше пятого. Так что торопыжка торт тебе придется ждать еще сутки, он должен пропитаться. — Тогда ты должна предложить мне достойную альтернативу, — со смехом ответил Эрвин и потянулся к ее губам. — И да, можешь не разбирать чемодан. Через три дня мы вылетаем в Лугано. Про то, зачем она его собрала, он не посчитал нужным спрашивать. Она свой выбор сделала, и он был этим более чем доволен. 8 января 1965 г. Лугано, Швейцария   Самое главное, что было у Хорста Лауфенберга это репутация. Надежная репутация, маленького, можно сказать, даже незаметного банка в Лугано. Дискретность также была составляющей частью этой репутации. Зачастую незнание имен гарантировало не только сохранность вкладов, но и здоровья. В то зимнее утро Летиция молча положила перед ним бумагу с номером счета, которую он уже и не надеялся увидеть. 17-4-10-2-4. Не говоря ни слова, он кивком дал понять секретарю пригласить посетителей. Он с интересом рассматривал вошедших. Мужчина, спортивного телосложения, высокий блондин и его спутница, худощавая брюнетка, которая совсем немного уступала ему в росте. Хорсту было пятнадцать, когда с матерью Эрикой он приехал на похороны Хайнриха Вайса и впервые увидел Отто, его единственного сына. Тогда ему запомнились, его серые, почти стального цвета глаза. Именно такого цвета глаза были и у незнакомца, который теоретически был его родственником в такой дальней степени родства, что Хорст даже затруднялся назвать. — Исходя из условий вклада и лиц, которые могут его истребовать, вы, должно быть, Эрвин Зауэр, — начал издалека банкир, кинув при этом выразительный взгляд на Ингу, которая предпочла его не заметить. — Вы совершенно правы. Я Эрвин Зауэр. Позвольте представить — Инга Кляйн. Мы вместе, — последнее было сказано таким тоном, что Лауфенберг предпочёл не уточнять. Тем более разговор предстоял не слишком приятным. — Хорошо, герр Зауэр, — Хорст откинулся в кресле и открыл лежащую перед ним папку, — насколько вам известно, для доказательства право обладания на данный счёт вы должны предоставить оригинальное свидетельство о рождении и некий предмет, который должна была передать вам ваша мать. Если говорить начистоту, Эрвин понятия не имел, что он должен предоставить в доказательство. Он даже не был уверен в правильности своей догадки насчёт счета и удивился ничуть не меньше служащей, которая, услышав номер счета, непроизвольно распахнула глаза и, бросив на ходу извинение, скрылась в недрах банка. Молча он положил на стол свидетельство, придавив его сверху материнским перстнем, и вопросительно посмотрел на банкира. — Так, так. Понятно. Прекрасно, молодой человек. Но есть одна загвоздка. Обновление вклада было сделано в 44-м, более двадцати лет назад. И законы с тех пор несколько, так сказать, поменялись. — Боюсь, я не совсем вас понимаю. Речь идёт о столь крупной сумме? — Сейчас я не могу назвать вам точную сумму вклада, но поверьте она достаточно высока. Вклад был оформлен на вашу мать. Марию Зауэр, которая, в свою очередь, завещала его вам — своему сыну в случае своей смерти. Ну и ещё одна загвоздка. Ваш отец, как законный супруг, может оспорить волю почившей супруги и потребовать себе часть вклада. Ваши родители живы? — Нет, мои родители погибли в Вене, в апреле 1945. — И у вас есть тому документальные доказательства? — Не совсем. — Тогда откуда вам это известно, Эрвин? — Мой дядя был адъютантом отца Эрвина. От него, — вмешалась в разговор Инга. — Ваш дядя был непосредственным свидетелем их гибели, фрейлейн Кляйн? — Нет, ему известно это со слов русского, вернее, советского офицера. — Тогда прошу меня извинить, но на данный момент я не смогу вам ничем помочь. Мне нужно официальное свидетельство о смерти Герхарда и Марии Зауэр. Сожалею. Хорст Лауфенберг захлопнул папку, всем своим видом показывая, что разговор окончен. В тот вечер Эрвин не находил себе места. Он измерил номер шагами вдоль и поперек, метаясь в нем, словно тигр в клетке. — Может, наконец-то скажешь, что тебя мучает? Насколько я знаю, потеря пусть даже крупной суммы не взволновала бы тебя столь сильно! — Ты действительно не понимаешь? А если они живы, Инга? Если они оба или кто-то из них жив? У меня же действительно, нет никаких доказательств, кроме свидетельства Хайнца, а тому сказал это какой-то советский офицер. Почему я должен верить коммунисту? — На твоем месте я бы не надеялась напрасно, Эрвин, — он почувствовал, как прохладные ладони Инги легли на его плечи, и это остановило его бесцельное метание по комнате, — но есть один способ узнать правду. Спросить у Хайнца. Или даже попытаться найти Вальтера. — И ты знаешь, где его найти? — Вальтера? Нет. Но, дядя Хайнц. Для тебя это будет немного неожиданно. Он решил вернуться в Германию после того суда. Так что найти его не проблема. А дальше — как повезёт.