Мой доктор — вампир

      Дорогой дневник! Сегодня первое ноября, и я уже два месяца работаю ординатором в клинической смоленской больнице, и за эти два месяца, я, конечно, в своём знании преисполнился, но вместе с этим раскопал одну очень страшную тайну. Возможно, мне стоило начать по-другому. Послушай, я не хотел становиться ординатором.       Хотя, нет, хотел, ведь именно для этого я после психфака пошёл в медицинский ВУЗ.       Ладно, дубль три?       Днём я Сергей, самый обычный парень, живущий самой обычной жизнью. Но кое-что обо мне не знает никто — это моя тайна: я влюблён в своего хирурга. Ах, да, этот хирург — вампир.       Дерьмово как-то получается. Наверное, нужно рассказать с самого начала. Это было первое сентября 2020 года, чудесное время для всех школьников и студентов, и ужасное — для всех ординаторов, ведь именно тогда мы встречаемся со своими старшими коллегами, уважаемыми врачами, опытными людьми, с которыми бок о бок проработаем в течение двух лет. Почему ужасное-то? Первый день всегда самый страшный. А ещё — самый бешеный, поскольку в больнице из ординаторов ты далеко не один, вокруг суматоха, двери в ад разверзаются, всюду лица злых и недовольных медсестёр, тебя пихают локтями и плечами, шум, гам, а ты стоишь в этом живом море из бледных пациентов и уверенного персонала и немного, совсем немного потерян. Я бывал на практике много раз, просто тогда растерялся. Мимо меня все куда-то бежали, пациенты то и дело пытались что-то спросить, но у меня для них не было ответов. Я стоял посреди коридора и, наверное, простоял бы там ещё долго, если бы не увидел его. Вот знаете, как бывает в фильмах: среди непроглядной тьмы показался один единственный луч света, и я пошёл на свет. Среди толпы и суматохи я пробирался к нему, к тому, чьё идеальное лицо подсвечивалось, как в каком-нибудь ёбаном квесте.       — Здравствуйте, — Серёга улыбнулся привлекательному доктору и поправил на плече лямку кожаной сумки, в которую, как и полагается врачу, складывал бумажки, стетоскоп, маски, перчатки и всякие другие нужные штучки. — А вы мне не подскажете, где я могу найти Жана Ивановича?       — Вы уже нашли, — Доктор вернул ему улыбку и оценивающе оглядел. Серёже стало неуютно от этого цепкого внимательного взгляда, который прошёлся по его лицу, глазам, волосам, халату. Его словно облапали. — Что-то хотели...?       Вас.       Сергей прочистил горло и протянул врачу руку.       — Сергей, — получилось не совсем смело, потому что он всё ещё чувствовал себя немного не уютно от этого странного взгляда доктора. — Барановский. Я ординатор. А вы мой руководитель. Ну, то есть, меня к вам приставили.       Доктор крепко пожал притянутую ему ладонь, и Сергей мысленно вздрогнул — рука у Жана Ивановича была холодной, словно он только что с мороза.       — Очень приятно, — Жан Иванович выглядел дружелюбно и безобидно, но на глубине его серых глаз Серёжа видел ледяной холод (и плевать, что тавтология, Серёжа красиво говорить и думать не умел) и какое-то мёртвое безразличие. — Ну что же, идёмте в мой кабинет...       ..и мы реально пошли. Я рассказывал о себе, о своей учёбе, мы провели скучные пол часа, где он задавал уточняющие вопросы, необходимые для нашего будущего сотрудничества, и рассказывал всякие детали об ординатуре (которые я и так знал). Жан Иванович, казалось, слушал меня внимательно, но мысль, что ему абсолютно похуй, меня не покидала. Знаете, какая ещё мысль меня не покидала? Ну, вернее, вереница мыслей. Стыдно признавать, но у меня от вас секретов нет, так что я думал о том... «Какой же он красивый, какой же у него голос, как же на нём хорошо сидит этот бордовый свитер с высоким горлом, какие же у него руки, интересно, как они выглядят, если снять халат и закатать рукава? Интересно, как под ладонями ощущаются эти маленькие кудряшки на его волосах, боже, ему так идут эти вкрапления седины, Господи боже, я проклят и...»       — Голубчик, — Жан Иванович пощёлкал перед его лицом пальцами. — Вы здесь, с нами?       — А... Да, извините, — Серёга встрепенулся и сфокусировал взгляд на хирурге. Стало оглушительно неловко, но ведь этот Жан Иванович не мог знать, о чём Сергей думал. Не мог ведь, да?       — Сергей, что-то не так?       — Да нет... — Всё не так. — Эм... Извините меня ещё раз, пожалуйста, я просто немного в смятении. — В ахуе. Серёга искренне и отчаянно надеялся, что если и покраснел из-за собственных неуместных мыслей, то совсем незаметно. — Я думал, что меня назначат к кому-нибудь другому. — Ну, знаете, к какому-нибудь придирчивому деду, который будет скидывать на меня всю письменную нудную работу. — То есть... Вы такой...       Серёжа, заткни свой рот, пока не поздно, вы знакомы от силы тридцать минут...       Серёжа тяжело вздохнул, беспомощно глядя в эти красивые серые глаза Жана Ивановича. Доктор выглядел невозмутимо, он, сложив руки на столе, терпеливо ждал, пока его новый ординатор выдавит из себя что-то членораздельное.       — Извините. Забудьте, что я сказал. Я просто переволновался.       — Волнение в нашей работе не приветствуется, но вы это и сами должны знать.       Сергей энергично закивал. Он уже проходил практику (и не один раз), успел повидать очень много всего и прекрасно знал, как важна была холодная и ясная голова в этой непростой работе.       — Ладно, — Жан Иванович посмотрел на наручные часы, а затем перевёл взгляд на ординатора, сжавшегося на стуле напротив. Выглядел парень нервно, но Жан таких за всю свою жизнь успел повидать сотни, и прекрасно знал, что из такого состояние обычно выводит хорошее ночное дежурство. — Скоро начнётся приём, располагайтесь. — Доктор аккуратно сдвинул свои бумаги в сторону, освобождая ординатору часть стола. — Ещё успеете сходить за кофе.       За кофе, я, конечно, сходил.       — Это вам, — Сергей поставил дымящуюся кружку с ароматным растворимым кофе напротив Жана Ивановича.       Жан Иванович оторвал взгляд от своих записей и невозмутимо посмотрел сначала на кружку у себя под носом, затем на Барановского. И тяжело вздохнул, отложив ручку в сторону. Сергей присел за свой расшатанный стул и глотнул кофе, разбавленный водой. Остатки имеющегося молока ушли в кружку Жана Ивановича.       Я не знал, какой он любит кофе, правда! Но хотел сделать ему приятное в первый день нашего знакомства. Фу, звучит очень пошло. Я просто уточнил у пожилой медсестры, как их Жан Иванович кофе пить предпочитает, а она мне всё рассказала. «Вот, — говорит. — Три ложки кофе, одна — сахару, три четверти кипятка и залить молоком.»       — Спасибо, — слегка удивлённо произнес доктор и обхватил кружку ладонями, словно пытался согреть замёрзшие руки. Точно. Они у него были ледяными, Серёга помнил. — Подсказали, что ли? — Отхлебнув, поинтересовался Жан Иванович, намекая на точное попадание в предпочтение.       — Ага, — Сергей расплылся в улыбке.       Кофе ему помог. Стоило кофеину попасть в кровь, нервозность и неловкость ушли на покой, уступая место привычной уверенности. Серёжа вообще по жизни был уверенным и твёрдым, что касалось знаний — ненасытным, иногда больным. Ему искренне было интересно всё, и даже дерьмовая система образования в стране, нищенские зарплаты врачей и дикий режим работы его не пугали, а притягивали. «Быстро перегоришь, я тоже таким был», — вот, что ему постоянно отвечали друзья-коллеги-руководители на его маниакальный запал открывать для себя новое и жуткое желание работать до изнеможения. Серёжа отлично знал, что такое «перегореть», но пока он горел этой работой, пока жаждал что-то узнавать, что-то делать, куда-то бежать сломя голову, кого-то спасать, пока в нём были силы, было желание — он будет работать, себя не жалея, потому что только так чувствует, что живой. «Сгореть быстро очень легко, а ты попробуй сохранить всё это в себе на годы», — хороший совет от хорошего человека стал для Серёжи заветом, по которому тот жил.       Я не знаю, сколько я продержусь, не знаю, перегорю ли, не знаю, когда эта дерьмовая система сожрёт и меня, но пока я стою, крепко держусь, пока что я в восторге от всего того дерьма, в котором оказался. Типа... Я не знаю, я в себя верю. Может, это и наивно, но я стараюсь верить в свои силы. Я люблю своё дело, пусть даже делаю это дело в России. И я стараюсь верить в будущего себя — что там, много лет спустя, я всё ещё такой же ёбнутый с горящими глазами. По крайней мере, не в психлечебнице и не в тюрьме (моя мама говорила, что быть мне зэком, а я хотел лечить людей).       Я вообще упомянул, почему пишу всё это? Если я вдруг умру при странных обстоятельствах (ну, знаете, обескровленный или от сердечного приступа, У МЕНЯ, ЕСЛИ ЧТО, ЗАЯВЛЯЮ ДЛЯ СПРАВКИ И БУДУЩЕГО СЛЕДСТВИЯ, С СЕРДЦЕМ ВСЁ ХОРОШО), люди хотя бы будут знать настоящую причину. В фильмах ужасов обычно всё так и происходит: умный и смешной парень с большими надеждами узнает шокирующую тайну маленького городка, в котором рос всю жизнь, и его жизнь превращается в кошмар. В общем, самые умные умирают самыми первыми. Умирать я не хочу, но клянусь богом, своей головой, своей мамой стервой и своим батей алкоголиком, Жан Иванович — вампир. И я это вам докажу. Верить этому или нет — дело ваше. Я не сумасшедший, я просто до пизды умный, и нет, мне ничего не жмёт.       Первые звоночки случились через неделю совместной работы и совместных дежурств.       — Жан Иваныч, пойдёмте перекусим, — Серёжа опёрся обеими руками о рабочий стол в их кабинете и навис над доктором. — Вы даже не завтракали. А сейчас обед.       — Я не голоден, — врач даже не поднял взгляд и даже не соизволил оторваться от своих записей. — Спасибо, Сергей. Сходите один.       — На чём вы вообще сидите? — искренне удивился ординатор и, понизив голос до шёпота, наклонился к самому уху Жана Ивановича. — На какой наркоте? Отсыпьте и мне, тоже так хочу.       От него приятно пахло какой-то морозной свежестью вперемешку с шалфеем и кофе.       Доктор тяжело вздохнул и дал подзатыльник помощнику, и Серёжа обиженно отстранился, фыркнув.       — Это называется долголетний опыт и привычка. — Жан Иванович посмотрел на Сергея задумчиво и щёлкнул ручкой.       — Ну как хотите. — Барановский дёрнул плечами и, кинув совсем немного расстроенный взгляд на старшего коллегу, вышел из кабинета в коридор, где заметно поубавилось и пациентов, и персонала.       Жан Иванович был очень странным. Обаятельным, интеллегентным, до жути умным, притягательным и непонятно холодным. Сергею казалось иногда, что он вообще не человек, потому что нельзя было несколько дежурств подряд жить на одном только кофе без еды и без сна. Сначала они вели приём, потом у них была пара операций, потом ночь в больнице, где сам Барановский задрёмывал несколько раз на ходу, потом внезапный аппендицит... В общем, Серёжа валился с ног, а Жан Иванович лишь вышел покурить, да выпил ещё кофе, и выглядел до одури бодро, словно ещё пару таких заходов может сделать. Он не понимал, как. Сергей не наблюдал, чтобы врач хоть раз что-то поел, они постоянно были вместе, Сергею даже казалось, что Жан Иванович ни разу не зевнул...       Ладно, ну бывает, опытный врач, и не такое видал, наверное... Думал я. Наивно. Такая хрень повторилась снова. И снова. И снова. Я вообще ни разу не видел, как Жан Иванович просто ест. Я спросил даже у Люсички, которая постоянно вилась около него и косо на меня поглядывала, так она мне сказала, что он вообще в столовую на разу не приходил за все те три года, что она медсестрой работает, только в ординаторскую за кофе и чаем. Тут моя фантазия начала работать на убой, но я упорно её останавливал, мол, ну ладно, может, ест у себя в кабинете? Ни хрена. Я ведь постоянно с ним в кабинете, и я не видел, чтобы он хотя бы Доширак заваривал, не говоря уже о каких-нибудь бутербродах или печенье.       — Серёж, у нас ножевое, вставай, — Барановского ласково потрепали по плечу. Он разлепил глаза и сонным взглядом посмотрел в лицо напротив. «Красивый какой», — пронеслось в голове Сергея.       — Я чё, уснул? — прохрипел ординатор, чувствуя боль в защемлённой шее. Он всё также сидел за столом на своём шатающиеся стуле, уронив голову на сложенные руки. — Блин, извините, я чёто совсем замотался.       Сергею стало стыдно. Ну вот. Доктор потом ему обязательно пропишет по самое не балуй, выговорит за безалаберность, скажет что-то типа «сам ведь знал, куда идёшь», «а что ты, голубчик, хотел? Здесь все так работают». Барановский вздохнул удручённо и потянулся; суставы захрустели, шея заныла ещё сильнее.       — Сергей, — Жан Иванович повысил голос. — Я пойду, передам раненному, чтобы подождал, пока мой помощник выспится и придёт в рабочее состояние.       Медленно до сонного сознания Барановского дошло. Он после пробуждения видел и помнил только красивое лицо своего доктора, а слова его он как-то пропустил мимо ушей.       — Блять! — выругался Серёжа и вскочил со стула. Ну надо же было так проебаться, правда? — Простите, Жан Иванович, я дебил! — Он хлопнул себя по лбу и полубезумный взглядом посмотрел на до ужаса спокойного хирурга, который, спрятав ладони в карманы халата, терпеливо ожидал, пока Серёжа придёт в норму.       — Отрицать не стану, — отозвался врач и едва заметно улыбнулся. — Бегом, Серёж, соображай давай, иначе моя статистика из-за тебя окажется в жопе.       Серёга сглотнул и дал себе пощечину, чтобы окончательно выгнать сон из разума. Правая половина лица загорелась неприятной болью, но это было хоть что-то: хотя бы пелена с глаз сошла.       Операция прошла нормально, мужик с ножевым выжил, я прекратил нервничать, как только вошёл в операционную. Я просто боялся, что спросонья что-то напутаю, и это будет стоить пациенту жизни, но всё прошло отлично. Я работал так, словно был под спидами. Жан Иванович, кстати, тоже. И я вообще не понимал тогда, как он это делал без сна, еды и отдыха. Жан Иванович для меня был непостижимой загадкой, пазлом из тысячи однотонных белых деталей, и каждый день я подбирал к нему фрагменты, разгадывал, понимал и узнавал.       Что ж, я не думал, что узнаю нечто подобное, но так даже интереснее. Если меня не убьют, конечно, а жить я хочу, вечно и счастливо.       Вечно. Вот в чем загвоздка. Люди вечно пока что жить не могут, а вампиры — да.       Жан Иванович пил кофе и курил сигареты. Сергей тоже пил кофе и курил сигареты, только Жан Иванович выглядел намного лучше: у него не было болезненных синяков под глазами, ходил всегда такой идеальный и бодрый, словно отлично выспался и хорошо поужинал. Ни хрена, он не ел и не спал, и Сергей в этом был уверен больше, чем в собственной адекватности.       — Жан Иванович, печенье будете? — Сергей достал из сумки пачку «Любятово» с клюквой и положил на стол в их кабинете. В помещении стоял крепкий запах кофе.       Серёжу это бодрило — может, конечно, это был только эффект плацебо, но глаза открывать становилось немного легче.       — Спасибо, не голоден. — Монотонно отмахнулся доктор, и Барановский вздохнул. Он всегда так.       — Ладно. — Серёжа пожал плечами и громко отхлебнул из своей кружки. Внезапный и неприятный для уха звук заставил старшего хирурга поморщиться и поднять хмурый взгляд на ассистента. — Извините.       Серёжа поднял ладони вверх и улыбнулся.       — Сергей, уйдите домой сегодня пораньше. — Жан отложил ручку, закрыл ежедневник и подтянул к себе кружку с кофе. — Вы сверхурочно уже вторые сутки работаете.       — Вы тоже, — фыркнул Сергей и небрежно отмахнулся. — Вы больше даже. — Я всегда так работаю, привык, — Жан развёл руками. — А вам тяжело, я же вижу. Да и пользы от вас мало будет, если вы в коридоре упадёте в обморок от истощения.       Я готов падать в обморок, если вы поймаете.       Серёжа недовольно дёрнул плечами и снова отпил кофе, но на этот раз тише, чтобы не провоцировать недовольную реакцию доктора.       — Нормально всё, не упаду. Доработаю сегодня и на выходной.       Серёжа в подтверждении своих слов постарался улыбнуться и нацепить на лицо свою самую бодрую маску, мол, смотрите, я в порядке, я ещё могу столько же, вы обязательно будете мной впечатлены.       Да, я пытался добиться его расположения. И впечатлить его. Не осуждайте мужчину за его маленькую слабость — Жан Иванович был слишком хорош, и я, если честно, упорно гнал от себя эти мысли на работе, чтобы голова всегда оставалась ясной, а дома топил неясные чувства в алкашке и лёгкой траве. В больницу я приходил чистым и полным сил, всегда. Вы не подумайте, я не конченный наркоман и алкоголик, я просто в депрессии, я просто грустный бисексуал с неуместной влюбленностью в своего руководителя практики. Ну с кем не бывает, правда?

***

      Жан тяжело вздохнул и покачал головой. Не неодобрительно, нет, скорее просто устало. Пол часа назад Барановский заверил его, что ни в какой обморок он не упадёт, доработает смену и спокойно уйдёт на выходной. Ординатор не соврал: в обморок не упал, но...       «Жан Иванович, чёт спина затекла, да и табуретка шатается, я эт... Пару минуток на кушетке посижу, разомну мышцы, а то завтра шею не повернуть будет...»       Сергею хватило полторы минуты, чтобы уснуть мертвецким сном в совершенно неудобной позе. Ему стоило лишь сесть на кушетку, опереться о холодную стену спиной и прикрыть глаза. Всё. Через минуту Жан уже слышал спокойное выровненное дыхание и тихое посапывание. Голова Сергея упала на его же плечо. Растрёпанная чёлка прикрывала глаза, руки лежали на коленях. Крайне неудобно.       Жан цокнул языком. Такими темпами шею Барановскому завтра гарантированно будет не повернуть. Жан бросил взгляд на стоящую в углу вешалку, на которой небрежно висела толстовка Барановского, подвешенная за капюшон. Доктор не думает долго — хватает толстовку, пропахшую дешёвыми сигаретами, и аккуратно складывает её в подобие подушки.       ”Октябрь, 18. Я могу экспериментировать с медсёстрами сколько угодно, но моё сердце останется к ним холодно. Ординаторы? У меня их было очень много: безмозглые, самодовольные, молодые. Толку от них было мало, пользы в операционной — тоже. А самомнения сколько! Но Сергей Барановский... Пожалуй, это что-то новое. Умный, по-настоящему умный, без лишних понтов, с неординарным мышлением, что я очень сильно уважаю, готовый бесконечно развиваться дальше и работать до потери пульса. Сергей — жутко горящий своим делом врач. В его тридцать лет (что, к слову, тоже непривычно, у меня зачастую были ординаторы гораздо моложе) он просто бешеный, его жажда знаний — неуёмна, его желание работать — безгранично и саморазрушающе. Буду честным, я не встречал таких, как он. Его запал вызывает у меня уважение, но вместе с ним и странное иррациональное раздражение (я не боюсь конкуренции, так почему?) и такой же непонятный мне интерес к личности Сергея. Мне хочется узнать его получше, и я не понимаю, зачем. Мне хочется с ним разговаривать на темы, не связанные с работой. Какая-то забытая человеческая часть во мне подсказывает, что ничего хорошего из этого не выйдет.„       Жан положил импровизиронную подушку на кушетку. Теперь нужно было уложить спящую красавицу так, чтобы она не проснулась. Пару секунд Жан Иванович смотрел на Сергея — задумчиво-нежным взглядом — его лицо было таким умиротворённым, спокойным, всегда горящие глаза сейчас были закрыты и видели, наверное, какой-нибудь спокойный сон, дыхание было тихим, размеренным...       Одну руку Жан мягко прижал к голове ординатора, другую — к плечу, и осторожно наклонил Серегея влево, так, чтобы его голова легла на толстовку. Переложив ноги на кушетку тоже, он снял с себя халат и накрыл им Серёжу. Не очень тепло будет так, но лучше, чем ничего.       Жан выключил свет в кабинете и тихо сел за свой стол, оставив включенной одну лишь настольную тусклую лампу. Всю оставшуюся письменную работу ординатора он взял на себя. Это, наверное, честно, ведь он всего лишь человек, хрупкий и смертный, ему нужно нормально отдыхать, иначе до шестидесяти такими темпами он не доживёт. А Сергей Жану нравился, хороший парень, толковый доктор... Жану бы хотелось, чтобы он прожил подольше.       Или совсем не этого хотелось Жану, но иррациональные мысли он отправлял тёмный ящик под крепкий замок, а ещё лучше таким мыслям отсекать голову, как вампирам, нарушившим договор с Хранителями.       И у него бы здорово получалось и дальше свои мысли закрывать глубоко-глубоко, но один взгляд в сторону спящего на кушетке ординатора — и замок на тёмном ящике ломается и падает на пол с громким стуком.       Халат сполз с плеч Сергея, и Жан тихо встал из-за стола, подошёл к кушетке и осторожно поправил его, окидывая спящее лицо Барановского своим самым нежным взглядом.       Да никакие замки тут не помогут.       Чёлка упала Серёже на глаза. Жан подавил свой тяжёлый вздох, подавить иррациональное желание — не смог. Голова отключилась, и вот его пальцы уже аккуратно заправляют волосы парня назад.       Ну что за проклятие.       Нет-нет, а раз в полвека это глупое сердце влюбляется в какого-нибудь смертного мужчину, а после страдает либо от неразделённых горьких чувств, либо от трагично закончившейся истории.       Жан кладёт себе руку на грудь, где под тканью халата и свитера, под кожей и рёбрами едва ли стучит его сердце.       Ну что же ты снова, ну пожалуйста, тише, ну зачем, родное?       А оно в ответ только громче о грудную клетку бухает, так, что Жан ясно и четко ощущает это у себя под пальцами.       А ещё в голове.       Понимает — попал, попал серьёзно.       И как ему выбраться?       А на надо ли?