Воспоминания зимы

Сонхва не знал, сколько времени заняла у него дорога домой — пригревшись в такси, он мирно продремал весь путь, уронив голову на грудь и не чувствуя блуждающей по лицу улыбки. Когда он, сонный и изнуренный, вышел к подъезду, над крышами дальних домов занималась заря. Поднявшись в квартиру, Сонхва прямо в прихожей сбросил костюм и, не утруждая себя уборкой и складыванием, поплелся в ванную. В темных комнатах не было ни души, и в опустелой тишине слышно было, как звенят об раковину капли воды на кухне. Подставив голову под тугие струи из душа, Сонхва надеялся, что потоки воды смогут хотя бы отчасти смыть навалившееся измождение, но в итоге разомлел лишь сильней, полностью утратив способность к здравомыслию. Вечер танцев, встреча с Хонджуном и его отцом, ссора с Джихёком и, конечно, оставшийся на губах вкус поцелуя под освещенным луной снегопадом — слишком многое произошло за минувший день, и Сонхва не мог и не хотел об этом думать. Забираясь в кровать, он скользнул взглядом по сбившейся подушке, хранившей на себе запах Джихёка, покосился на разбросанные по комнате вещи, лежавшие именно в том виде, в каком их оставил покинувший дом хозяин. Внутри шевельнулось горькое сожаление, и он спешно отвернулся, накрываясь с головой. Что сделано, то сделано, этим все и должно было закончиться, и запоздалые сомнения уже ничего не изменят. Вероятно, это и к лучшему — все это время они пытались подстроить и переломить друг друга, играли в сказку про любовь, которой не существовало в действительности, жили иллюзией, что сами же и выдумали. Теперь же Сонхва был свободен от иллюзий и самовнушений, свободен от обязательств и долгов совести — и от необходимости удерживать дистанцию с Хонджуном. Хонджун был первым, о ком подумал Сонхва, проснувшись от припекающих сквозь шторы лучей. Щурясь под их ласковым теплом, юноша вспоминал, как таял в горячности поцелуя вечером накануне, и против воли расплывался в улыбке, не в силах сдержать безотчетного и безрассудного счастья. Охвативший их вчера порыв был вовсе не отголоском прошлых чувств — Сонхва по-настоящему хотел этого, хотел поцеловать человека, что стоял в тот миг перед ним, без оглядки на все, что связывало их прежде. Как же говорил тогда Хонджун — «ты любишь только воспоминание обо мне»? Сонхва покачал головой, упрямо не желая соглашаться с уязвившими его словами. Что бы там Хонджун ни думал, Сонхва знал, что его влюбленность была продиктована совсем не ностальгией; да и разве можно было не влюбиться заново в Хонджуна, чья улыбка с годами стала лишь ярче? В конце концов, даже если корни его привязанности к Хонджуну вели к событиям семилетней давности, это не меняло ничего. Да, им пришлось претерпеть неудачу, да, их история не получила счастливой концовки — но кто сказал, что нельзя начать новую историю с чистой страницы? На развалинах прошлого они вполне могут попробовать построить что-то новое и прекрасное, и объединявшие их воспоминания будут в этом не преградой, но подспорьем. У них есть все шансы наконец-то стать счастливыми вместе — они так давно знают друг друга, им всегда было хорошо рядом, да и Миён, кажется, совсем не против сближения Сонхва с ее отцом… Хлопнув себя по лбу, Сонхва скатился с кровати и заспешил в ванную. Хороша же из него нянька! Так размечтался о безоблачном будущем с Хонджуном, что совсем забыл о делах в настоящем. Дел же его ждало немало: помимо брошенного в коридоре костюма, высилась в раковине гора немытых тарелок и стаканов — Джихёк, хоть и отличался неплохими кулинарными способностями, никогда не проявлял особой аккуратности в ведении хозяйства. Бросив взгляд на куртку бывшего парня, немым упреком темневшую в проеме шкафа, Сонхва запер дверь и вывернул краны до упора. Спустя полчаса он, распаренный и освежившийся, вышел из душевой и направился к кухне, намереваясь быстренько управиться со всеми насущными заботами и рвануть навстречу судьбе в лице Хонджуна. Дойдя до порога, Сонхва остановился. За столом, уныло уткнувшись носом в чашку, сидел Джихёк. — Привет, — неуверенно сказал парень после минутного молчания, избегая поднимать глаза на Сонхва. Тот не повел и бровью, старательно сохраняя холодный и отстраненный вид. — Ты за вещами? — поинтересовался он ровным тоном, поворачиваясь к Джихёку спиной и с грохотом опуская чайник на подставку. — Твоя сумка на второй полке слева, можешь еще чемодан взять. — Хва, перестань, — миролюбиво попросил Джихёк. — Я же по-хорошему поговорить хочу. — А я не хочу, — обозлился Сонхва, мигом утратив все напускное спокойствие. Он понимал, что ведет себя глупо, но идти на попятный не хотел, хорошо зная, как быстро его злость может смениться жалостью. Хватит, с него довольно — почему именно он всегда должен быть тем, кто проявляет гибкость и уступчивость? — Ни по-хорошему, ни как-нибудь еще. Собирайся и вали. — Да послушай же, — стул позади скрипнул, и на кухонную стойку упала высокая тень. — Ты серьезно считаешь, что я должен был просто взять и пойти с тобой танцевать на глазах у людей, которых буду встречать каждый день на работе? На глазах у главврача, который нашей бухгалтерше устроил разнос за одну только просвечивающую лямку лифчика? Да, я отказал тебе в танце, но это не значит, что я не люблю или не уважаю тебя — наоборот, я и о твоей репутации забочусь тоже! — Схватив Сонхва за плечо, Джихёк рывком развернул его к себе, и юноша машинально отвел глаза. — Это всего один танец, один-единственный гребанный вечер — и из-за этого ты готов перечеркнуть все остальное, серьезно, Хва? — Дело совсем не в этом танце! — Сонхва не знал, зачем продолжает пытаться что-то объяснить, но обида говорила за него. — Я бы смог закрыть глаза, если бы это действительно был один-единственный вечер — но это было далеко не в первый раз, не во второй, и даже не в десятый! Ты постоянно относишься ко мне с пренебрежением, постоянно смотришь, как на прокаженного всякий раз, когда я хочу приобнять тебя или взять за руку — просто взять за руку! И, прости, не ты говорил вчера, что для тебя все это — только развлечение? Вперед, развлекайся, только без моего участия. Я вижу наши отношения иначе — и я не вижу смысла их продолжать. — Хва, пожалуйста! — Темные глаза напротив топило настоящим отчаянием, и стойкость Сонхва резко надломилась. — Да, я наговорил сгоряча чепухи, но я совсем так не думаю на самом деле! Ты ведь и сам сказал многое, что меня задело, разве ты не можешь меня понять? — Не припоминавший ничего подобного Сонхва открыл было рот, готовый запротестовать, но Джихёк не дал ему вставить и слова. — Да, я разозлился, я психанул — и я испугался, потому что видел, как сильно ты расстроился из-за этого дурацкого вечера, а мне ведь просто хотелось провести время с тобой! Сонхва, солнце, — пользуясь растерянностью юноши, Джихёк взял его за руки и мягко пожал, — я знаю, что я не идеальный парень, но давай просто попробуем еще раз? Поверь, я никогда не хотел тебя обидеть или огорчить! Все, что я делаю, я делаю ради тебя и твоего счастья, даже если иногда и получается не так, как задумывалось. — Я верю, но… — Сонхва, не договорив, нервно облизнул пересохшие губы. Он так хотел быть непреклонным и принципиальным, хотел стоять на своем до конца — откуда же тогда взялось это замешательство, закрадывающееся в сердце? И почему вместо ссоры с Джихёком на ум приходят только счастливые минуты их первых свиданий? — Даже сейчас ты не можешь меня понять до конца, и вряд ли что-то изменится в будущем. — Но я хочу понять тебя, Хва, — Джихёк улыбнулся и легко потянул Сонхва к себе. — Дай мне шанс? Мы так давно вместе, так хорошо знаем друг друга, через столько прошли — кто другой сможет дать тебе то же самое? Я люблю тебя и знаю, что ты любишь меня тоже — пожалуйста, Хва, не лишай себя этого. Не лишай этого нас обоих. Сонхва сглотнул, не двигаясь с места. Слова Джихёка попали в самую точку — привыкнув к устоявшемуся укладу их отношений, юноша уже не представлял своей жизни без них. Страх остаться опять одному пригвоздил его к полу, и он не находил в себе сил даже для того, чтобы отстраниться. Снова брошенный, снова никому не нужный, снова жалкий и одинокий — Сонхва до дрожи боялся вернуться в состояние, в каком оставил его Хонджун, бросив накануне их первого дня Святого Валентина без причин и объяснений. Проведя несколько лет без пары и чьего-либо тепла под боком, Сонхва почти отчаялся обрести личное счастье и взаимную любовь, полностью уверившись в собственных неполноценности и неправильности, от которых так долго бежал в отрочестве. Джихёк вытащил его из этого состояния, помог поверить в то, что и Сонхва достоин симпатии и взаимности, стал средоточием всех мыслей юноши, его уютным и нерушимым мирком. И этот мирок по-прежнему окружал Сонхва, держа в цепкой хватке, неотступно следовал за ним, напоминая о себе каждым миллиметром их квартиры. Сонхва отвел взгляд и увидел чашку, что подарил ему Джихёк на прошлое Рождество; сделал шаг назад и наткнулся на кухонный диванчик, что они выбирали вдвоем, прижавшись друг к другу на матрасе в пустой еще комнате, наполненной их болтовней и зыбким светом единственной лампы. Неужели он и в самом деле рискнет разрушить этот мир, который так ревностно возводил последние два года? И ради чего — ради призрачного воспоминания и случайного признания, так и не получившего ответа? Сонхва боялся — и Сонхва был совершенно растерян.

***

Джуни 10:16 Сонхва, нам нужно расстаться Я больше к тебе ничего не чувствую Прости Сонхва перечитал сообщение несколько раз прежде, чем вернуть телефон в шкафчик, всякий раз чувствуя, как нутро сводит болью; торопливо пролистнул список звонков, надеясь увидеть там пропущенный от Хонджуна, но не обнаружил ничего, что могло бы пролить свет на эти невозможные слова. Хонджун написал ему утром, несколько часов назад — и все эти часы Сонхва провел в мучительной растерянности, едва ли слыша разговоры одноклассников и лекции учителей. Еще раз открыв ящик входящих, Сонхва убедился в том, что все его расспросы также остались без ответа, и с силой захлопнул дверцу шкафчика, не желая растравлять себя еще больше. Блеснули в свете ламп коридора ленточки подарка на Валентинов день, который он с такой любовью упаковывал вечером накануне; провернув ручку замка, мальчик отвернулся и быстро отер слезы, душившие его все утро. Обогнув толпу школьников, стекавшуюся к дверям столовой, Сонхва побрел в противоположном направлении к уборной. Что произошло? Что могло произойти за считанные часы после того, как они по своему обыкновению обменялись пожеланиями хорошего дня и обещанием встретиться в кафе после школы? Хонджун и Сонхва встречались уже больше полугода, и каждый новый день становился для мальчика самым счастливым в его жизни. Он действительно не мог поверить своему счастью, как не мог поверить и тогда, далеким жарким летом, полном безоблачного восторга и упоения его первой взаимной любовью. Чего стоил один только их поцелуй, оставшийся в памяти Сонхва драгоценным воспоминанием, к которому он неизменно возвращался в минуты разлуки! Тогда он посчитал случившееся случайностью, попыткой выразить дружеское сочувствие и поддержку — но Хонджун сумел убедить его в том, что все было взаправду, Хонджун, смущаясь и краснея, признался в том, что давно неравнодушен к Сонхва, Хонджун поцеловал его еще и еще — и Сонхва впервые за многие годы расплакался, как ребенок, задыхаясь от ликования в объятиях того, о ком прежде не смел и мечтать. Сонхва помнил, как они сидели тогда допоздна в безмолвном лиловом полумраке летней ночи, сидели, гладя пальцы друг друга и не произнося ни слова, боясь разрушить их тихую острую нежность; помнил многие другие ночи, сияние луны на трепетных волнах, теплый песок под босыми ногами, тяжесть чужой руки в его собственной; помнил первые прикосновения и первые взгляды, от которых внутри все вскипало и вспыхивало, несмелые поцелуи и разговоры до рассвета, запах сирени у подъезда, докуда провожал его после свиданий Хонджун, прозрачный свет его мастерской, где Сонхва подолгу сидел, разглядывая мерные движения кисти по холсту перед возлюбленным… Словно истовый коллекционер, Сонхва по крупинкам собирал мгновения их с Хонджуном любви, надежно запирая и сберегая в сердце — и вот все рухнуло в одночасье, разбившись о бесстрастные строчки на экране. Но что же могло случиться? — Я не понимаю, — хрипло прошептал Сонхва своему отражению, согнувшись над раковиной и роняя жгучие слезы на ее блестящую поверхность. — Не понимаю, не понимаю… Я ничего не понимаю! Нет, объяснение наверняка существовало, его просто не могло не быть. В конце концов, захоти Хонджун расстаться, разве сделал бы он это вот так, скупым сообщением в соцсети? Человек, которого знал и любил Сонхва, не мог быть настолько жестоким, а значит, ни к чему раньше времени падать духом. Наверняка это какая-нибудь неудачная шутка, может быть, Хонджун кому-то проспорил, а может, и вовсе посеял телефон, третий за последний год — он ведь всегда был так беспечен и неосмотрителен, и Сонхва столько раз его за это отчитывал! Так или иначе, они встретятся после школы, и все обязательно прояснится. Мальчик взглянул на наручные часы и мысленно застонал — до конца учебного дня оставалось еще два с половиной часа. Как же он высидит эти часы? В изнурительном ожидании время тянулось медленно, будто застывшая патока, и наконец-то покидавший школьные стены Сонхва едва удерживался от того, чтобы сорваться на бег. Не глядя на встревоженных близким итоговым экзаменом одноклассников, он спустился по лестнице и заспешил к станции метро; спустя несколько минут он все же бросился бежать, сталкиваясь с прохожими и перепрыгивая через сугробы. Легкие горели, но сейчас Сонхва был этому только рад — только бы изгнать из груди это ужасное предчувствие, только бы не думать о сообщении Хонджуна снова! Ворвавшись в вагон поезда, он так и не сумел заставить себя сесть и успокоиться и провел все время пути, нетерпеливо слоняясь у окон и ловя недоуменные взгляды. Подбегая к школе Хонджуна, он, впрочем, притормозил, а затем и вовсе перешел на медленный шаг, боясь и одновременно желая услышать правду. Все тело немело от страха, и обливавшийся холодным потом Сонхва с трудом передвигал ноги вдоль изгороди. Вскоре среди безликой гурьбы закутанных в куртки учеников показалась знакомая макушка, с недавних пор — пламенно-алая. Сонхва растер заледеневшие ладони и шагнул к воротам, преодолевая головокружение. — Хонджун, — позвал он почему-то севшим голосом, когда парень поравнялся с ним. Этот зов остался незамеченным, и Сонхва заговорил громче. — Хонджун! Тот вздрогнул и повернулся к мальчику. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и надежда Сонхва постепенно таяла, сменяясь обреченностью. Это был не он, не его Хонджун. Хонджун не мог глядеть на него так. — Что ты здесь делаешь? — засунув руки в карманы и не двигаясь с места, Хонджун безучастно наблюдал за тем, как Сонхва приближается к нему. — Нам нужно поговорить, — выпалил мальчик, одергивая сбившуюся от бега куртку. Взмокший и взлохмаченный, он, должно быть, являл собой нелепое зрелище здесь, но сейчас его это не волновало. — О том, что ты написал мне утром. — Я сказал все, что хотел, — пожал плечами Хонджун. — Говорить больше не о чем. — Но как же… — Сонхва беспомощно покачал головой, все еще не веря. Никогда раньше он не видел у Хонджуна такого равнодушного и отстраненного взгляда, никогда раньше не думал, что его лучший друг и возлюбленный станет вдруг ему таким чужим. — Ты можешь хотя бы объяснить, что случилось? Еще вчера же все было нормально, разве нет? — Я не обязан тебе ничего объяснять, — Хонджун слегка попятился от наступавшего на него Сонхва. — Я просто хочу все закончить, вот и все. — Значит, это все, что я заслужил после пяти лет дружбы и полугода отношений? — внутри всплеснулся гнев, и Сонхва ухватился за него, будто утопающий за соломинку. — Сраное сообщение в Какао и полный игнор от человека, который еще вчера строчил мне признания в любви? — И что тебе это даст? — зло поинтересовался Хонджун, пряча промелькнувшую в глазах неуверенность. — Все кончено, Сонхва. Считай, что это была просто случайная ошибка. — Ты не можешь, — Сонхва упрямо замотал головой, уже не скрывая струившихся по щекам слез. Его мир падал у него на глазах, разлетался на обломки всего, во что он верил и что любил, он сам падал в бездну без проблеска и выхода — и это было чудовищно. — Хонджун, пожалуйста, ты не можешь так поступить! — Сонхва? — окликнул его Хонджун с некоторым испугом. Давившийся рыданиями мальчик не ответил, опустившись на корточки у покрывшегося изморозью поребрика, и Хонджун присел рядом. — Сонхва, перестань! Сонхва закрыл лицо руками. Он не помнил, когда плакал так в последний раз — кажется, это было еще в детстве, когда он шел по школьному коридору, оставляя позади язвительные смешки и выброшенный в мусор шоколад. Сейчас он был взрослым, почти совершеннолетним юношей, сейчас его любовь разительно отличалась от той легкомысленной детской влюбленности — и он плакал навзрыд, содрогался от болезненных спазмов, хватал ртом воздух, захлебываясь и истерически всхлипывая. Ему хватило бы одного прикосновения сидевшего подле Хонджуна, чтобы успокоиться — но тот оставался неподвижным, бесконечно далекий и безразличный к горю Сонхва. Как же могла его сияющая улыбка угаснуть, обратившись отчужденной маской? — Хонджун, пожалуйста, — пролепетал Сонхва, икая и запинаясь. — Я знаю, что я не был идеальным парнем, н-но… если бы ты дал мне еще один шанс… если бы мы попробовали еще раз… Клянусь, я сделаю все, чтобы ты был со мной счастлив, клянусь! Прошу тебя, Хонджун, не поступай со мной так! Я все сделаю для тебя, обещаю, я… я же не смогу без… не смогу… — он задохнулся, не договорив. — Перестань же, — повторил Хонджун, страдальчески хмурясь. — Сонхва, успокойся, на нас смотрят! Не унижай себя и меня, хватит уже. Давай, поднимайся. Пошатываясь и цепляясь за изгородь, Сонхва с трудом распрямился. Все вокруг помутилось и поблекло, все расплывалось нечеткими пятнами, и мальчик почти утратил ориентацию в пространстве, захваченный своей невыносимой трагедией. Он не понимал, почему окружающие его люди продолжают болтать и прогуливаться у школьного забора как ни в чем не бывало — неужели они не заметили этой сокрушительной гибели Вселенной? Рассыпавшееся по снежной корке тротуаров солнце, освещенные розовыми огнями витрины, суета готовившихся к каникулам школьников — ничто не переменилось, все шло своим чередом, и лишь для одного Сонхва время прекратило свой ход, замерев в мертвом оцепенении. Ему казалось, что сама жизнь в нем остановилась, навеки превратив такого жизнерадостного когда-то мальчика в пустую бесчувственную куклу. Утерев лицо промокшей насквозь перчаткой, Сонхва откашлялся и поднял голову. Хонджун стоял чуть поодаль, вновь молчаливый и хладнокровный; лишь беспокойная морщинка между бровями выдавала его эмоции. Так и не дождавшись ответа, Сонхва развернулся и побрел прочь. — Тебе такси вызвать? — долетел до него голос Хонджуна, не понимавшего, похоже, что эти слова ранят Сонхва еще больше. — Дойдешь до дома? — Дойду, — проговорил сквозь стиснутые зубы Сонхва, не оборачиваясь. На него навалилась тупая апатия. Его мир, его маленький, прекрасный, невероятный мир рухнул — и Сонхва не знал, как будет дальше жить среди осколков своего утраченного счастья.

***

Коротко кивнув таксисту, Сонхва захлопнул дверцу и ступил на мощеную дорожку перед жилым комплексом. Снаружи было ветрено, и озябший юноша плотнее закутался в куртку, не слишком спасавшую от пробиравшегося к телу холода. Его переполняло тревожное смятение. Устав от споров и пререканий, он так и не смог дать Джихёку внятного ответа — по крайней мере, не до того, как их с Хонджуном отношения прояснятся окончательно. Думая об этом, Сонхва испытывал угрызения совести — неужели он готов расстаться с Джихёком только при наличии запасного аэродрома? — но и оставить без внимания произошедшее вчерашним вечером не мог. Да, он целовал Хонджуна и раньше, но вчера все было по-другому: теперь уже Хонджун подошел первым к Сонхва, первым потянулся к его губам, первым обнял за шею, заглядывая в глаза, и взгляд этот был юноше хорошо знаком. Именно так смотрел на него Хонджун когда-то, и это обстоятельство вселяло в сердце надежду. Мог ли и Хонджун хотеть возобновления их отношений? В любом случае, ничего против поцелуев и объятий с Сонхва он явно не имел, а значит, стоило попытаться хотя бы поговорить. Самого же юношу терзали сомнения: он твердо верил в то, что испытываемые им чувства были истинными, знал, что никакие усилия над собой не помогут ему забыть Хонджуна — и все же… Я люблю тебя и знаю, что ты любишь меня тоже — пожалуйста, Хва, не лишай себя этого. Сонхва закусил губу, ненавидя себя. Как бы сильно ни хотел он быть с Хонджуном, слова Джихёка эхом отдавались в висках, грея самолюбие и возрождая в памяти многочисленные моменты их любви. Джихёк любил его, Джихёк умолял его остаться, Джихёк нуждался в нем… и Сонхва солгал бы, сказав, что не чувствовал себя при этом польщенным. У выезда с парковки он замедлился, уступая дорогу громоздкому черному автомобилю. Тот, тем не менее, также сбавил ход, а затем остановился совсем — а через мгновение Сонхва увидел в заднем окне улыбающееся детское личико. — Ён-и! — Обрадованный, он устремился вперед, не успев задуматься о том, что Хонджун предпочитал машины совсем другой марки. Дверь со стороны водителя распахнулась, и на дорожке замаячил силуэт широкоплечего мужчины в длинном пальто. Прикрыв глаза от бледных лучей солнца, Сонхва слегка отступил и озадаченно нахмурился. — Господин Ким? — Доброе утро, — не удостоив Сонхва приветственным поклоном, мужчина приблизился к нему, загораживая проход к парадной. — Доброе, — кивнул Сонхва, вытягивая шею в попытках разглядеть девочку на заднем сидении. — Вы куда-то увозите Миён? — Я решил, что моя внучка должна провести рождественские праздники в кругу семьи, — согласно склонил голову господин Ким. Едва заметный намек в его словах неприятно задел Сонхва. Он вспомнил, с какой теплотой относились к Хонджуну его собственные родители — и как они, смеясь, в шутку говорили, что у них не один, а два сына. — Подумал, тебе стоит знать о том, что твои услуги в ближайшую неделю не потребуются. Это ведь ты работаешь у нее няней, верно? — Ваш сын нанял меня, — спокойно подтвердил Сонхва. — Мой сын, — повторил господин Ким, задумчиво рассматривая юношу. — Понимаю. Знаешь, ваш вчерашний танец вызвал довольно большой ажиотаж среди моих подчиненных — и это определенно не то внимание, какое мне хотелось бы привлекать к нашей фамилии. — Это был просто жест вежливости, — пожал плечами Сонхва, зная, что говорит неправду. — Просто танец, ничего особенного. — Хорошо, если так. — Мужчина обошел автомобиль и открыл багажник, извлекая наружу детское кресло. — В свое время я потратил немало усилий, чтобы избавить Хонджуна от его подростковых чудачеств, и не слишком жажду повторения подобного. — В каком это смысле? — уточнил Сонхва, почувствовав недоброе. Не спешивший с ответом мужчина склонился к задней двери, закрепляя кресло на сидении. Сонхва подошел ближе, надеясь увидеть Миён, но господин Ким снова вырос перед ним подобно внушительному монументу. — Хонджун всегда считал, что я не вникаю в его дела, всячески стараясь привлечь мое внимание всевозможными глупостями и выходками, — по-прежнему неторопливо проговорил он. — Разумеется, это было не так. Я хорошо понимал, что он, как и любой подросток, нуждается в протесте и самовыражении — и до поры до времени позволял ему это, закрывая глаза и на его безумные наряды, и на нелепое увлечение рисованием, и на пробелы в учебе. Когда он начал общаться с тобой, я надеялся, что ты сможешь оказать на него благотворное влияние, но вышло наоборот. Ничего другого, конечно, ожидать было нельзя — мой сын всегда отличался умением брать лидерство, унаследовав, вероятно, это качество от меня. Так или иначе, я позволял вам общаться, но со временем это общение стало чересчур… близким, — он усмехнулся, — и я принял решение закончить это до того, пока ситуация зайдет слишком далеко. — Вы не имели никакого права решать, с кем Хонджуну можно или нельзя общаться, — возмутился Сонхва, забыв о приличиях. — Это было его личное дело и его личный выбор! — Знаешь, чего я никак не могу понять в современной молодежи? — полюбопытствовал нисколько не впечатленный господин Ким. — Вашу удивительную самонадеянность. Едва выпрыгнув из пеленок, вы начинаете считать себя вправе самостоятельно принимать решения и распоряжаться своей жизнью, забыв обо всех стараниях тех, кто дал вам эту жизнь. Вы кричите о правах, но при этом не вспоминаете об обязанностях, защищаете свой драгоценный личный выбор, но не задумываетесь о том, к чему этот самый выбор может привести. Скажи мне, что может выбрать ребенок, не имеющий никакого опыта и багажа знаний за плечами? Если Миён сейчас захочет выскочить из машины и наесться снега — должен ли я уважить ее решение? — Миён пять лет, это совсем другое, — раздраженно ответил Сонхва. — Вы хотели воспитать в своем сыне самостоятельность и независимость, но о какой самостоятельности может идти речь, если даже в семнадцатилетнем возрасте он был не вправе выбирать круг общения? — Ты не сможешь понять меня, не имея своих детей, Сонхва, — покачал головой господин Ким. — Пять моему сыну, семнадцать или пятьдесят пять — он всегда был и останется моим ребенком, чья судьба всегда будет иметь для меня самое первостепенное значение. Я давал ему самостоятельность в определенных пределах — и ограничивал ее тогда, когда понимал, что она может выйти ему боком. Неужели ты считаешь, что решения семнадцатилетнего подростка могут быть разумней и правильней решений взрослого состоявшегося человека? Все, что я делал для Хонджуна, я делал ради него самого, ради его счастья и благополучного будущего, которое он готов был променять на временный всплеск гормонов. Даже если бы я смог смириться с вашими противоестественными отношениями, чего бы, конечно, не произошло — какое будущее могло ждать его с тобой, Сонхва? — Мужчина скользнул взглядом по растянутому вороту свитера Сонхва, и юноша, покраснев, вновь запахнул куртку. — Все, что я так долго вкладывал в него, пошло бы прахом. Сознавал ли последствия своих поступков он? Едва ли. Сознавал ли их я, человек, проживший жизнь и повидавший многое? Несомненно — и потому я принял решение за него, оградив Хонджуна не от самостоятельности, но от трагической ошибки. — Но это была бы его ошибка, — возразил Сонхва, успев догадаться, что именно — или, вернее, кто — встало между ним и Хонджуном семь лет назад. — Ошибка, которая стала бы для него жизненным опытом. Все дети должны совершать свои ошибки и находить свои пути их решения, должны падать и вставать, потому что иначе не научатся ходить совсем. Я понимаю ваше стремление защитить Хонджуна от того, что вы считали опасным — но вы должны были дать ему возможность увидеть и оценить эту опасность самостоятельно, должны были дать ему выбрать самому! — И я дал ему эту возможность, — заверил мужчина, открывая дверь автомобиля. — К счастью, благоразумие в нем возобладало, и вряд ли сейчас ему есть на что жаловаться. У него есть престижная работа, хороший дом, ребенок, уважение окружающих — а что было бы, не последуй он моим советам? Поверь, Сонхва, у него были все возможности оценить риски; в тебе говорит обида, я понимаю — но Хонджун сделал свой выбор именно что сам. В конце-то концов, не держал же я его под замком! Взвизгнули шины, и остолбеневший Сонхва еле успел отскочить в сторону. Проводив взглядом растворившееся в промозглом тумане свечение фар, он постоял еще немного, переваривая услышанное и собираясь с мыслями, а затем двинулся к дому. Неважно, что говорил господин Ким — Сонхва должен был убедиться наверняка. На этот раз Хонджун открыл дверь далеко не сразу — Сонхва простоял в коридоре по меньшей мере три минуты, прежде чем из квартиры донесся сердитый топот. Раскрасневшийся и недовольный, Хонджун высунулся наружу, явно готовясь выпроводить незваного гостя, и осекся, завидев на пороге Сонхва. — Хва? — растерянно проговорил он, отступая и давая юноше пройти в прихожую. — Так ведь мы же сегодня… Я не успел тебя предупредить, Миён… — Почему мы расстались? — напрямую спросил Сонхва, в упор глядя на Хонджуна. — Семь лет назад, когда ты отправил мне то сообщение и отказался что-либо объяснять. Почему? Хонджун застыл с открытым ртом. Сонхва ждал, не отводя взгляда, и по мере того, как затягивалось молчание, росло напряжение между ними, возвращая юношу в тот день, когда он впервые стоял на этом самом месте, не зная, что ждало его впереди. Сегодняшний визит обещал стать еще более тягостным — сегодня Сонхва собирался узнать, наконец, ответ на так долго мучивший его вопрос. — Встретил моего отца, да? — Хонджун криво усмехнулся, скрещивая руки на груди. — Спросил бы у него, зачем было подниматься. — Я хочу услышать это от тебя, — сухо отбил подачу Сонхва. — Хочу знать, ради чего ты отказался от меня и наших отношений. — Ты всегда был слишком… драматичным, — поморщился Хонджун. — Мы ведь уже не в школе, к чему эта патетика? Мой отец наглядно показал, что я потеряю, если решу продолжать эти отношения, я с ним согласился. Все. — Значит, вот чего стоили твои признания и обещания? — Сонхва попытался едко улыбнуться, но хватило его лишь на болезненную гримасу. — Цена твоей любви — место врача в больнице и возможность брать деньги из отцовского кошелька? — Господи боже, я был обычным подростком, который не хотел остаться на улице с голой задницей и без шансов на нормальное будущее! — взорвался уязвленный Хонджун. — Мы оба были подростками, о какой великой любви ты вообще говоришь? Ты же сам всегда мечтал стать врачом, Сонхва, сам всегда говорил, что готов ради этого душу отдать — и ты правда смог бы бросить все и уйти из родного дома из-за школьных отношений длиной в полгода? — Я не смог бы продать того, кого сам же и выбрал! — рявкнул юноша. — В отличие от тебя, я и будучи подростком отдавал отчет своим действиям и словам! — В отличие от меня, именно, — согласился Хонджун, вздрагивая от ярости. — В отличие от меня, Сонхва, ты рос в семье, где тебе не нужно было доказывать свои заслуги и успехи, где на тебя не смотрели, как на дерьмо, за каждый низкий балл за тесты. Да у тебя такого и не бывало, верно ведь? Ты у нас был умница, пример для всех, подающий надежды отличник — куда мне до тебя, да? А вот я, понимаешь, надежд отца как-то не оправдывал, хотя и из кожи вон лез, чтобы он хоть раз удостоил меня добрым словом. Ты не смог бы «продать» меня, Сонхва, потому что терять тебе было нечего — в отличие от меня. — Ах, оказывается, во всем виновато твое печальное детство, — хмыкнул Сонхва, неосознанно желая причинить Хонджуну как можно большую боль. — Ты, оказывается, жертва обстоятельств, а не собственной слабохарактерности. — Да, мать твою, да, именно так! — губы Хонджуна побелели, и Сонхва резко убавил пыл, поняв, что перегнул. — Я никогда не хотел быть врачом, ясно тебе? Да я и не стал бы им, если бы не отец, без которого я сейчас сидел бы в нищете с ребенком на руках! Ты вообще хоть немного повзрослел, Сонхва? Хоть немного понимаешь, что стояло у меня на кону, или можешь жить только в своих романтических фантазиях? Я, в отличие от тебя, не мог вот так вот взять и послать все подальше, надеясь, что потом оно само как-нибудь выправится! — Да, быть содержанкой куда удобнее, — с горечью сказал Сонхва. — И как, Джун, ты счастлив теперь? Со всеми этими благами, которые ты получил, когда согласился расстаться со мной — счастлив? Счастлив настолько, что полез ко мне вчера целоваться на пороге зала, где твой отец праздновал с твоими же коллегами, да? — Это совсем не… Это совершенно ничего… — Бескровное лицо Хонджуна пошло пятнами. — Я просто на секунду поддался эмоциям, понятно? Просто вспомнил в схожей обстановке, да еще и этот танец, вот и… Не знаю, что ты там себе уже напридумывал, но не означает ровным счетом ничего. У меня отличная жизнь, семья, работа… — Хороший дом и уважение окружающих, слыхивал уже эту песню, спасибо, — закончил Сонхва. — Красивая картинка, прямо как у тебя в твоем детстве, да? Забавно. Когда-то ты говорил, что никогда не станешь жить во лжи и притворстве, как это делали твои родители — а потом ради этого спектакля бросил меня, как конченый трус, даже на разговор не осмелился. — Да что ты вообще понимаешь? — Хонджун сжал кулаки в бессильной злобе. — Плевать, является мое благосостояние правдой или притворством — в любом случае, оно у меня есть. Да, Сонхва, я живу в хорошем доме, работаю на достойной должности, знаю, что моей единственной дочери не придется в чем-либо нуждаться — а что есть у тебя? Что тебе дало это твое мнимое благородство и пафосные восклицания о том, что ты бы никогда и ни за что?.. Ты мечтал работать в медицине, пахал ради этого, как проклятый, хотел заработать миллионы — и вот теперь ты, такой честный и правильный, сидишь без работы, образования и денег, да даже без своей пресловутой любви, о важности которой ты мне тут рассказываешь! Повисла пауза. Хонджун прерывисто вздохнул, успокаиваясь, сделал шаг назад, медленно поднимая ладонь ко рту. В его глазах мелькнуло осознание. Сонхва покачал головой, неверяще глядя на Хонджуна — человека, которого он, казалось, видел впервые. Что-то важное внутри оборвалось, растворилось в отзвуке хлестких слов, прозвучавших в коридоре. — Сонхва… — Знаешь, чего я правда не мог никогда понять? — тихо спросил Сонхва. — Да, допустим, никакой особой любви между нами не было — мы были детьми, экспериментировали, как ты сказал, со своей ориентацией и чувствами, играли во взрослую жизнь… Но ведь мы и друзьями были тоже, Хонджун. Мы дружили с восьмого класса, ты был мне ближе и роднее всех — и я никогда не поверил бы, что именно от тебя мне придется услышать подобное. — Сонхва, да я же не нарочно, — прошептал Хонджун, казавшийся почти таким же ошарашенным, как и юноша. Тот наглухо застегнул куртку и ступил на порог. — Вчера я сказал, что люблю тебя, — проговорил Сонхва перед тем, как выйти из квартиры, такой уютной и приветливой раньше, и такой тесной и сумрачной теперь. — Думаю, это тоже была всего лишь ошибка. Пройдя сквозь тонувшие в тишине коридоры, Сонхва как во сне спустился на лифте вниз и вышел наружу. Колючий ветер обжег лицо, и юноша, коснувшись щеки, обнаружил, что все-таки плакал, сам того не помня. Его потряхивало; через несколько шагов он грузно опустился на скамейку у дома и вытянул онемевшими пальцами телефон из кармана. — Сонхва? — Я насчет сегодняшнего разговора, — он почти не слышал себя, тупо уставившись в высветившееся на экране имя своего парня. — Я согласен. — Что, прости? Ты очень тихо говоришь, ничего разобрать не могу. — Я сказал — да, — Сонхва прикрыл глаза, оказываясь в спасительной темноте. — Да, наверное, мы можем… можем попробовать еще раз.