Воспоминания зимы

— Сонхва, открой, пожалуйста? — Мальчик не шевелился, невидяще разглядывая узоры на обоях, и стук в дверь повторился. — Сонхва, к тебе пришли. Сонхва вздрогнул и обернулся; очень медленно, крадучись, поднялся с кровати и сделал несколько шажков к окну. Несмотря на то, что окно это выходило во двор, Сонхва не оставлял надежды увидеть там хотя бы намек на присутствие того, о ком беспрестанно думал последние полтора месяца, и всякий раз эта надежда оборачивалась новой мукой и новым стыдом за свое малодушие. Он презирал себя за слабость, говорил себе о том, что Хонджун не заслуживает его страданий — и все же, выходя на улицу, неизменно принимался искать глазами знакомый силуэт; каждый раз, проходя мимо мест, где они гуляли когда-то вдвоем, Сонхва вновь испытывал прилив скручивающей боли, заканчивавшейся слезами. Все вокруг напоминало о его потерянной любви: музыка, которую они слушали вместе и которую он теперь ненавидел всей душой, одежда, в которой Сонхва ходил на свидания с Хонджуном, письменный стол, за которым они так часто сидели голова к голове, корпея над учебниками… Сонхва казалось, что Хонджун был в его жизни всегда, что он стал воздухом, которым дышал мальчик, стал основой и сутью всего его существования — и теперь, лишившись этого, он задыхался, умирал, словно выброшенная на враждебную сушу рыба. Целыми днями он ничком лежал на постели, всхлипывая в подушку и не замечая, как февральское ненастье за окном сменяется лучистым теплом марта. Даже сон, короткий и беспокойный, не приносил ему облегчения: проваливаясь в дрему, уставший от плача Сонхва снова видел себя рядом с Хонджуном, снова чувствовал мягкость его руки в своей, слышал смех и нежные признания — а проснувшись, снова заливался слезами, с новой силой переживая свою утрату. Много раз он слышал, что время лечит раны, но его собственная рана, казалось, стала лишь больше, превратилась в нестерпимо нывший нарыв, разъедавший душу Сонхва горечью и тоской. Думая об этом, мальчик падал духом еще больше — неужели он больше никогда не почувствует себя счастливым? Все деликатные попытки матери вытащить его из этого состояния только раздражали мальчика: как же она не понимает всю глубину его горя? Вот и сейчас, заслышав ее шаги за дверью, он не двигался с места, не собираясь вступать в очередной нудный разговор; слова о госте, впрочем, заставили его несколько взбодриться. Кто мог к нему прийти? Никаких других друзей, кроме Хонджуна, у него отродясь не было, а в последние недели он и вовсе растерял последних приятелей, упорно игнорируя сообщения и редкие звонки. Неужели?.. — Кто пришел? — Твой одноклассник, Чон Уён, — отозвалась мать, и у Сонхва опять упало сердце. — Он опять принес учебники для подготовки к экзамену и… — Я не могу сейчас выйти, — перебил ее Сонхва, возвращаясь к кровати. — Скажи, что я плохо себя чувствую или еще что-нибудь. — Нет уж, — голос матери, обыкновенно ласковый, стал угрожающим. — Не так мы тебя воспитывали, чтобы ты теперь и носу из комнаты не казал, когда к тебе приходят. Выйди и скажи ему все это сам, прояви уважение к однокласснику! — Ну, мам! — бормоча под нос ругательства, Сонхва с досадой сорвал со спинки стула измятую толстовку и провернул защелку двери. — Ладно, через минуту спущусь. Шаги за дверью стихли. Путаясь в рукавах и чертыхаясь, Сонхва стянул пижаму, давно ставшую его обычной одеждой, махнул расческой по отросшим волосам, заглядывая в зеркало. Баночки с уходовыми средствами, которые он прежде использовал в неизмеримых количествах, валялись на тумбочке неряшливой горой; у кроватной ножки обнаружились упаковка просроченных линз и запылившийся флакончик одеколона. Сонхва вспомнил, как прихорашивался он перед встречами с Хонджуном, и быстро отвернулся, усилием воли останавливая подступивший к горлу комок. Если он разревется перед Уёном, это будет верхом позора, а значит, Сонхва придется призвать на подмогу все свои актерские способности. Вряд ли этот визит продлится долго — кто сможет выдержать рядом с собой унылую тень, которой стал за этот месяц мальчик? Уже через пять минут он вернется в комнату и будет вволю упиваться своим несчастьем, неведомому ни одному другому человеку в мире. Утешив себя таким образом, Сонхва вышел в коридор и поплелся по лестнице вниз. — А вот и явление Христа народу, — с любопытством осматривавший гостиную Уён расплылся в улыбке. — Слушай, ты теперь еще больший дрыщ, чем был в последний раз, когда я тебя видел. Тебя как, ветром на улице не уносит? — И тебе привет, — скованно улыбнулся Сонхва, позволяя Уёну размашисто хлопнуть его по спине. О сверхъестественном дружелюбии его одноклассника давно ходили легенды, но Сонхва в упор не видел причин, что могли бы заставить Уёна обратить это дружелюбие на него. Они ведь почти не общались раньше вне компании, так зачем же он пришел? Почему не понимает, сколь болезненны для Сонхва любые напоминания об их прежних беззаботных посиделках? — Спасибо за учебники и извини, что долго не отвечал на сообщения, у меня телефон что-то глючить начал… — Ну да, и компьютер вдруг развалился, понимаю, — озабоченно покивал Уён, и Сонхва залился румянцем. — Ладно. Вообще я не только с учебой пришел — может, прошвырнемся кое-куда? Погода роскошная. — Я занят, — живо ответил Сонхва. — Готовлюсь к экзаменам. — А вид у тебя такой, как будто готовишься к погребению, — Уён закатил глаза. — Кончай разводить сырость и подними уже свою задницу с постели. Расставание с парнем — это не конец света, так что не хорони себя раньше времени. — Уён, пожалуйста, — взмолился Сонхва, чувствуя, как хлипкая плотина его выдержки дает трещину. — Давай не будем об этом? — Давай без «давай», — хладнокровно сказал Уён, подхватывая мальчика под локоть и увлекая за собой на диван. — Ты так реально скоро откинешься, и из-за чего? Из-за того, что твои первые отношения не закончились хэппи-эндом, как в сериалах? — Ты не понимаешь, — огрызнулся Сонхва, возмущенный таким оскорбительным пренебрежением. — Все я прекрасно понимаю. Ты лип к Хонджуну на протяжении пяти лет, сделал его центром своей вселенной, стал зависимым, как нарик последний — и кто тебе теперь виноват? Ты серьезно собираешься подчинить всю оставшуюся жизнь одному-единственному человеку, которому ты даже не нужен, Хва? — Я не могу. — Сонхва низко опустил голову, пряча проступившую на глазах влагу. — Я правда пытался забыть и перестать о нем думать, но не могу. — Ты и не сможешь, если и дальше будешь сидеть тут и плесневеть, — беспощадно отозвался Уён. — Смени обстановку, развейся и прекрати, наконец, вариться во всем этом в одиночку. Сегодня, вон, в художке весенняя ярмарка — сходи со мной, развлекись, может, с кем и познакомишься. — Художественный фестиваль? — от удивления Сонхва на миг забыл о хандре. — Тебя-то туда каким ветром занесло? — Вот сейчас обидно было, — Уён надулся. — Вообще-то я большой ценитель творчества — ну и задницы одного тамошнего скульптора, да. Что смотришь, я тебе об этом писал так-то. Его зовут Сан, он учится во втором классе старшей школы искусств и является произведением искусства сам по себе. Ты бы видел, как он горяч, когда сидит весь в этом своем гипсе и глине, в одной майке, такой сосредоточенный и… — Погоди, так ты тоже?.. — остолбенел Сонхва. Впервые за долгое время он обратил внимание на окружающую его действительность — и впервые задумался о том, что другие люди были вовсе не безликими болванчиками, чуждыми разворачивавшейся в душе мальчика драме. — Что — тоже? Тоже мотающий сопли нытик, зациклившийся на своей огромной любви? Нет, я адекватный. — Ну допустим, — пробормотал Сонхва, отходя от изумления. — Но если это ярмарка художественной школы, там же наверняка будет… — Он всегда где-нибудь будет и никуда не денется, — пожал плечами Уён. — Наш город, считай, большая деревня, рано или поздно вы все равно столкнетесь — и лучше бы рано, чтобы разом со всем этим развязаться. Сонхва промолчал, признавая правоту приятеля. Он не слишком задумывался о том, как будет развиваться его жизнь дальше, надеясь после окончания школы уехать в Сеул и выучиться, наконец, на медика, но слова Уёна заставили его усомниться. В самом деле, как он сможет сдать экзамен и поступить в университет, если все его мысли сводились к одному лишь Хонджуну? Нет, Уён совершенно прав: Сонхва давно пора выбираться из болота депрессии — пусть не ради себя самого, но ради возможности утереть нос бывшему возлюбленному. Сонхва докажет, что способен стать счастливым и без него, и тогда Хонджун наверняка пожалеет о своем опрометчивом решении расстаться. — Ладно уж, — Сонхва слез с дивана и направился к лестнице. — Погоди тогда немного, приведу себя в порядок. — Я в тебе не сомневался, — добродушно ответил Уён, придвигая к себе вазочку с печеньем, гостеприимно принесенную госпожой Пак. — И с волосами сделай что-нибудь, а то нас дальше порога не пустят. — Хорошо, — согласился мальчик, разглядывая себя в отражении оконного стекла и думая о любви Хонджуна ко всевозможным разновидностям причесок. — Слушай, как думаешь, мне пойдет быть блондином?

***

Хонджун 16:19 Да, кстати, у Ён в центре выставка будет, 23 декабря Приходи, она тебя очень приглашает:) Рассеянно покачивая ложечкой в чашке кофе, Сонхва облокотился на кухонную стойку с лежавшим перед ним телефоном. В который раз он открывал их с Хонджуном переписку в слабой надежде найти там подобие извинения — и в который раз терпел поражение. С той памятной ссоры прошло уже почти три дня, и за все это время Хонджун, как, впрочем, и сам Сонхва, не предпринял ни единой попытки выйти на контакт. Не то чтобы это сильно волновало юношу: одолеваемый раскаянием Джихёк купал его во внимании и ласке, оставив даже обычные пререкания и придирки, вновь заваливал подарками, возвращая Сонхва в их далекие конфетно-букетные дни, и мысли о Хонджуне понемногу меркли — но так и не гасли до конца. Дождавшись, пока дыхание спящего подле Джихёка выровняется, Сонхва вороватым движением доставал из-под подушки телефон и снова и снова листал сообщения, невольно улыбаясь былой легкости и непринужденности их разговоров. Он скучал по Хонджуну, и никакие самовнушения не могли убедить его в обратном; вставшее между ними отчуждение тяготило Сонхва, требуя немедленного разрешения. Порой он, поступившись гордостью, начинал набирать сообщение первым, однако нажать на иконку отправки так ни разу и не отважился. Да и с чего бы ему вообще следовало это делать? Хонджун сделал свой выбор, и Сонхва давно пора было бы признать, что их дорожки, на миг пересекшиеся, окончательно и бесповоротно разошлись. Побороть соблазн хотя бы иногда предаться воспоминаниям юноша, тем не менее, не мог, и потому, проводив Джихёка на работу, вновь открыл злосчастную переписку — а открыв, наткнулся на сообщение двухнедельной давности, о котором в свете последних событий и думать позабыл. Было ли это приглашение по-прежнему в силе? Никаких комментариев на этот счет Сонхва не получал, однако представить, что Хонджун окажется рад встрече, мог весьма слабо. С другой стороны, какое ему было дело до Хонджуна и его радости? Миён сама пригласила Сонхва, прожужжав долгожданной выставкой все свободные уши, и пусть они не были связаны кровными узами, но и огорчать девочку Сонхва права не имел. Плевать, что понравится или не понравится Хонджуну; Сонхва не позволит их личным отношениям влиять на его отношения с Миён, не станет подчинять свою жизнь человеку, что предал его из-за собственного малодушия. Гордо вскинув голову, юноша направился в комнату, намереваясь предстать на вечерней выставке в самом достойном и респектабельном виде. Об истинных причинах этого намерения он, равно как и семь лет назад, предпочитал не задумываться. Проведенный в тревогах и беспокойстве день пролетел незаметно, и спустя несколько часов Сонхва стоял перед приземистым, но широким строением, где бывал прежде много раз, забирая Миён после занятий. Сегодня это здание тонуло в гирляндах из фольгированных звезд и рыхлом влажном снегу, обрушившемся на их маленький городок со всей свирепостью. Тяжелое ночное небо казалось белым из-за тысяч разметавшихся в вышине снежных хлопьев; хлюпала под ногами растекшаяся по тротуару мутная слякоть. Крепко стянув капюшон в попытке укрыться от начинавшегося бурана, Сонхва спешно взошел на крыльцо, где уже толпились взволнованные родители с укутанными в пухлые комбинезоны детьми. Миновав холл и раздевалки, юноша в легкой растерянности прислонился к стене, не зная, куда ему следовало отправиться теперь. Он чувствовал себя неловко в окружении посторонних людей, что пришли поддержать своих сыновей и дочерей; опасения столкнуться с Хонджуном снова зашевелились внутри, заставляя Сонхва нервничать еще больше. Изо всех сил сохраняя внешнюю невозмутимость, он несколько раз прошел по коридору, заглядывая сквозь прозрачные двери выставочных залов, приткнулся к кофейному автомату в углу, изучая ассортимент напитков с самым живым интересом. Когда дымящийся стаканчик оказался у него в руках, Сонхва с облегчением вдохнул пряный согревающий аромат — и едва не расплескал содержимое, пойманный врасплох огласившим коридор возгласом. — Братик Сонхва! — Обернувшись, Сонхва незамедлительно оказался в цепком объятии разодетой в кружева и батистовые банты девочки и радостно улыбнулся, обнимая ее в ответ. — Ты все-таки пришел! — Как же я мог не прийти? — опустившись на корточки, юноша ласково потрепал Миён по покрытой колечками кудряшек макушке. — Какая ты красавица сегодня! — Папа сказал, что в этом платье я буду тут красивее всех, — Миён отстранилась, горделиво демонстрируя расшитый алыми узорами пышный подол. — Нравится? Он купил мне специально для выставки. — Смотри, как бы тебя не спутали с чьим-нибудь художественным шедевром, — усмехнулся Сонхва. — Ты здесь с папой? — И с дедушкой тоже, — кивнула девочка, и Сонхва слегка нахмурился. — Они у раздевалки, сказали, чтобы я сидела пока здесь, пока зал не откроют. По-моему, они опять ругаются. — Ругаются? Почему? — Сонхва понимал, что лезет не в свое дело, но любопытство развязывало язык. — Может, тебе просто показалось? — Да нет, они постоянно это делают, — отмахнулась Миён. — Когда дедушка к нам приезжает, они всегда о чем-то спорят — папа грустный и что-то говорит дедушке, а он почему-то злится и не соглашается с ним. Не знаю, почему, папа не хочет, чтобы я слушала, и всегда просит, чтобы я вышла. — И правильно делает, — Сонхва мягко пожал ладошку девочки. — Не думаю, что это что-то серьезное — даже самые близкие люди иногда ссорятся, так бывает. Повернись-ка на секунду, я тебе пояс подвяжу, чтоб не спадал. Пользуясь возможностью спрятать свои эмоции, Сонхва склонился над завязками банта и глубоко задумался. Выходит, не только он чувствовал себя разбитым в последние дни — Хонджун, если верить Миён, также был чем-то расстроен, регулярно ругаясь с отцом по неведомой причине. Но что могло его огорчить, и в чем пытался он убедить господина Кима? Стал ли тому виной его недавний разговор с Сонхва, или же то были всего лишь их личные и не известные юноше разногласия? Выпрямившись, Сонхва подавил досадливый вздох. И почему его вообще должно это заботить? Как бы сильно он ни старался перестать думать о Хонджуне, тот вновь и вновь бесцеремонно вторгался в мысли Сонхва, бередя зажившие раны и переворачивая с ног на голову его устоявшееся было существование. — Зал открыли, пойдем? — подпрыгивавшая от нетерпения Миён настойчиво потянула Сонхва за руку. — Идем, — кивнул юноша, протискиваясь через хлынувших в распахнутые двери людей. — Покажешь, где твои работы?

***

— Ну давай, показывай, где твой Микеланджело местного разлива, — прикрыв глаза от слепящего сквозь раскидистые кроны солнца, Сонхва огляделся по сторонам. Теплый ветерок гулял меж разноцветных павильонов у школьных дорожек, играл с гроздьями воздушных шаров на фонарных столбах. Несмотря на то, что во дворе художественной школы яблоку некуда было упасть, через украшенные флажками ворота проходили все новые и новые компании школьников, и Сонхва пришлось отойти к обочине, чтобы стянуть куртку и завязать ее вокруг пояса, спасаясь от жары. Когда же успела наступить весна? — Там, за стендом со всякой керамикой, — сиявший как новенькая вона Уён ткнул пальцем в указанном направлении. — Пойдем, а то я один с ним стесняюсь разговаривать. Послушно проследовавший за приятелем Сонхва хмыкнул — в его представлении слова «Уён» и «стесняется» никак не могли стоять рядом в одном предложении. Сам он, хоть и чувствовал себя несколько неловко, был вынужден признать, что идея Уёна оказалась не такой уж и нелепой: среди фестивальной суматохи, ярких красок и разноголосой болтовни тоска мальчика наконец отступила, напоминая о себе лишь легким покалыванием в груди при виде очередной палатки с рядами картин. Только сейчас, глядя на охваченных энтузиазмом школьников, Сонхва осознал, насколько сильно он привязал свою жизнь к Хонджуну, не впуская в нее ничего, что не касалось бы их двоих, и не замечая проносившейся мимо юности. Впредь он не позволит этому повториться; теперь он приложит все силы для того, чтобы выйти из многолетней ракушки и обрести свой собственный путь. — Хён, ты? Здорово, что пришел, спасибо! — высунувшийся из-за стойки со скульптурами парень улыбался во все тридцать два, щуря раскосые глаза и бурно махая рукой. Со своими высокими скулами и точеной линией подбородка он и сам походил на искусно высеченное из горы изваяние, и искоса глянувший на Уёна Сонхва подумал, что они и в самом деле великолепно смотрелись друг с другом. — В этом году тут столько народу, что я скоро помру от нервов. — Ваш стенд один из самых крутых, так что даже не думай, ты мне нужен живым, — засмеялся Уён, крепко обнимая парня — пожалуй, чуть дольше, чем это требовалось для обычного дружеского объятия. Сонхва, смущенно кашлянув, постарался слиться с глянцево сверкавшим баннером, но Уён, подцепив мальчика за шкирку, решительно подволок его к себе. — А это мой одноклассник Сонхва. У него не всегда такой скорбный вид, если что, это только сегодня. Хва, это Сан, мой очень хороший… знакомый. — Друзья Уёна — мои друзья, — улыбнулся Сан, приветствуя Сонхва полупоклоном. — Вполне подходящий вид для этого фестиваля — слышали уже про конкурс работ? Ребята с дизайна и живописи, по-моему, вообще домой не уходили со вчера, вон, сидят с позеленевшими минами. — Что за конкурс? — полюбопытствовал Уён, пока обернувшийся Сонхва рассматривал палатки на противоположной стороне двора. В глаза тут же бросилась миниатюрная фигурка с ярко-красными волосами, и оцепеневший мальчик быстро развернулся обратно. Взгляд заволокло туманом. — Сегодня здесь проректор по образовательной деятельности университета Хонгик, — ответил Сан, наклонившись к Уёну в попытке перекричать стоявший во дворе гам и не замечая выражения лица Сонхва. — Судьи отбирают самые интересные работы и выбирают из них лучшие. Призеры получают всякие льготы при поступлении, а те, кто займут первые места, получат полную стипендию на обучение — неплохо, да? — Очень даже, — согласился Уён. — Ты как, участвуешь? — Не, мне рассчитывать не на что, — махнул рукой Сан. — Да и смысла особого нет, я еще год буду учиться. Вот выпускникам несладко, для кого-то это вообще шанс на миллион. Оставив Уёна наедине с Саном, Сонхва отступил за снежно-белый куст черемухи, восстанавливая дыхание и постепенно успокаиваясь. Спустя минуту он решился взглянуть на Хонджуна еще раз. Даже на расстоянии было видно, как взволнован его бывший парень: заламывая руки, он беспрестанно метался у стенда, поправляя холсты и крутя их под навесом в поисках идеального освещения, встревоженно вглядывался, привставая на цыпочки, в прогуливавшихся между павильонами людей. Сонхва закусил губу, чувствуя, как жалость к себе сменяется жалостью к Хонджуну. Он знал, как важно для Хонджуна его увлечение, как знал и то, что господин Ким ни за что не станет оплачивать обучение сына в художественном университете. Сан ошибался — для Хонджуна этот шанс был не одним из миллиона, но единственным, который он мог получить вообще. — Сейчас Ёсан придет, и можно будет сходить к фудкорту перекусить, — говорил тем временем Сан, устало обмахиваясь расписанным веером, утащенным, по всей видимости, из стоявшей неподалеку палатки прикладного искусства. — Сонхва, ты как, с нами? — Не откажусь, — кивнул мальчик, сообразив, что ничего не ел с прошлого вечера. Говоря по правде, он в принципе не припоминал, когда ел нормально в последний раз. Дождавшись, пока сменщик Сана займет его место за стойкой, Сонхва двинулся следом за увлеченной друг другом парочкой к палаткам со сладкой кукурузой и булочками пуноппан, золотившимися запеченными хвостиками. Он понимал, что ему следовало бы дать Уёну и Сану побыть вдвоем, но стоять там, у выставочных стендов, наблюдая за Хонджуном, было выше его сил. Конечности казались ватными, заплетаясь при каждом шаге; в горле першило, кололо будто песком, душило подступавшими слезами. Сонхва думал, что хуже его снов не может быть ничего — однако увидеть Хонджуна вживую оказалось тяжелее, чем в самой правдоподобной грезе. И все же теперь, спустя полтора бесконечно болезненных месяца, к этой боли примешивалось что-то еще. Сонхва злился — злился на себя, на Хонджуна, на то, что он продолжает жить полной и насыщенной жизнью, позабыв о покинутом им возлюбленном. Как же Сонхва мог в нем так ошибаться? И неужели он продолжит и дальше терзать себя бесплодными сожалениями и тягостными воспоминаниями, пока Хонджун будет идти навстречу своей мечте? Глубоко вздохнув, Сонхва нацепил нарочито радостную улыбку и ускорил шаг, догоняя Уёна и Сана. Он докажет Хонджуну, что вовсе не нуждается в нем и его чувствах, станет счастливым и независимым мужчиной, способным найти отношения самостоятельно, убедит себя и весь мир в том, что заслуживает признания и любви подобно любому другому нормальному человеку. Он ни за что не почувствует себя брошенным снова.

***

— А теперь, дорогие гости, — провозгласила женщина с высоким пучком, поднося ко рту микрофон, — я оглашу наших талантливейших учеников, заслуживших награды за свои старания. Итак, приз за лучший рисунок в номинации «Символ года» вручается… Обогнув толпу родителей, Сонхва опустился на уголок подоконника, откуда ему открывался обзор на вереницу детворы, сидевшей на низких стульчиках перед судейскими столами. Поймав взгляд Миён, он ободряюще улыбнулся девочке; та, улыбнувшись в ответ, перевела глаза на руководительницу центра, вручавшую диплом и кулек конфет раскрасневшемуся от смущения мальчику. Рассматривая наводнявших зрительские ряды взрослых, Сонхва заметил Хонджуна, нервно сплетавшего пальцы и глядевшего на дочь со смесью волнения и обожания. Казавшийся не слишком заинтересованным господин Ким сидел рядом с кислым видом. — Победа в номинации «Рождественский вечер» присуждается, — женщина сделала паузу, поднимая со стола очередной сладкий подарок, — Ким Миён! Попрошу нашу юную художницу выйти сюда, чтобы она могла забрать свой заслуженный приз. Зал загудел новыми аплодисментами, пока лучившаяся улыбкой Миён спешила к его центру; перед тем, как вернуться на место, она сделала церемонный поклон, вызвав всеобщие умиленные вздохи и тихий смех у Хонджуна. Сияя от гордости, он хлопал громче всех, и Сонхва с удовольствием присоединился к нему, вполне разделяя радость Хонджуна. Он радовался не только успехам своей подопечной — искреннее счастье на лице бывшего возлюбленного грело сердце Сонхва, вытесняя из памяти все плохое, что было между ними. — Пап, можно, я их сейчас открою? — едва дождавшаяся окончания награждения Миён бросилась к отцу, привычно забираясь к нему на колени. — Здесь почти все мои любимые! — Они твои, так что делай с ними, что хочешь, — ответил Хонджун, целуя дочь в макушку и помогая ей надорвать конфетную упаковку. — Ты у меня просто умница, неудивительно, что тебя столько раз упомянули. — В ее возрасте можно было бы начать заниматься чем-то посущественнее, — сухо заметил господин Ким, скептически разглядывая дипломы девочки. — А что значит «посущественнее?» — простодушно поинтересовалась Миён, успев набить рот карамельками. — Ничего такого, что относилось бы к тебе, — с намеком на раздражение сказал Хонджун. — Миён будет заниматься тем, что ей нравится, вне зависимости от того, что посчитают или не посчитают существенным другие. — И у нее это прекрасно получается, — подтвердил Сонхва, подходя к семейству Ким. Не обращая внимания на вздрогнувшего Хонджуна и его нахмурившегося отца, он снова присел на корточки перед Миён и ласково ей улыбнулся. — Ты такая молодец, настоящая звезда вечера! Неужели ты и правда сама все рисовала? — Мне даже папа ничего не показывал, — с достоинством кивнула девочка. Запустив руку в пакет с конфетами, она извлекла наружу щедрую пригоршню леденцов и высыпала на колени Сонхва. — Но вы с ним все равно мне очень помогли, так что я с вами поделюсь, так будет честно. — Спасибо, конечно, — усмехнулся Хонджун, принимая свою порцию. Поднявшись на ноги, он легко потрепал дочь по спине. — Поезжай с дедушкой в его машине, я попозже приеду на своей, у меня еще дела. Сжав губы в тонкую линию, господин Ким перевел глаза с сына на Сонхва. Юноша видел, как сильно едкие слова просятся к нему на язык, и заранее приготовился защищаться, однако этого не потребовалось. Взяв Миён за руку, мужчина молча удалился, опалив напоследок Сонхва тяжелым взглядом; тот, так же не произнеся ни звука, устало привалился к стене, чувствуя, как отпускает напряжение встречи. Он обещал себе, что не станет унижаться перед человеком, не питавшим к нему ни малейшего уважения, что даст отпор любому, кто отнесется к нему с презрением и неприязнью — и все же претворить это обещание в жизнь оказалось куда сложнее, чем он надеялся. Стоя перед господином Кимом, Сонхва снова ощущал себя маленьким слабым мальчиком, вынужденным жить с осознанием собственной неполноценности; рядом с Хонджуном же он и вовсе превращался в бестолкового истукана. Сонхва не знал, как будет общаться с ним дальше, как сможет простить ему предательство семилетней давности — и как воспримет произошедшее сам Хонджун. Тогда он, кажется, не высказывал особого раскаяния; с другой стороны, никакой враждебности к Сонхва он также не проявлял. Рассеянно застегивая куртку, Сонхва поморщился: даже после всего сказанного он продолжал беспокоиться о чувствах Хонджуна к нему. — Спасибо, что пришел, — Хонджун догнал его уже у выхода, нерешительно потянув за рукав. — Для Миён это было очень важно. — Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу и не поднимая головы. — Для меня тоже. — Не за что, — кивнул Сонхва, поняв вдруг, что совершенно не готов — да и не испытывает большого желания — к новому витку выяснений и споров. Хонджун коротко улыбнулся. — Подбросить тебя до дома? — Что насчет твоих важных дел? — Сонхва толкнул створку двери, пропуская Хонджуна, и удивленно поднял брови: снегопад превратился в настоящую бурю, поглотившую крыши и дороги непроглядной пеленой. — Ну, вообще-то я имел в виду тебя, — отозвался Хонджун, с трудом перекрикивая вой метели. — Ты до метро сейчас доберешься только к утру, если вообще доберешься. Неуклюже пробиравшийся сквозь снежный занос Сонхва признал его правоту. Ноги проваливались в сугробы, и мгновенно вымокшие брюки неприятно облепили кожу; знобкий холод закрадывался под куртку, охватывал ребра, пробирал каждую клеточку замерзшего тела. И все-таки Сонхва не мог сдержать глупой улыбки, прокручивая в голове слова Хонджуна. Хонджун остался ради него. Хонджун хотел провести время с ним. — Ах, черт, — скатившись по отлогому сугробу к парковке, Хонджун обошел автомобиль, погребенный под толщей снега, и раздосадованно толкнул носком ботинка дверь, покрывшуюся бугристой корочкой льда. — Кажется, мы оба сегодня никуда не доберемся. — Может, попробовать раскопать путь? — неуверенно предложил Сонхва, тут же представив, сколько времени и сил уйдет на расчистку одного только выезда с парковки. — Попробую немного покачать, садись, — несколько раз дернув ручку, Хонджун, наконец, отпер дверь и с облегчением упал на водительское сиденье. — Не идет, — мрачно проговорил он спустя несколько безуспешных попыток сдвинуть машину с места. — Колодки примерзли, судя по всему. — И что теперь? — поинтересовался Сонхва, разбиравшийся в устройстве автомобилей на уровне очень начинающего новичка. — Ну, если у тебя в кармане не завалялись пара термосов с кипятком… Черт, я ведь и незамерзайку как раз вчера вытащил, чтобы место освободить, и вокруг никого, — Хонджун обреченно вздохнул и вытянул телефон из кармана. — Вызову эвакуатор. Ты же никуда не торопишься? Сонхва лишь фыркнул, вспоминая о собственном телефоне и недавнем сообщении от Джихёка, где тот по обыкновению извинялся за очередную задержку на работе. Определенно, спешить ему было некуда — не тогда, когда у него появилась возможность провести с Хонджуном пару часов в замкнутом пространстве. — Хонджун, — окликнул юноша немного погодя. — Насчет того нашего разговора. — По лицу Хонджуна пробежала тень, и Сонхва помедлил, подбирая слова. — Ты бы смог поставить перед подобным выбором Миён? — Нет, — твердо ответил Хонджун после недолгой паузы. — Ни за что.

***

— Наконец-то это все закончилось, — Сан широко зевнул, отпинывая с дороги схлопнувшийся шарик. — Не знаю, как вам, а для меня всякие такие мероприятия — скука смертная. — Ты такой же затворник, как и наш Хва, — покачал головой Уён, не выглядя слишком огорченным. — Придется почаще вытаскивать тебя из дома. — Да нет, просто не в восторге от больших сборищ — мне по душе обстановка уединенная, интимная, я б сказал, — Сан лукаво подмигнул Уёну, и шедшему позади Сонхва в который раз захотелось провалиться сквозь землю. — Давайте хоть глянем, кто там счастливчик, а то я, кажись, слегка задремал к концу церемонии награждения. Обойдя стайку младшеклассников, стаскивавших к выходу складные стулья, они приблизились к стенду с цветастым плакатом, по которому сбегали столбики с именами победителей конкурса. Сонхва отошел поодаль, давая Сану и Уёну вдоволь обсудить списки. Сам он в этом не нуждался: мальчик хорошо помнил бесстрастный голос диктора, перечислявший призеров — и потухший огонек в глазах Хонджуна помнил тоже. Ему было абсолютно плевать на бывшего парня, он не должен был испытывать к нему ни грамма сострадания — но отчего-то эти воспоминания саднили в груди, словно боль Хонджуна была и болью Сонхва. Словно они по-прежнему были одним целым. — Бедняги те, кто занял четвертые и пятые места, — сочувственно сказал Уён, забывший обо всем в присутствии предмета своего воздыхания. — Хреново знать, что ты был в одном шаге от победы. — Вообще странно, — заметил Сан, заглядывая через плечо Уёна. — Этот парень на четвертом, Ким Хонджун — он ж у нас один из самых крутых на живописи, ему такое блестящее будущее прочили, остальные все слюнями захлебывались от зависти. И работу он другую готовил вроде бы. — Видно, и тут передумал, — буркнул Сонхва, впервые за долгое время открыв рот. — Ребят, вы идите тогда, ладно? Я еще освежиться чего-нибудь куплю и в туалет заодно сбегаю. Уён заколебался, явно сомневаясь, стоило ли оставлять Сонхва одного; спустя мгновение, впрочем, желание провести время с Саном перевесило в нем новорожденную сердобольность. Участливо похлопав мальчика по плечу, он подхватил Сана под руку и быстро утянул его под сень деревьев на другой стороне школьного двора подальше от случайных зевак. Проводивший их взглядом Сонхва понимающе улыбнулся и, развернувшись, двинулся в противоположном направлении. Заходящее солнце купало крыльцо школы в расплавленном янтаре, и в темноте распахнутого дверного проема неторопливо кружились мерцающие пылинки. Пройдя через холл, Сонхва окунулся в разогретую жарким днем тишину коридоров. Влажный плиточный пол тускло поблескивал под косыми лучами заката, падавшими из высоких окон; в далеком полумраке открытых классов белели брошенные ватманы и обрывки фестивальных баннеров. Сонхва дошел до конца коридора, рассеянно ведя рукой по теплому дереву стенных панелей, заглянул в просторный актовый зал, где высились горой побросанные наспех стулья. В памяти вновь зашевелились воспоминания, но теперь они не приносили той острой, выматывающей боли — лишь светлую грусть и нежную ностальгию по дням, оставшимся в счастливом и безоблачном третьем году старшей школы. Здесь он ждал Хонджуна летними вечерами, разглядывая мотыльков у оконных решеток, здесь они, умостившись на щербатом подоконнике, укрывались от осенних дождей, барабанивших по усыпанным листьями крышам. Здесь, прямо за поворотом, находился класс живописи, где Хонджун сидел безвылазно почти целыми сутками, и Сонхва, недолго думая, толкнул двустворчатые двери. Внутри все оставалось таким, каким помнил мальчик: все те же красочные разводы на дощатом полу, те же сложенные у шкафов мольберты с казенными номерными значками на полочках — словно и не было тех полутора месяцев длиной в бесконечность. На стальных стеллажах пестрели ряды холстов, и Сонхва, пробежав по ним пальцами, остановился у нижней полки и всмотрелся в этикетку на подрамнике. Ким Хонджун, 3-2-14, 2016г. Подцепив холст за краешек, Сонхва аккуратно вытащил его на свет. Сам автор картины аккуратностью явно не отличался: обтрепанные концы бумаги дрожали на ползшем по полу сквозняке, внизу холста зияла неровная прореха — но Сонхва не замечал ничего. Застыв с приоткрытым ртом, он оторопело разглядывал собственное лицо, написанное небрежно, но с явным усердием — обычный почерк Хонджуна, способного сотворить шедевр несколькими мазками. Хонджун нарисовал его карандашом вполоборота, акцентировав внимание на больших, тревожно поблескивающих глазах, и чем больше Сонхва смотрел, тем больше понимал, сколько влюбленности и самозабвенного восхищения было в каждом штрихе. Похоже, Хонджун потратил на этот портрет не один вечер, с упоением перенося черты возлюбленного на оживавшую под его рукой бумагу. Подумав об этом, Сонхва снова испытал прилив беспомощного непонимания. Человек, что мог изобразить его так, не мог быть тем же самым человеком, на чьем лице он увидел то жестокое равнодушие. — Это должна была быть моя конкурсная работа. — Пол класса тихо скрипнул под приблизившимися к Сонхва шагами. — Я хотел выставить ее сегодня на нашем стенде. — Почему не выставил? — спросил Сонхва, не уверенный, что хочет знать ответ. Хонджун присел на корточки рядом, и мальчик мог видеть боковым зрением его тонкий поникший профиль. — Не захотел рисковать, — он горько усмехнулся, обводя ногтем растушеванные линии. — У нас ребята в основном пейзажи всякие выставляли, натюрморты разные, к портретам обычно с предубеждением относятся; да и к тому же… Вряд ли это было бы теперь уместно. — Жаль, — ответил Сонхва, все еще избегая смотреть на Хонджуна прямо. Он ждал нового всплеска отчаяния, но так и не почувствовал ничего, кроме спокойной печали, будто стоял у давней могилы родного и безвозвратно ушедшего человека. — Она красивая. — Если бы мне только хватило смелости… — Хонджун осекся, не договорив. Несколько секунд он неотрывно смотрел на картину, а затем, поднявшись, отступил в тень. — Можешь забрать себе, если хочешь, это же твой портрет. Все равно я этим больше не буду заниматься. — Почему не будешь? — удивился Сонхва. Если факт их расставания он с горем пополам сумел принять, то отказ Хонджуна от любимого хобби представлялся мальчику делом абсолютно невозможным. — Вряд ли теперь на это останется время, — пожал плечами Хонджун. — Экзамены, потом поступление… ну, сам знаешь. — Все-таки решил попробовать в медицинский? — Да, думаю, у меня получится, — Хонджун натянуто улыбнулся. — Уверен, я смогу стать отличным врачом. — Тогда удачи, — искренне пожелал Сонхва, сам поражаясь своему спокойствию. Поколебавшись, он вернул картину на место; Хонджун скользнул по ней взглядом и, кивнув мальчику на прощание, направился к двери. Перед тем, как выйти из класса, он обернулся и поднял глаза на Сонхва, коротко дернулся в его сторону, словно собираясь обнять напоследок или сказать еще что-то — но так и не сделал шага навстречу. Вернувшись в коридор, Хонджун плотно затворил дверь, и оставшийся в одиночестве Сонхва прислонился к стеллажу, слыша, как стихает эхо его шагов по плитке. Солнце село; зажегся за окном фонарь, заливший класс своим призрачным светом. Сонхва казалось, что вместе с этой дверью захлопнулась еще одна — та, что оставила за собой очень важную, но пройденную и закрытую главу его жизни. Наступал апрель — месяц его восемнадцатилетия.

***

Убаюканный теплом печки и мягким стуком ледяного дождя по крыше Сонхва дремал, откинув голову на спинку пассажирского кресла. Хонджун сидел рядом, и телефон в его руках был единственным источником света в погруженном в темноту салоне. Окна автомобиля запотели, и Сонхва видел сквозь опущенные ресницы, как капельки воды стекают по стеклам, сплетаясь в замысловатые узоры и разлетаясь прочь под порывами ветра снаружи. — Хва, — Хонджун зашевелился, гася экран телефона, и Сонхва повернулся к нему. Теперь мрак разгоняло лишь отдаленное свечение фонарей парковки, обрисовывавшее профиль Хонджуна и отражавшееся в его внимательных глазах. — Да? — Я думал о том, что ты сказал мне тогда, — Хонджун придвинулся ближе. Его рука дернулась, словно он хотел коснуться Сонхва, и юноша первый подался навстречу, накрывая его ладонь своей. Пальцы Хонджуна подрагивали. — И о том, что сказал я. И я подумал… Он потянул Сонхва к себе. Как завороженный, юноша продолжал склоняться к Хонджуну, пока не перебрался на его колени окончательно. Хонджун обнял его за талию, прижимая, скользнул руками выше, пробегая по напрягшейся спине и оглаживая плечи. Теперь между ними оставалось не больше двух сантиметров, и даже в темноте Сонхва мог рассмотреть каждую черточку Хонджуна — его вспыльчивого, несносного, порой резкого и несдержанного Хонджуна. Такого, каким Сонхва его полюбил. — Я подумал, что иногда, когда речь идет о мечте, риск бывает оправданным. И я готов рискнуть.