Pray for me

Это было время сильных страстей и больших преступлений, мраморных дворцов, шитых золотом платьев и опьяняющих пиров, — время, когда прекрасное господствовало над полезным и фантастическое — над разумным, когда даже злодеяние казалось прекрасным, потому что оно совершалось кинжалами из чеканной и дамасской стали, а яд подносился в кубках Бенвенуто Челлини. Макс Нордау.

      

***

      Через массивную дверь из городской темницы вышли рыцари, таща с собой практически мёртвое тело мужчины. Они волокли его долго — через весь район, давая полностью рассмотреть людям, что собрались лицезреть интересное событие. Проходя Лоджию деи Ланци, они перекинулись кивками с палачом и остановились у высокого здания — Палаццо Вéккьо.       Рыжие волосы потеряли свой оттенок от темничной грязи и пыли, в которой он провёл последний месяц. Глаза болезненно закрылись из-за лучей солнца, показавшиеся ему впервые за последние недели и ослепляющие. Грязная одежда, скованные руки и ноги свидетельствовали о прискорбном положении дел. Не успевшие зажить кровоточащие раны из-за трения кожи о грубую землю придавали ещё более жалкий и грязный облик.       Имперцы оклеймили его рабом, а флорентийцы — грешником.       — Так его!       — Убейте этого ублюдка.       — Чёртов предатель!       — Сдохни.       — Гори в аду!       Звон колоколов кампанилы Джотто доносился до самой площади Синьории хоть и слабо, но устрашающе, извещая о казни. Он болезненно отдавался в голове, словно лезвие проходило по коже. Проходило тонко и много. Снова и снова.       Казнь. Жуткое и мерзкое событие, но, как бы иронично это ни было, самое реальное и истинное.       Люди — странные существа. Они до ужаса, сковывающего и душащего, боятся умереть. Так почему же они упиваются чужой смертью и страданиями?       Прямо как сейчас. Бросают ужасные слова, камни, протухшую еду тому, кто сейчас умрёт. Тому, кого считают грязным и виновным. Тому, кто не заслуживает такой участи.       — Сегодня, 28 августа 1545 года согласно Юлианскому календарю, по приказу Его Светлости герцога Миланского, правителя Тосканы, младшего принца Габсбургского, Шото Сальвиати. Этот муж, посмевший переступить законы Империи, законы Церкви, посеявший смуту в народе из-за нарушения слова Божьего, а именно: за похищение людей и мужеложество, прелюбодеяние, убийства, обман… И, самое главное, за язычество, которое стало причиной бед Империи, началом распрей Великих держав, несчастьем бедных родителей, потерявших детей, беспорядков в храме Святого Отца. Виновник, Эйджиро Кассимо, будет казнён на глазах у честного народа во благо будущего Святой Римской Империи и Папских земель, также самой Тосканы! — Слова кардинала звучали слишком громко в этой тишине и слишком грязно в последующем шуме голосов простого люда.       Площадь Синьории в разгар жаркого августа была наполнена людьми. Шум, грязь, пыль. Заполнили её всю. Глаза мужчины, что был усажен на колени перед гильотиной, наливались слезами, он не мог произнести и слова из-за потери голоса после долгих пыток. Шарканье палача на помосте, медленно приближающееся к нему, вызывало мелкую дрожь по всему телу рыцаря.       На самом деле, он был лишен жизни уже тогда, когда его заключили в тюрьму.       Ведь самое ужасное наказание — это заставить потерять рассудок настолько, что человек сам начинает верить в то, чего не совершал, настолько, что начинает признаваться в своих самых потаенных секретах, возможно, тех, что никогда и не были его. Однако каким бы раздавленным он ни был, каким бы сумасшедшим не стал, не важно насколько он был силён или обречён, прежде всего он человек.       С такой хрупкой душой и тонкой гранью реальности и мира.       С чистой головой и дуновением летнего ветра в ушах.       Он думал, как перед смертью вся жизнь пробежит перед глазами, думал, что не боится, но страшится её, считал её неотъемлемой частью бытия. И, знаете, ведь не ошибся.       Эйджиро не боялся смерти, нет, и слёзы его текли не из-за страха перед неизвестностью, ведь то, что заставило течь кристальные соленые капли по щекам, — быть забытым, брошенным, и по-настоящему стать грешником перед семьёй, друзьями, перед Богом.       Он устремил взгляд в небо, позволяя каплям течь свободно, вздохнул полной грудью, параллельно наблюдая сквозь пелену в глазах за птицами, парящими в небе, полностью игнорируя гул толпы, чувствовал соленое жжение на коже. Опустив голову, он медленно осматривал толпу перед собой, пропуская лица разъяренных и злых людей, их взгляд, обращённый на него. Искал того, кто нужен ему прямо сейчас. И нашёл.       Неподалеку, ближе к середине толпы, неподвижно стоял силуэт мужчины в накидке с капюшоном. Однако даже она не смогла скрыть страх, застывший на лице, и мелко, еле заметно, дрожащие плечи. Тёмно-рубиновые глаза были широко раскрыты, а губы всё повторяли в немом шёпоте одни и те же слова:       — Остановитесь. Он не виновен. Хватит.       Эйджиро мог прочитать это по губам и был уверен, что тот тоже сможет прочесть его. Услышав звук затóченного топора, готового разрубить единственную веревку, что сдерживала лезвие на подъёме, он ощутил холод по всему телу и произнёс, не отрывая взгляд стеклянных глаз от товарища:       — Ты не виноват… — Лучезарная улыбка, наполненная грустью, появилась на лице мужчины. — Пожалуйста, не умирай, Кацуки.       Звук отрубленной плоти, упавшей на землю, заглушил всякий шум.       Кацуки перестал дрожать, он не ощущал ничего, корме горячих ручейков на щеках. Напряженные плечи резко опустились, словно были сломаны от тяжести груза на них. Он стоял и смотрел, как брызгает кровь из тела, как оно бездыханно падает. Видел, как отлетела голова и упала недалеко от его ног.       Смотрел в мёртвые, наполненные страхом и отчаянием, слезливые глаза Эйджиро, что так противоречили застывшей улыбке на его лице.       Ненависть поглотила его душу и тело, окунула его всего. Ненависть к людям, топчущим плоть его друга, ненависть к палачу, разрубившему веревку, ненависть к нему, по чьей вине прошла казнь, и ненависть к себе, потому что не смог защитить друга, брата.       Последней каплей стали последующие слова священнослужителя. От которых злость окутала мужчину, подобно туману, проглотившему лес в сумерках. Проталкиваясь сквозь толпу, он бросился в бега, и, найдя свою лошадь и оседлав её, мужчина без раздумий умчался в единственное место, где мог бы узнать местонахождение виновника публичной казни.       — Ублюдок, я убью тебя, — прошипел Кацуки сквозь сжатые до боли зубы. Пульсация отдавалась от нижней линии подбородка до самой макушки, усложняя состояние всадника.       Злость не отступала. И по мере того, как она оседала в сердце арагонца, вместе с ней болезненно душило чувство отчаяния от предательства.       

***

      — По словам нашего доверенного человека при Французском дворе, короли Франции и Англии, на недавней встрече делегаций в Париже, единогласно пришли к соглашению отречься от Папского престола в случае повторного нападения Испании на земли Юго-Западной Англии, которые в прошлом месяце были подвергнуты вторжению Арагонской армии, — пальцы кардинала Джованни постукивали по поверхности дорогого стола. В помещении, несмотря на плохие вести, стояла довольно расслабленная обстановка.       — Что ж, меньшего от них и не ожидал. Его Величество император будет рад данным новостям. Как-никак Британская держава начинает точить когти и, принимая факт высокого риска проигрыша против Габсбургов и Церкви, как и следует бастарду, бежит на помощь Франции, которая уже одной ногой в могиле благодаря тем же Габсбургам, — вино, что так сильно противоречит положению архиепископа Иннокентия и, в общем, всей Церкви, было неотъемлемой частью собрания кардиналов. — Отправьте доверенного гонца кардиналу Джулио. Слышал, он в скором времени прибудет в Ломбардию, где находится герцог Скáлигер, а также куда держит путь его брат, император. Это будет поистине хорошими вестями для наших господ.       — Несомненно, архиепископ. Как советник правителя Тосканы, хочу передать благодарность своего Господина, Шото Скáлигера, за верность и труд всех присутствующих. герцог Миланский и его брат, император Святой Римской Империи — Тойя Габсбург, передают свои дары дорогим труженикам. И верят в прогресс дальнейшей службы и вклад в будущий мир, с Вашей помощью, конечно же, — тонкий и в то же время низкий голос донёсся до ушей всех кардиналов.       Дверь зала для собраний собора Санта-Мария-дель-Фьоре со звуком открылась. Множество слуг прошли внутрь, неся десятки тяжелых сундуков, наполненных слитками золота, редкими драгоценными камнями и тысячами серебряных монет.       — Братья Габсбурги искренне надеются на то, что дары придутся милордам по душе. «Wer Wind sät, wird Sturm ernten» передал Его Величество, — произнёс светловолосый мужчина с хитрой улыбкой и не менее хитрыми глазами.       Валерио Альгьери, «верный пёс Сальвиати», произнёс воодушевляющую речь с таким же воодушевляющим подтекстом.       — Что посеешь, то и пожнёшь, — прошептал кардинал Джованни, услышав австрийскую пословицу.       —«Говорит, если хоть кто-то посмеет предать их, то проблема не будет завершена лишь нашей смертью. Ведь человек пожинает плоды своих действий. Дары — плата за наш труд и предупреждение. Занятно…» — Архиепископ добродушно улыбнулся своим мыслям, слова министра Тосканы вызвали в нём противоречивые чувства.       — Это выше наших заслуг: получать дары прямиком из рук двух Великих правителей. Но отказ лишь разочарует их, не так ли, милорд Альгьери? — Сложив руки в замок на уровне губ, не переставая улыбаться, задал вопрос архиепископ Иннокентий, взглянув на министра исподлобья.       — Несомненно, Ваше Святейшество. Они надеются на ваше довольство и хорошее настроение от мелких презентов.       — Раз это может расстроить императора и короля, то как мы смеем допустить это? Передайте нашу глубочайшую благодарность и верность Австрийской Короне и престолу Тосканскому, — подал голос до этого молчавший кардинал де Маре, — мы с превеликим удовольствием используем дары во благо нашего народа и страны.       — Прекрасно. Думаю, на этом собрание окончено. С вашего позволения, я удалюсь первым кардиналы, архиепископ, — встав из-за стола, Валерио слегка приклонил голову в знак уважения или, скорее, следуя правилам банального этикета, нежели чувствам.       — Вы собираетесь погостить в нашей обители ещё некоторое время? Двери Санта-Мария-дель-Фьоре всегда открыты для Вас, милорд, — спокойный голос архиепископа, пропитанный добротой и гостеприимством, остановил министра у дверей.       — Для меня честь получить такую возможность, однако меня ждут в Милане. Пожалуй, на рассвете я отклонюсь. Приятного вам вечера, господа, — усмехнувшись на предложение старика, Валерио с не менее обворожительной улыбкой произнёс это и, не дожидаясь ответа, покинул помещение.       Улыбка его спала, как только двери за спиной закрылись.       —»Ситуация принимает хорошие обороты, как и предполагал Его Светлость. Тем не менее нельзя останавливать слежку. Нельзя позволить ситуации стать удобной для коллегии кардиналов…» — От мыслей Валерио отвлёк неожиданно появившийся неизвестный в чёрном одеянии.       Почувствовав боль в спине от того, что его прижали к каменной стене, он ощутил холод лезвия у гортани. Внезапная растерянность сменилась на улыбку при виде лица виновника.       — Кацуки Бесерра. Быстро же ты примчался. Как тебе представление? Понравилось? — Валерио остановился, как только почувствовал лезвие, давящее на шею чуть с большей силой.       — Заткнись, ублюдок, я спрошу с тебя всё, как только разберусь с твоим драгоценным Господином, — злобно прошептал мужчина, — где этот урод?       — Следи за языком, плебей, ты говоришь о правителе Флоренции, герцоге Ломбардии. Прояви уважение, как подобает проявлять его простолюдину перед аристократом, — Валерио считал, что перед Кацуки нет надобности играть роль добродушного и честолюбивого министра, именно поэтому проговорил это в угрожающе-шипящем тоне.       — Ты правда думаешь, что мне есть дело до его звания, статуса и положения? Я задал тебе вопрос, где этот ублюдок? — Раздражение Кацуки нарастало всё больше и больше, не стерпев, он бросил мужчину, придавив ногой его грудь к земле. — Стоит мне приложить ещё немного сил, как твоя грудная клетка сломается и образует красивую ямку, будь уверен, я постараюсь приукрасить твою дохлую тушу и отправлю её в красивой обертке твоему хозяину. Если не хочешь умереть, отвечай, пока живой. Пока я позволяю тебе дышать. Второй раз не буду повторять.       — Он знал, что ты придёшь ко мне. Предупредил, каким импульсивным ты можешь быть. И о том, что ты не повторяешься, сказал. Даже немного смешно, — весёлая улыбка озарила лицо Альгьери, тот, вскинув бровь, продолжил: — Он в Милане, в королевском дворце, ждёт тебя. Поторопись, скоро он уедет и ты больше не сможешь добраться до него, Бесерра. Направляйся на север, дальше сам сориентируешься.       В следующее мгновение Альгьери почувствовал удар по лицу, боль сию же секунду распространилась по всему телу, звон в ушах усилил головную боль. Чуть дрожа, Альгьери приполз к колонне. Медленно сел, облокотившись о неё.       — Благодари своего господина за то, что он такой занятой. Если бы я не спешил, я бы выпотрошил тебя, а голову отправил бы драгоценной семье, дерьма ты кусок, — в глазах рыцаря засело презрение и отвращение к мужчине, сидящему на земле.       В последний раз окинув взглядом министра, он развернулся и направился к выходу из собора, пока его не остановил голос:       — Эй, Бесерра. Что бы ты сделал с собакой, кусающей руку хозяина? — Голос Альгьери на удивление не изменился, всё такой же весёлый, взгляд его был устремлён в небо.       — Убил бы, — ответ был краток, заставил министра поднять уголки губ.       Незаметно пройдя рыцарскую гвардию, Кацуки подошёл к привязанной лошади. Оглянувшись по сторонам, тот без особого труда нашёл правильное направление. Оседлав скакуна, немедленно дернулся в путь.       — Но! Пошла!       Сжимая в руках поводья, Кацуки ни на секунду не отрывал взгляд от горизонта, за которым находился он.       

***

      Воздух в Милане был намного чище, чем в других городах Ломбардии.       Тишина. Прибытие Лорда земель заставило жителей молчать, они лучше всех знали, что их Господин ненавидит шум. Лишь шелест листьев и чириканье птиц были слышны.       Закат.       Багровые лучи солнца осели на высоких мраморных колоннах, делая их ещё более изумительными, заставляя сверкать. Под этими лучами статуи на высоких башнях дворца выглядели поистине волшебно. Словно небо оплакивало конец лета, конец последних мирных дней. Легкий ветер, гуляющий по Королевскому дворцу, касался каждого уголка имения.       Мужчина с изящной прямой осанкой, руками, заключёнными в замок за спиной, и красиво зачёсанными назад волосами, неторопливо шёл по дворцу, краем глаза замечая свой силуэт в зеркалах по обе стороны коридора, отражающих кроваво-красные солнечные лучи на статуях, расположенных на капителях колонн. И единственным звуком в этой прекрасной тишине был стук мужских каблуков о бетонный пол, выстланный мраморными плитками.       Всё в этом мужчине кричало о его положении в обществе: расстёгнутый, короткий кафтан чёрного цвета, имеющиеся на нём дорогие жемчужные камни и детальные узоры на рукавах и краях, рубашка из дорогого белого льна, брюки и даже обувь, сделанная из чистой кожи, на жёстких, низких каблуках, подобающих мужчине. Перстень, переливающийся на свету, и цепочка на шее с подвеской в виде палочки из стали.       Двери в конце коридора открылись, стоило ему приблизиться к ним.       — Приветствуем, Ваша Светлость, — тихо произнесли стражники, склонив голову до уровня пояса.       Проигнорировав приветствие, мужчина направился в дальнюю часть огромного зала — в свои покои.       Первое, что заметил он, войдя туда — чистота. Поднос с фруктами и закусками, кувшин с вином, пара бокалов. Было глупо пить в такой час, да и дел было по горло, но он слишком много работал в последние дни, чтобы не позволить себе забыть о делах на некоторое время. Вкус изысканного вина, что так нравился ему, позволил расслабиться в кресле и едва заметно уставшими глазами взглянуть на закат через открытые двери балкона. Вечерний ветер ласкал его слух и открытую часть кожи. Растрепав укладку, он позволил своим волосам закрыть лоб и малую часть шрама на левой стороне лица.       Он не знал, сколько бокалов уже выпил, но чувствовал как алкоголь медленно проникал в кровь и потихоньку ударял в голову, однако никак не овладевал разумом.       Откинув голову назад, Шото прошептал:       — Когда же ты придёшь ко мне?       Двери покоев, без стука, медленно открылись, бесшумными шагами человек прошёл внутрь. Налив себе бокал того же вина, спиной встал к сидящему мужчине. Они наблюдали как солнце медленно садится за горизонт. Никто не собирался нарушать тишину ещё долгое время, пока на небе не остались лишь багровые пятна, извещающие о том, что завтрашний день будет таким же жарким, как и подобает августовским дням.       — Так и будете молчать, Ваше Величество? — Голос мужчины, устроившегося на кресле, прозвучал слишком устало.       — Какое невежественное приветствие, Шото. Разве так встречают императора? — Лёгкая улыбка коснулась лица стоявшего мужчины, он обернулся к брату, позволяя свечам осветить лицо.       — Ваше Величество так сильно хочет получить дань моего уважения? — Лукаво улыбнувшись, Шото очередной раз отпил кисло-сладкого вина. — К слову, мои владения не входят в состав Священной Римской Империи, так что приветствие должно быть с обеих сторон, брат.       — С каждым годом ты всё больше становишься неконтролируемым, и… — налив себе бордовую жидкость, молодой мужчина продолжил: — Всё менее послушным.       — Ты разочарован, Тойя?       Пристально оглядев брата, Император лишь добродушно улыбнулся.       — Отнюдь. Заставляет гордиться своим младшим братиком.       — Твои слова противоречат тебе. Сказал, что я непослушный. Я думал, что давно вышел из возраста, где меня зовут «младшим братиком», — последнюю фразу Шото проговорил, сымитировав тон старшего.       — Каким бы взрослым ты ни стал, для меня ты всегда будешь маленьким мальчиком, что просил разрешения у отца поиграть со мной и остальными, — он склонил голову влево, улыбка не сходила с его лица.       — Ты чего пришёл сюда? Не понравились покои? Решил у меня переночевать?       — Шутник. Фелиса написала, — услышав имя сестры из уст старшего брата, Шото открыл глаза и неосознанно нахмурил брови.       — Это из-за Франции и Англии?       — В письме она не упомянула этого, однако она была обеспокоена чем-то. Полагаю, что так и есть. Ведь… — не успел Тойя договорить, как ход его мыслей продолжил Шото.       — Ведь в случае повторного нападения Арагона на земли Англии, их отречение от Папского престола станет ударом по торговым отношениям Неаполя с морскими ходами Англии. Это принесёт не мало проблем сестре и зятю.       — Всё было бы замечательно, будь доступно нам море Англии, — проговорил Тойя, усевшись напротив брата.       — Напиши ей, что всё под контролем. Не зря же Нацуо отправился в Испанию, — Шото опёрся щекой о правую руку.       — Нашу умную и дорогую сестру беспокоит не разрыв торговых отношений, — слова Тойи звучали задумчиво. И, увидев немой вопрос во взгляде Шото, он продолжил: — А то, что Франция заключит брачный договор с Англией и тогда море будет на пару шагов дальше от нас, а также их освобождение от выплаты налогов банку.       — Однако ты предусмотрел это.       — У короля Англии больше нет прямых преемников, точнеечистокровных преемников. А если король-бастард захочет посадить на трон своего бастарда, в котором британской крови не больше, чем вина в этом бокале, как думаешь, какие последствия будут? Которая, к слову, последние два поколения принесла лишь убытки стране, — Тойя покрутил в руках бокал с вином на его дне.       — Но если Англия заключит с Францией договор, то получит доступ к её богатствам. Отречение от Папы снимет с них долги. Ты же не думаешь, что жадные англичане не рассмотрят этот нюанс? — Вино больше не помогало, короткий разговор высосал всю расслабленность из тела молодого герцога.       — Я рассмотрел эту возможность. Однако ты не забывай о важности чистой крови для французов.       — Ах, да. У бастарда-принца Англии ведь есть другая прямая угроза, так ведь? Кажется, у короля есть старший брат, рождённый в браке. Слышал, он унаследовал Уэльское герцогство и женился на датской принцессе. — Герцог на мгновенье задумался. — Сестра беспокоится небеспочвенно. Датчане — искусные мореплаватели, и обязательно поддержат ребенка своей принцессы на море, поэтому Франция, скорее всего, поможет герцогу Уэльса свергнуть короля, и женят своих детей. Так вот почему о встрече в Париже известно всем…       — Да. Король Эдуард знает об этом, поэтому поставил в известность церковь таким образом. Ведь она его единственная защита. — Император теребил указательным пальцем висок.       — Это бесполезно, ведь если Уэльский отпрыск породнится с Францией, то они смогут выплатить налог по частям. Это может произойти в очень скором времени.       — Именно поэтому и Франция скоро лишится прямых наследников. Да и к тому же, даже в случае такого исхода для честолюбивых и горделивых французов чистая кровь намного важнее богатства. Будет ли смысл в их гордости, если они закроют глаза на бастарда, правящего ими, Благородными? В таком случае Британия похоронит сама себя из-за долгов, но это займет слишком много времени. А Франция пойдет вместе с ней, ведь налог от твоего банка увеличится шестикратно в случае брака с огромным должником. Потому мы немного поможем им. В приближении к концу, — звук бокала, коснувшегося мраморного стола, разнесся лёгким эхом в тишине и молчании двух мужчин.       — Насколько мне известно, у Французского Короля четверо законных детей от брака, и все они не достигли и четырнадцати лет. Неужели ты и от них избавился? — Голос Шото прозвучал немного раздражённо.       Шото не был милосердным по своей натуре, ну или перестал быть таким очень долгое время назад. Однако его не очень воодушевляла мысль о лишении жизни детей, не имевших прямой связи с политикой пока что. Всё-таки цель не во всех случаях оправдывала средства.       — Я лишь помог им умереть, смерть настигла их сама. Бедные дети были больны и бились в агонии от неизвестной болезни, я лишь облегчил им жизнь, подарив безболезненную смерть, разве это плохо? — Слова брата прозвучали слишком спокойно для Шото, что раздражало его ещё больше. — Да и разве я уже не говорил? Когда дело касается членов моей семьи, жизнь других не имеет для меня значения. А если наш план провалится, то больше всех пострадаем именно мы.       Герцог не смог вторить ему, ведь для него всё имело тот же смысл. Ради братьев и сестры, ради дорогих племянников. Ради своей семьи он пойдет на что угодно, лишь бы сохранить покой их сна. Лишь бы не позволить им увидеть ту боль, через которую пришлось пройти немногим.       Слова его покойной матери глубоко засели в его пятилетнем сердце и кроются там до сих пор, напоминая о себе временами.       — Милый, запомни, ты родился в браке двух величайших династий. На тебе, как и на твоих братьях и сестре, огромная ответственность за это. Однако никогда не забывай, ты, в первую очередь, человек. И пока ты помнишь об этом, всем сердцем люби и защищай всё, что тебе дорого, — женские руки, обхватившие детские пухлые щёчки, заботливо поглаживали. — Ведь порой нам приходится прибегать к ужасным поступкам, следуя этому желанию. Приходится терять что-то, чтобы не дать лишиться жизни кому-то другому. Жертвовать чем-то, что не менее ценно. Иногда это жизни товарищей, иногда богатства, принципы, а иногда ты сам. Это ни в коем случае не делает тебя бесчувственным монстром, ведь семья поймёт. До тех пор, пока тебе не надо жертвовать, живи по истокам души, слушая своё сердце. Найди в жизни то, чего не смогла найти я. Счастья, — женщина с белоснежными волосами была подобна луне в ночном небе, её ласковый голос, словно самый сладкий мёд, ласкал слух.       Её глаза давно потеряли блеск, присущий живому человеку. Она была сказочно красивой и изящной, но такой несчастной и разбитой, что серебристые глаза напоминали густой туман в самые худшие дни жизни. Натянутая улыбка лишь наводила тоску.       Корона на подобии фероньерки, сделанная из серебра и украшенная драгоценными камнями, идеально дополняла её образ, как и платье из дорогого шёлка с узорами и камнями. Точно лунная нимфа — такой её считал мальчик. Одинокая слеза скатилась вниз по фарфоровой коже женщины.       Маленькая рука, которой была присуща детская мягкость, коснулась щеки, она аккуратно стёрла слезу. Гетерохромные глаза, не скрывавшие испуг в их глубинке, смотрели на неё. Маленький Шото никак не понимал, одного:       — Мамочка, почему ты такая грустная?       Внезапно нахлынувшие воспоминания исчезли так же быстро, как и успели осветиться в памяти. Воздух казался тяжелее. Груз осел где-то на уровне диафрагмы и давил на неё с новой силой.       — Сестра будет расстроена, — хмыкнул Шото, закинув в рот ягоду винограда.       — Она поймёт, всё ради нас, — задумчивый взгляд Тойи остановился на лице брата, который уже смирился с его решением. — Кстати, я тут услышал кое-что.       — Говори уже, — выжидающее молчание императора раздражало Шото.       — Ты приказал казнить Арагонского гвардейца? — Молчание брата заставило Тойю продолжить свою мысль: — Ты даже приказал насадить его голову на кол и оставить на главной площади. Нацуо ведь в Кастилии, не думаешь, что это как-то отразится на его планах?       — Не думаю. Это обычный преступник, которого мы должны были казнить. Ведь грешным людям место в аду. К тому же, Нацуо не дурак, если возникнут проблемы, он сам их решит. Не зря же ты отправил его одного.       — Хм, верно. Однако… действительно ли это был грешник? Или таковым сделал его ты? — Уголки губ императора медленно поднялись.       — Разве важно: виновен или нет? Пока народ так считает, он будет оставаться грешником. Это правда, что я поспособствовал этому, но дай скоту корм, и он сбежится на это место, не так ли? — Пальцы рук, лежащие на подлокотниках по обе стороны, по порядку бились о ее край, создавая своеобразную расслабляющую мантру.       — Ты казнил его потому, что действительно хотел сделать грешником?       Мужчина пристально глядел на брата, храня выжидающее молчание.       — Или ты хотел, чтобы все видели грешника именно в нём, а не в ком-то другом? — Улыбка Тойи в темноте, освящённой свечами, выглядела слишком хитрой. Тени осели на его лице.       — Ты хочешь услышать от меня то, что взбрело тебе в голову? Или то, что рассказал тебе твой крот? — В играх на выдержку Шото никогда не проигрывал старшему, как и сейчас. Об этом говорила ухмылка, красующаяся на герцогском лице.       — Кто знает… Пожалуй, я пойду к себе, хочу отдохнуть, — поднявшись с кресла, Тойя медленными шагами направился к выходу, по пути остановился у кресла брата, его рука несильно сжала левое плечо младшего. — Не вини себя, Шото, всё ради семьи. Я… Мы поймём.       От глаз Тойи не скрылись усталость и, возможно, крупица вины, спрятанной где-то очень глубоко и далеко в душе брата.       Еле заметно улыбнувшись услышанным словам, молодой Герцог томно вздохнул и, когда старший уже практически покинул его покои, подал голос, заставив второго остановиться.       — Брат, — Тойя не стал оборачиваться, лишь прислушался к тихому голосу младшего, — будь осторожен.       

***

      Тишина вновь окутала помещение, как только двери закрылись. Поток мыслей забрёл в голову мужчины: мысли о грядущем будущем, наполненном кровью, слезами, горем и властью.       Его прошлое, настоящее и будущее были связаны одной тонкой кровавой нитью.       Столько жизней пришлось лишить и сколько придётся.       Однако врагов с каждым днём не становилось меньше. Шото понял одно: пока у тебя есть власть, всегда будут те, кто хотят отобрать её, готовые пройтись по головам дорогих ему людей. И единственное, что можно сделать в таком случае, — бороться за неё, заставить их, предателей, плакать кровавыми слезами, заставить молить о пощаде, просить милосердия. И всё ради семьи.       Действительно ли только ради неё?       Шото ответа так и не нашёл. Не смог и больше не хотел. Силы иссякли.       — Прости мама, я так и не смог жить по зову сердца, — казалось, летний ветер унёс слова на улицу, далеко за пределы Ломбардии, далеко в неизвестность, где никто так и не услышит их. Его волосы, ровно разделённые по середине двумя цветами, взъерошились от порыва ветра, когда он вышел на балкон.       Еле заметные ночные светлячки в лице городских факелов и тех, что освещали остальную часть дворца, вызывали в Шото лишь отвращение ко всему окружающему. Светлячки в болоте, полном грязи, лжи и боли.       Его отец, Энджи Санчес Габсбург, был чистокровным австрийцем, наследником одной из величайших династии Европы, правящей не только самой Австрией, но и всей Священной Римской Империей.       Амбициозный с юношества мужчина всегда стремился к высоте и добился её. Ум, сила, талант — всё было заложено в нём с самого рождения, с той же умелостью он развивал в себе все лучшие качества, за что получал не мало похвал. И, как полагается человеку с высокой самооценкой, он хотел подняться ещё выше.       Туда, куда дотянуться сложно, туда, где его никто не достанет.       После перенятия всех титулов Габсбургов из-за кончины отца он понял, что ему мало. Мало тех земель и той власти, что была у него в руках. Ведь, какой бы великой ни была династия Габсбургов, власть приходилось делить. Делить с независимыми государствами: Италией, Испанией, с Францией и Англией. С Церковью.       Самым оптимальным и эффективным способом получения «бóльшего» была женитьба. Не просто женитьба на знатной дочери высокопоставленного дворянина. А брак с золотой жилой в мире власти и богатств.       Тоскана, имевшая всё: суверенитет, власть, земли, репутацию, богатства и чистую кровь — была подобна соблазнительной добыче для изголодавшего хищника. Хитрыми махинациями избавившись от мешающихся под ногами охотников за наследницей Тосканы, он заполучил единственную дочь короля Флоренции — Рей Андреа Сальвиати.       Конечно, король был не глуп и понять, в чём причина смертей и во внезапном брачном предложении, смог легко. Должен был отказаться, но не стал. Заманчивое предложение Энджи, на то время уже императора Священной Римской Империи, сулило дочери короля не только господство над большей частью Европы, но так же завоевание независимых Венецианского государства и всей Ломбардии, их присоединение к Тоскане, к становлению частью Флорентийской Короны.       Чезаре Карло Сальвиати с радостью выдал замуж свою дочь. Та не имела возможности отказаться, прежде заключив договор о том, что супруги отдадут Тосканский трон чистокровному наследнику, их сыну, перенявшему бóльшие черты Тосканы: белоснежные волосы и серебряные глаза — а так же, что супруги будут хранить брачную верность.       Свадьба прошла поистине роскошно, о ней говорили по всей Европе, так и за её пределами. В «счастливом» браке у императорской четы родилось четверо детей. К счастью, все оказались здоровыми, красивыми и талантливыми людьми, которых с детства нарекли «монархами», что лишь сглаживало самолюбие их отца. Впоследствии слова оказались реальностью.       План Энджи по захвату власти над всей Европой достиг лишь половины, но счастье его было в том, что дети унаследовали те же амбиции и продолжили воплощать его мечту в реальность даже после кончины императора.       Поистине сказка.       Сказка, наполненная грязью и кровью. Вызывающая тошноту и отвращение. Однако для Шото ни реальность, ни сказка ничем не отличались. Ведь грань между ними стёрта давным-давно.       Он стоял с безразличным лицом, наблюдая за появившейся луной. Дышать полной грудью не получалось.       Мало по малу он задыхался.       Краем уха мужчина уловил шум за дверьми и улыбнулся своим же словам:       — Кажется, этой ночью я всё-таки не умру от одышки, — действительно, закрыв глаза, он смог вздохнуть, наполнить легкие кислородом, — ведь мой воздух пришёл ко мне.       Шаги, не скрывающие присутствие человека, приближались к Шото. Звук затих примерно в двух метрах от него.       — Как ты мог?       Голос, наполненный гневом, обидой и ненавистью, заполнил тишину. Пустоту в сердце. Шаг за шагом выворачивал душу Герцога наизнанку.       — Ты пришёл, Кацуки.