Pray for me

Кому суждено с нами встретиться в жизни, с теми мы непременно встретимся, какими бы сложными и далекими путями ни шли они, и, как нам назначено поступить с ними или им с нами, так все и совершится. Чарльз Диккенс.

      

***

      Слова кардинала, озвучившие последнюю волю правителя на площади Синьории, не выходили из головы Кацуки ни на секунду:       — Дабы показать участь предателя и грешника, которая настигнет всякого, кто пойдёт по его стопам, голова его будет выставлена на всеобщее обозрение. Пока плоть не станет гнилью, птицы не заклюют её до костей.       Оседают в сердце мужчины, погружаясь в него всё глубже и глубже, касаясь внутренностей и всё плотнее, и плотнее прилегая к его душе.       Он прибыл во владения Миланского герцога из самой Флоренции за двое суток. Добравшись до небольшого холма у входа в город, мужчина взглядом устремился вдаль, туда, где багровые лучи солнца падали, словно дополняя живописную картину.       Высокие башни дворца, искусно сооружённые из белого камня, возвышались над городом, поглощённым тишиной и окрашенным в красный.       Нет, это была тишина не мёртвая и не кровавая, что царствовала бы там после смерти, горя или смуты. Она была поистине умиротворяющей. Жители, занимающиеся своими делами, дети, бегающие по округе, шелест листьев, негромкая мелодия, доносившаяся из одного открытого ларька музыкальных инструментов, разносилась ветром по всей местности, запах приближающейся осени и, конечно же, лучи солнца, укрывшие город, словно тёплое покрывало, напоминающее нам о маковом весеннем поле.       Сам город был похож на чистый мрамор, отражавший богатство народа, пребывающего в нём — абсолютно всё противоречило чувствам арагонца. Таким грязным, тёмным и шумным.       Дворец был великолепным. Белым, чистым и холодным. Дворцовая стража была крайне внимательна, как и подобает для защиты короля, однако для арагонца не составило проблем пробраться в самое сердце имения. Прохладный ветерок пробрался под самую мантию, коснувшись кожи под чёрной рубахой, несмотря на натянутый кожаный пояс, и вызвал табун мурашек. Коридор, пропитанный ароматом благовоний с нотками цветов, принесённых ветерком из открытых окон, мрамор и золото, серебро и алмазы, помещения, великолепные каждым чёртовым уголком в своей архитектуре — всё тут негласно кричало о богатстве владельца, и всё так противоречило Кацуки. Уставшему, пыльному и потному от почти двухдневной скачки, обшарпанному. Привыкшему пребывать в обветшалых лачугах, найденных для ночлега где-то далеко в пустоши, в грязных каменных стенах рыцарского полигона, реже в вонючих тавернах, отмечая там очередную победу с товарищами.       С каждым шагом по мраморным плиткам он злился всё сильнее и сильнее. Пропитывался отвращением, ненавистью и разочарованием. Когда двое стражников упали от удара в сонные артерии, он испытал омерзение. Когда пальцы коснулись тяжёлых массивных дверей, всего на секунду он застыл, ощутив, как потяжелели его дыхание и тело. Когда его нога вступила внутрь помещения, когда он увидел его, стоявшего спиной к нему самому, когда он приближался к нему шаг за шагом — абсолютно все доселе испытанные чувства сменялись одна за другой, такими парадоксальными и до упаду смешными для Кацуки.       Неизвестный трепет где-то под пятым межреберьем, так и рвущийся на свободу через толстую плёнку ненависти и обиды, пытающийся разорвать её на части, расколоть, отдающийся болью и воспоминаниями. Он хотел войти сюда сильным после стольких лет, показать насколько изменился, дать понять, что для него прошлое осталось в прошлом.       Нет, Кацуки не желал доказывать что-либо, он бы не стал делать что-то настолько очевидно-унизительное. Тем не менее, он хотел, чтобы тот знал и понял. Хотел, чтобы он увидел, как всё изменилось, как изменился он.       Хотел сам верить в это.       Однако прошлое идёт рука об руку с настоящим, и лишь это неизменно в жизни человека, покоящего надежду на свободу в беспристрастном будущем, покрытым туманом и неизвестностью, но не лишённым веры.       — Как ты мог? — Боль осела в горле, отдавалась пульсацией по всему телу, рука арагонца сжала рукоятку меча до побледнения костяшек. Он чувствовал, как вены на виске вздулись, как воздух стал горячее, как кровь вскипела на кончиках пальцев.       Тишина.       Молчание в ответ заставляло его мелко трястись от злобы, ненависти и обиды. Он смотрел на спину мужчины, наблюдал за тем, как тот приподнял голову, услышал его вздох полной грудью и практически почувствовал улыбку, будто тот наслаждался всей ситуацией. Наслаждался отчаянием в душе рыцаря, которое мог заметить только он один во всём проклятом мире.       — Ты пришёл, Кацуки, — низкий и хриплый голос мгновенно охладил накалённый воздух, пробежался мурашками по коже арагонца. Коснулся нутра. — Ты устал?       Гнев медленно наполнял тело рыцаря, словно в перевёрнутых часах, ожидающих последние крупицы песка, стремительно текущих вниз.       — Зачем ты это сделал? Мало было остальных ребят, и ты решил поиграть с его жизнью? Показать участь предателя? Грешника? Зачем, для чего? — шипя произнёс арагонец, опущенная голова смотрела на мозолистые руки, что мелко тряслись. Пытаясь скрыть это, Кацуки сжал руки в кулак, а взгляд, вновь устремлённый на герцога, наблюдал за тем, как его корпус медленно поворачивался к нему.       Тусклое освещение от зажжённых свечей слабо касалось мужчины, медленно вставшего лицом к лицу с арагонцем.       Беспорядочно, но в то же время аккуратно зачёсанные волосы назад, расстёгнутые пуговицы рубашки, открывавшие взор на бледную кожу и красивые ключицы. Спокойно подымающаяся грудь, слабая улыбка и эти до боли, ненавистно знакомые глаза, наполненные безразличием, молча наблюдающие за арагонцем — были словно лезвие, режущее живую плоть. Он тихо приблизился к столику с закусками и, взяв в руки один из сушёных цветков, медленно вдохнул запах горечи.       — Ты немного опоздал. Ожидал, что ты прибудешь раньше, — беззаботный голос, пропитанный скукой, коснулся слуха Кацуки. Высушенное растение было помещено в ёмкость для вина, готовое раскрыть засохшие лепестки в полной красе. — Но я рад, что ты в порядке, — звук красной жидкости, наполняющей стакан, казался единственной реальностью в помещении. В мире.       — Я задал тебе вопрос. Зачем ты сделал это?       — А ты как думаешь? — послышался встречный вопрос от распивающего вино на кресле мужчины, уложившего скрещённые ноги на пуф, что очень раздражало арагонца.       — Хватить играть в эти игры, грязный ты ублюдок. Мало тебе было жизней тех невинных людей, которых ты лишил семьи и дома в Арагоне? Захотелось Испанского престола, но отношения страны с Францией вам мешали, так ведь? Из-за этого ты создал конфликт и поспособствовал нашей отправке в Англию? Чтобы твой поганый брат смог войти в Арагон? Молодец, я тебя поздравляю. Твой идеальный план сработал на «ура». — Иронично похлопав, рыцарь вмиг приблизился к сидящему мужчине, нависая над ним. — А теперь-то что? Боишься, что гвардейцы проговорятся о ложной ссылке? Решил избавиться от доказательств? Отвечай, гнусный урод! — Руки сжимали подлокотники, молодой Герцог и среагировать не успел, когда поднесённый ко рту бокал с треском упал где-то в углу комнаты, разбившись на сотни тысяч осколков. Однако его реакция заставила арагонца кипеть от злости с новой силой.       — Сколько брани в устах Церковного рыцаря, — легкая ухмылка, немного наклонённая голова в левый бок, спокойное дыхание и это мерзкое чувство превосходства, которое было ощутимо, даже когда герцог смотрел на Кацуки снизу вверх. — За сквернословие наказание непростое. Это ведь грех, Бесерра. Будь бдительнее.       — Не тебе говорить о грехах. Это из-за тех документов, которые мы получили в Церкви? Из-за них император приказал тебе расправиться с нами? А?! К чёрту, ладно, ты убил их. Убил моих товарищей, будто избавился от использованных перчаток. Казнил, осквернил их честь перед сотнями людей, — Кацуки чувствовал, как голос срывался от злости, как дрожали его руки, потянувшиеся к мужчине, — но зачем… зачем ты выставил их головы в каждом чëртовом городе Арагона? Будто это выставка для бедных! Для чего?! — отчаянный крик, вырвавшийся из рыцаря, что сжимал притянутые воротники рубашки, отдался эхом в голове Герцога.       От Шото не скрылась обида в глазах Кацуки, который еле заметно дрожал, опустив голову.       Пытался скрыть глаза, скрыть раненую душу в них.       — Ты без особых усилий докопался до сути дела. И пришел ко мне, — равнодушный голос Шото монотонно и холодно проговаривал каждое слово, — ты ведь понимаешь, что я должен был сделать это. Мы стоим по разные стороны баррикад, и ценности у нас, соответственно, в корне отличаются друг от друга.       — Ценности? Жизнь подчиненных для тебя инструмент? Ты ведь знал их, был знаком с каждым из них. Мы делили хлеб за одним столом, и ты посмел так осквернить их? — Кацуки так и не поднял голову, однако руки продолжали сжимать шиворот Шото.       — Я уже ответил тебе на этот вопрос.       — А Эйджиро? Ты ведь знал, что он считал тебя другом. Знал… — дрожь в голосе рыцаря заполнила гнетущую тишину, парящую в покоях Герцога, горячие солёные капли упали на бедра мужчины проникая через ткань штанов. — Знал, как он дорог мне. Позволил нам дезертировать, избежать казни в Сарагосе, пробраться во Флоренцию. И всё ради чего? Чтобы окончательно надругаться над честью гвардейца? Ты лишил меня всего. Всех дорогих мне людей. Родителей, друзей, товарищей. Чего ты хочешь? Зачем ты продолжаешь меня тянуть за собой ко дну? Для чего? Почему… почему ты убил их?       Пристальный взгляд серо-бирюзовых глаз без намёка и на толику сожаления или сочувствия следил за каждым движением гвардейца, за каждой дёргающейся мышцей на лице, за каждой падающей каплей слёз.       — Хочешь узнать причину? Узнать, почему я сделал это? — Его руки медленно поднялись, коснулись дрожащих плеч рыцаря. — Почему я убил дорогих тебе людей? Ты отгадал столько тайн, но так и не понял одну простую? — Ладони Герцога мягко прошлись вверх по плечам к шее и остановились, достигнув головы, заставив поднять её.       Большие пальцы по обе стороны лица аккуратно стирали солёные капли, избавляясь от прозрачной пелены, позволяя герцогу взглянуть рыцарю в глаза.       — Правда хочешь узнать? — Уголки его губ поднялись в слабой полуулыбке.       Кацуки чётко видел своё отражение в глазах Герцога, наполненные тьмой и извращённым подобием чувств, таких далёких и непозволительных для человека высшего чина. Холодные герцогские руки неторопливо тянули рыцаря к себе, и через долю секунды Кацуки почувствовал горячее шипение в самые губы:       — Я сделал это из-за тебя.       Ощутил сладкий вкус вина с нотками горечи и кислинки на губах, смотрел в открытые разномастные глаза, что до неприличия находились близко, будто что-то сокровенное открывалось в них с такого расстояния, будто Кацуки смотрит на Шото из далёкого прошлого, которое теперь является лишь сном, давно забытым.       Кацуки застыл, не зная, что это, из-за чего так колотится в его грудной клетке. Отбивает оглушительные удары до мозга костей так, что даже кровь в нём начинает бежать по сосудам подобно тому, как добыча бежит от хищника, заставляя волосы встать дыбом и позволяя табуну мурашек безостановочно распространяться по всему телу. Но до боли дурманит таким неправильным для арагонца теплым чувством, разрывающим стену, выстроенную между его желаниями и рыцарским долгом перед своей страной, чувством, проникающим в самую душу. Горячий язык, что исследует его рот, проходясь по ряду зубов, касаясь десен, будто проверяет дом после долгого отсутствия, так собственнически завладев им.       Рука Герцога медленно прошлась по шее арагонца, зарываясь в волосы и так приятно оттягивая их назад. Кацуки и не заметил, как закрыл глаза, как он оказался прижатым к телу напротив, как слабость окутала его, от прикосновений мышцы словно парализовались, а разум затуманился мужчиной рядом настолько, что руки рыцаря сами жадно касались каждого миллиметра мраморной шеи герцога, очерчивая большим пальцем острые углы нижней челюсти.       И лишь когда что-то на подобии здравого смысла откликнулось в сознании арагонца, он разорвал поцелуй, оттолкнув мужчину. Лицо рыцаря исказилось болью, ненавистью и отвращением к себе. Руки, державшие его, расцепились так же неожиданно, как был оттолкнут герцог.       — Ты… Что ты сделал со мной? — от внезапной свободы Кацуки пошатнулся назад, чувствуя, как сбилось дыхание, и неожиданно он столкнулся с позади стоящим закусочным столиком.       Звук разбитой посуды, упавших на землю закусок и бесшумно падающих сушёных цветов раздался в полуминутой тишине.       Слабость тяжестью опустилась в теле, парализуя ноги, не позволяя держать равновесие. Рукой оперевшись о столик, другой Кацуки коснулся своего лица, глаза его зажмурились до невероятности сильно, неосознанно он начал давить рукой, пытаясь ощутить боль, пытаясь протрезветь. Однако разум был затуманен, он терял концентрацию и ориентировку стремительно, с каждой секундой, был виден лишь силуэт мужчины, медленно шедшего к нему навстречу, обрамлённого в тусклый свет свечей и яркую тьму, словно плащ, окутывающий его сзади, так пугающе и чарующе.       — Я бы посоветовал тебе не двигаться, не то можешь поранится, — спокойный низкий голос коснулся слуха арагонца.       — Что… ты сделал… со мной? Что… — горло ныло от боли, голос садился и пропадал.       Холодная ладонь легла на щеку арагонца, обжигая её, словно оставляя печать, клеймо, которое арагонец никогда не увидит, но от которого не сможет избавиться.       — Что я с тобой сделал? — Слышал насмешливый голос, ощутил, как мужчина сел на корточки на один уровень с его глазами, покрытые пеленой. — Стало неожиданно тяжело, не так ли? Голова закружилась, глаза затуманились? Прости, я старался не причинить тебе вред, но боюсь у тебя заболит всё тело, голова в особенности.       Кацуки больше не ощущал, как руки Герцога касались его, он не видел его приблизившегося лица, не мог сказать или сделать что-то в ответ. Но он чувствовал. Чувствовал, как горячее дыхание вновь щекотало его нос и губы, слышал дыхание мужчины. Его запах.       — Это действие гратинрия. Удивительное растение. Если его подсыпать в еду, никто и не заподозрит убийство, ведь смерть наступит от обычных симптомов, присущих гриппу. Он не оставляет следов, если использовать в правильных пропорциях, разбавляя с другим растением, проявляет невероятные лечебные свойства, порой даже как афродизиак используется. Только в моей семье, разумеется. Никто и не знает о его существовании. Человек, принявший его впервые, может умереть в муках. Ты же впервые его пробуешь, Кацуки? — вопрос был риторический, с издёвкой, арагонец чувствовал самодовольную улыбку герцога. — Не беспокойся, я никогда не убью тебя. К тому же, ты ведь не принимал его напрямую.       —«Напрямую?» — От мыслей, тяжёлое учащённое дыхание арагонца остановилось на секунду, прежде чем тот снова начал жадно поглощать необходимый сейчас кислород.       Осознание дошло до рыцаря. Цветы. Мгновение, когда герцог разбавил высушенные цветы с вином. Миг, когда они забыли о настоящем, дав чувствам выйти наружу и погрузиться в памятный поцелуй.       — В юношестве ты считал ядовитый поцелуй довольно романтичным, Бесерра. Думаю, с тех пор ты изменил множество своих мыслей.       — Когда… девять лет назад мы… вновь столкнулись, я думал, что нам под силу исправить хоть одну ошибку прошлого. Но как тогда, так и сейчас ты… дал мне понять, что моей единственной ошибкой был… — прерывистый сдавленный шёпот Кацуки достиг слуха герцога, — ты…       Тело окончательно предало рыцаря, тяжесть полностью поглотила его в свои глубины, лишь кресло, стоявшее рядом, стало опорой и преградой полному падению. Чёрная пелена накрыла глаза, ослепляя его окончательно. Отдалённый голос герцога был последним, что услышал Кацуки перед тем, как полностью потерять контроль над разумом.       — Подожди немного, Аэрис, мы вновь будем вместе. Совсем скоро… — шептал мужчина, обнимая бессознательное тело рыцаря, прижавшись к его лбу своим. — И больше печаль не унесёт меня от тебя.       Холодный ветер, такой неправильный для жаркой летней ночи, окутал тела мужчин, утопающих в ночной грусти, потушив своим порывом горевшие свечи и позволив луне стать единственным источником света во тьме — из прошлого и неизвестного будущего.       

***

      Ночная тишина окутала окраины Валенсии. Прохладный ветер, гоняемый морским бризом, гулял по всей территории портового городка. Готическая архитектура города была освящена луной.       «Город денег и сделок» — так его называли жители. Уже на протяжении полутора сотни лет Валенсия является одной из крупнейших экономических держав на Средиземноморском побережье — она была могущественным торговым центром, что стало одной из важных причин нападений и желания владеть ею со стороны других стран.       Основой экспорта являлись шёлк, текстиль и керамика. Городская торговая аристократия пользовалась существенными финансовыми привилегиями, что привлекло ещё больше клиентов, но с тем же порождало ещё больше зависти слаборазвитых портовых провинций. Купцы стекались сюда практически ото всюду.       Статус территории стал выше, когда в начале шестнадцатого столетия был открыт первый банк «Сальвиати», финансировавший сделки на купеческой бирже и обменных операциях. Державший идею на обмене продаж и выкупах. Культурный расцвет города находит отражение в великолепных зданиях, которые улучшились и реконструировались после открытия итальянского банка под руководством покойных герцога Сальвиати и его зятя Энджи Габсбурга.       Экономика с их приходом стала тяжелее и развивалась быстро.       Звук скрипящей кареты, сопровождаемый цокотом копыт скакунов, перебивал умиротворяющую тишину. Город, погрузившийся во тьму — слабый свет из глубин Валенсийского собора, отражающийся на его стенах, словно угасающие лучи солнца на закате, был подобен свечению факела в глубинах пещер. Ржание лошадей под их же бьющиеся о землю копыта звучало словно мантра.       — Мы прибыли, синьор, — раздражающий скрип последовал после того, как кучер натянул поводья скакунов, повозка моментально остановилась.       Мужчина, спускаясь по ступенькам кареты, глубоко вздохнул, прежде чем направится внутрь церковного здания.       Капюшон накидки упал, открывая взор на красное одеяние, схожее с тем, что носят церковные служители. Глухие шаги с шумом распространялись по коридорам собора Святой Марии, по мере того, как мужчина приближался к нужной двери, ведущей в частную комнату за главным алтарём, еле уловимый гул голосов становился всё чётче и чётче.       Рука мужчины остановилась у дверной ручки, а слух инстинктивно заострил внимание на разговоре, мужчина прислушивался к довольно громким голосам изнутри, походящие на крики:       — Мы не можем оставить всё, как есть! Со смерти Папы не прошло так много времени, а официальное назначение нового лишь в конце ноября из-за отложенных выборов. Однако все уже поклоняются безродному кардиналу из какой-то дыры! Возмутительно, он уже осел в замке Папы, разве нет, граф де Фернандес? Мы немедленно должны действовать!       — Так и есть, кардинал Пабло. Я знаю, тем не менее мы не можем так внезапно предпринять что-либо, Кардиналы высшего чина заподозрят или, по крайней мере, увидят угрозу для их планов. Мы должны действовать с умом.       — Кардинал Пабло прав, дата назначения Папы отложена из-за военных конфликтов, периодически возникающих как и на границах, так и внутри нашего Королевства и стран в подчинении Ватикана. Однако это простые отговорки, их не волнует происходящее за пределами их владений, им нужен предлог для получения большей поддержки неизвестному плебею. Сейчас затишье, и нам необходимо сделать хоть что-то. На данный момент, когда внимание Ватикана сосредоточено на конфликте с Англией, самое время предпринять меры.       — Как вы не понимаете? Это затишье перед бурей. Вы же не настолько глупы, чтобы не понимать, как это выгодно императору? И если в данной ситуации мы выдадим себя, то и нас нарекут предателями. Неужели вы не слышали, что сделал король Тосканы с рыцарями Сарагоса? Одного из святых рыцарей посмели оклеветать в прелюбодеянии и мужеложстве, мы ведь вырастили это дитя, и каждый из нас знал его честность. А то, что второй принц Нацарио сейчас в Кастилии, не забыли? Эти чёртовы Габсбурги скоро всю Испанию приберут к рукам, это вопрос времени. Именно поэтому…       — Кардинал Габриэль, осторожней со словами, ныне даже у стен есть уши, — сердца мужчин, так остро дискуссировавших, замерли на мгновение, когда дверь в помещение открылась.       — Кардинал Мануэль, это Вы, — облегчённые выдохи последовали за словами кардинала Габриэля, — рады вашему приходу, думаю, Вы уже понимаете о чём речь, что скажете на этот счёт?       — Я согласен с мнением кардинала Пабло, необходимо предпринять меры, однако сейчас ситуация шаткая, и нам не подвластно изменить что-либо. Ведь даже Его Высочество, принц Хуан, в товарищеских отношениях с королём Тосканы. Один неправильный шаг, — спокойная улыбка украшала строгое лицо мужчины, рука его махнула поперечно шее, изображая меч, рубящий голову, — и все мы последуем за теми несчастными детьми. Последнего покойного ведь звали Эйджиро Кассимо?       — Да. Днём мы помолились за него, уповаем на Господа и надеемся на успокоение его души, — Мануэль одобрительно кивнул в ответ.       — Так что же вы предлагаете делать? — нервно теребя пальцами рукав камзола, маркиз Д’Авалос‎ прозвучал слишком мрачно, как раз под стать царящей гнетущей атмосфере.       — Для нас первоначальная цель: сохранить покой в нашем королевстве и не терять своего влияния среди народа. Сейчас они, Габсбурги, в этом затишье словно хищники наблюдают за жертвой, выжидают. Юноши эти поистине умны и сильны, однако они люди. Такие же, как и мы, совершают ошибки, молятся Богу и, — под весом тела кардинала стул скрипел, глаза его, подобно гиене, нашедшей добычу, сверкали, а жуткая ухмылка лишь бросала в дрожь, — теряют дорогих людей.       — Что вы имеете ввиду?       — Мы не будем делать что-либо, ведите себя как обычно, по крайней мере, пока что. В мире, таком грешном и прекрасном одновременно, ничего не идёт без сучка и задоринки. В скором времени вернутся Её Величество королева и принц с принцессой. Здоровье Её Высочества, по источникам, слабое.       — Вы… собираетесь избавиться от принцессы? — шок застыл на лицах мужчин.       — Какие опасные слова, маркиз. Разве посмею я, верный слуга Божий, навредить его же созданию? Мы просто закинем наживку, как это делают браконьеры для поимки дичи. Наживка лишь должна достаточно заинтересовать короля, а последствия уже будут зависеть от его выбора. Командир ордена ведь всё ещё жив.       — И какая же это наживка?       — Святой Грааль. Наш собор является хранилищем для него. Он будет нужен для Папской коронации. Когда наступит время, вы поймете, почему именно Грааль. А командир, верой служивший Арагону, станет прекрасным щитом.       — Понятно. В итоге, нам нужно просто ждать коронацию?       — Это тоже. Однако главная цель — прибытие королевы во Флоренцию. Это случится совсем скоро, так что не будем буйствовать и принимать поспешных решений.       — В таком случае чем же больна принцесса? Вы уверены в этом?       — Она больна, только неизвестно чем. Именно это и надо разузнать, — ответил Мануэль. — Кардинал Пабло, вы говорили, что в Сиене живёт ваш брат, может ли он оказать нам услугу? — умиротворение, ниспадающее с лица кардинала Мануэля, вводила в напряжение всех присутствующих.       — Я свяжусь с ним.       

***

      Лучи утреннего солнца, что так неприятно светили в лицо, заставляли периодически хмуриться. Чувствуя раздражение, арагонец резко распахнул глаза, ощущая тревогу от невидимой неизвестности. Сильная головная боль после пробуждения дала напомнить о происшествии минувшей ночи. Медленно возвращая фокусировку глаз, мужчина увидел незнакомые потолок и стены.       Шорох, что привлёк его внимание, заставил мгновенно напрячь каждую мышцу тела и принять сидячее положение.       — Ты проснулся.       Сфокусированный взгляд наткнулся на мужчину, расслаблено сидящего в кресле у края спальной кровати, скрестившего ноги, а руки заключившего в замок.       Тонкая рубашка с глубоким вырезом вплоть до солнечного сплетения, чёрные кальцони, накинутый сверху шёлковый халат и чёлка, что падала на еле заметно сонные глаза, гласили о недавнем пробуждении Герцога.       — Где моя одежда? Почему я… — Арагонец лишь сейчас заметил, что на нём такие же рубаха и кальцони, что и на мужчине напротив.       — Я приказал её забрать. Она не подходит для назначенной встречи, — проговорил Герцог, получая в ответ немой вопрос в глазах. — Валерио был во Флоренции, на ежемесячном сборе глав. Половина из которых напрямую вели торговлю и более «крепкие» отношения с Арагоном.       — Что ты задумал опять? Не позволяете ли Вы себе слишком многого, Ваша Светлость? Или Вам больше нравится «Ваше Величество»? — поднять тело с постели арагонец так и не смог.       — Всё ради тебя. Скоро принесут надлежащую одежду, ты ведь слышал о приватной встрече? Его Святейшество прибудет через пару часов. Как раз к этому времени действие яда закончится.       — Пошел ты к… — речь разгневанного мужчины была грубо перебита.       — Ты должен надеть форму. Скоро внесут изменения в Церковь: создадут особый элитный отряд рыцарей, где каждый служитель будет выполнять определённую роль. Высший орден Христа разбит после смерти Папы Антолия V, новому папе Клименту VII нужен более надежный и сильный орден. После вашего нападения на земли Британии Арагон был уязвим некоторое время, и взамен на поддержку архиепископ Сарагоса радостно отправил одного из лучших рыцарей Церкви Сан-Пабло на служение Папе, в знак верности. Надеюсь, в Италии тебе понравится, Кацуки. Ты должен быть бдительнее, это не твоя Испания, люди здесь намного опаснее, — пальцы Герцога поочередно бились о поверхность подлокотника.       — Новый орден Ватикана? Изменения в Церкви? Новому Папе? Отец Бенедикт отправил меня в качестве заключения договора? — Злость кипела в теле рыцаря, словно котел кипел над пламенем Римским. — А слухи оказались верны. Габсбурги теперь не просто правители Империи, ваши грязные руки и до Церкви дойти успели. Насколько же велика твоя власть? Война с пиратами прошла на землях Англии в декабре прошлого года, жалкие англичане хотят отречения, из-за чего обвинили Арагон в нападении. Это знали лишь те, кто участвовал в битве. И те, кто вёл её. Не сомневаюсь, что твоя семейка потрудилась и над этим. Получил меня таким образом, избавился от ордена Арагона и получил подпись короля — ты прекрасно выигрываешь в своём спектакле. Нового Папы, хах? Со смерти Понтифика Анатолия V не прошло и полтора месяца, выбор нового Папы произойдет не меньше, чем через месяц! Официальных претендентов даже не выдвигали, однако все уже склоняют головы перед неизвестным Климентом. Ты и правда поразителен, — слова, пропитанные отвращением, были сказаны в усмешке.       Взгляд. Кацуки следил за взглядом мужчины, сидящего напротив него.       Высокомерие читалось в бездне серо-бирюзовых глаз, приподнятый подбородок, спокойствие, вселяемое его присутствием. Молчание. Оно убивало арагонца, который отказывался принимать факт того, что все эти годы, пытаясь сбежать от прошлого, он прожил в надежде исправить его в далёком будущем. Однако молчаливое согласие человека, что был когда-то смыслом его жизни, человека, что так бесцеремонно разрушил его жизнь, того, кто был его тёмным прошлым, от которого он бежал, не оглядываясь, задыхаясь от страха, падая от боли, пытаясь спастись от повторного разрушения, медленно сжигало душу рыцаря.       «Пожалуйста. Хотя бы раз… один раз скажи, что это был не ты…» — сознание Кацуки дрожало словно осиновый лист, пока отвращение и злость красили его лицо.       — Ты даже не отрицаешь, — тихий, горький смех заполнил тишину в покоях, руками рыцарь накрыл уставшие глаза, потирая их, словно пытаясь заставить себя поверить, что это всё его глупое воображение. С малой силой давил на них, пытаясь выдавить всё сомнение.       — Твои родители… — Слова, произнесённые устами человека, до боли спокойного и расслабленного, ввели арагонца в морозящий ступор.       — Хватит. Не смей… — Кацуки и сам не заметил того, как злость покинула его сознание, которое полностью смирилось с происходящим. Лишь грусть и отчаяние наполнили его тело, будто яд наполняет сосуд. — Не отнимай усопших у меня, не заставляй меня ненавидеть себя, Шото.       — Ты прав, всё идет по четкому плану, построенному моей семьёй. Однако в эти планы не входило создание элитного отряда — это моя инициатива. Ты не сможешь отказаться. И не только потому, что я так захотел, это в твоих же интересах. Речь о твоих родителях, — мужчина скрестил ноги, корпус Герцога выпрямился, принимая более сосредоточенную позу. — Семнадцать лет назад, когда произошла неожиданная вспышка испанки, твоих родителей, как верных служителей Церкви, отправили на территорию Пальма-де-Майорка, где было совершено нападение пиратов. Все служители были заражены и погибли там же. Кто-то от проказы, кто-то от рук плебеев. Тел не было найдено из-за пожара, который был устроен для сокрытия следов. С недавних пор, когда Хуан VI стал временным регентом Испанской Короны, он оккупировал Балеарские острова, которые так хотела колонизировать Англия.       Герцог подошёл к столу у окна, на котором лежала куча бумаг и другой документации. Найдя нужную, он вновь уселся напротив арагонца, протянув ему свёрток.       — Ты ведь знаешь Хуана, мы все вместе были под опекой кардинала Валуа в академии Валенсии. После того как… нам пришлось разойтись, я встречал его пару раз на приёмах матери, однако на контакт мы пошли лишь девять лет назад, когда был званый ужин в Кастилии. Оказалось, у нас одна цель — Балеарские острова, которые были подвержены колонизации. Знаешь кем? Англией, которую ты так защищал в то время, Кацуки. Ему нужно было вернуть власть на территории, а мне доказательство того, что я не причастен к убийству твоих родителей. План начать конфликт с Британской Короной прошёл удачно, результатом была ценная информация, которую мы с Хуаном смогли заполучить, — Кацуки неторопливо взял протянутый маленький свиток в руки, раскрывая его. Содержание заставило рыцаря застыть, словно его окунули в ледяную ванну.       «Моему дорогому другу, Королю Тосканы Шото Сальвиати, вещаю хорошие новости. По обоюдному согласию я избавился от некоторых свидетелей битвы в Англии. Документы, которые вы запросили, не были найдены. Однако есть кое-что ценнее этого. То, что вы искали на самом деле, тела, которые стали бы точкой начала конфликта Англии и Испании, были на территории Англии. И, по всей видимости, не были захоронены, что послужит только хорошим доказательством.       Я отправил людей на поиски. Оповещу вас по получению новостей.       Ваш товарищ, Хуан.»       — Теперь ты веришь мне? Как я и говорил тебе в прошлом, так скажу и сейчас — я правда не был причастен к смерти твоих родителей. Я найду их тела, чтобы ты смог их очистить и похоронить на священной земле.       — Почему? — спросил рыцарь. — После стольких лет ты мог просто забыть и оставить всё. Возненавидеть меня за обвинения, за то, что отвернулся от тебя тогда. Так почему ты продолжаешь выстраивать пути ко мне, искать нить, что вновь свяжет нас? Разве твоей пережитой боли тебе было мало? — Усталость в алых глазах арагонца казалась настолько печальной и отчаянной, что даже очерствевшее сердце герцога сжималось с силой.       — Ты единственное, что позволяет мне дышать. Ты единственный, кого я хочу видеть, слышать, любить. Единственный, с кем разговаривать. Поэтому позволь мне зайти настолько далеко, насколько станет наша любовь казаться реальной и позволительной, — трепетные слова были такими противоречивыми эмоциям в гетерохромных глазах, как и тёплые, но пустые объятья герцога.       — Для таких как мы, любовь — всё равно, что грех. Поэтому давай не затягивать друг друга ещё глубже адского дна, где уже живем. Мы с тобой люди разного сословия, разных стран и культур. Мораль, заложенная в нас двоих с рождения, отличается в корне. Остановись. Позволь мне жить с той участью, которая мне уготована Богом. Неважно, будут ли у меня друзья или нет, построю я семью или проживу в одиночестве. Ты и я — причина наших же страданий. Именно поэтому позволь мне жить так же, как я жил все эти годы — без тебя.       Услышанные слова только усилили желание герцога, который сидел рядом с рыцарем, заключив того в свои объятия.       — Ты не сможешь отказаться. Тебе ведь нужно похоронить их? Или ты позволишь англичанам и дальше осквернять их тела? — Ясные гетерохромные глаза смотрели на рыцаря, ладонь аккуратно легла на его щеку, от Кацуки не ускользнули крупицы безумия во взгляде Шото.       — Ты…       — И к тому же, разве ты забыл? Я сказал: «Либо ты мой, либо ничей», — тёплый шёпот дошёл до слуха арагонца. — Отдыхай, скоро придёт горничная. Подготовься к встрече.       Звук закрывшихся дверей и отдаляющихся шагов немного обрадовал рыцаря.       «Я знал это. Тогда в Академии, когда произошёл бунт, он бесцеремонно убил троих слуг. Сейчас уже ничего не поможет и мне никак не уйти. Он уничтожит тела, если я откажусь, — спустя столько лет Кацуки признал, что человек перед ним был безумцем, мысли потоком лезли в разболевшуюся голову. — Когда всё пошло наперекосяк?»       Ещё в юношестве замеченные черты безумца и проявляемая сейчас одержимость — доказательство.       — Слишком поздно для сожалений…