Странное шуршание сверху

      Джисона можно было наградить званием парня-мечтателя. Его стремлению знать все и так же это все в жизни попробовать, можно было только позавидовать. Было печально то, что в большенстве случаев его мечты так и оставались мечтами, растворяясь в здании пансионата, в котором он находился почти с самого детства. Своих родителей он почти не помнит. Знает только, что его пухлые щечки достались от матери, а стремление познать этот большой и такой необъятный мир, от отца.       Рос он очень любознательным мальчиком, прочитав почти все книги в старой пыльной библиотеке такого же старого здания и однажды, найдя в конце помещения потертую гитару, его радости не было предела. Хан долго умолял старую женщину, которая была их воспитателем в пансионате, дать добро на использование этого дивного инструмента, но неприклонность женщины была настолько сильная, что для этого понадобился почти год, чтобы наконец сжалиться перед мальчиком, перед этим дав список с условиями, которые тот должен был безоговорочно выполнять. Сам список был не большой, всего несколько пунктов, что не могло не радовать малыша. « Не играть поздно вечером», « не играть в помещении», « аккуратно обращаться с инструментом», который был и так уже на грани того, чтобы рассыпаться на месте от любого прикосновения, и еще несколько пунктов вроде « не забывать про учебу» и «выполнять любые просьбы, когда понадобиться». Такая была плата за выполнение одной из мечтаний маленького парня.       Он мечтал писать песни. Не всем детям нравилось его увлечение, раз за разом находя клочки бумаги со стихами, разрывая на миллионы еще меньших клочков, задорно смеясь и радуясь, будто это могло задеть Джисона. У него была отличная память, отчего он не расстраивался, лишь широко улыбаясь хулиганам, находя новый листок и записывая стихи уже в новом месте.       На шеснадцатилетие та самая старая воспитатель подарила парню очень красивый кожаный блокнот цвета темного дерева, с кнопочкой на хлястике, крепко обнимая и разрешая покидать пансионат днем, потому что « его песни должен слышать если и не весь мир, то этот город так точно». С этого момента и началась жизнь парня, у которого в жилах текла кровь, пропитанная музыкой.       В свои восемнадцать он с легкостью в душе покинул пансионат, имея за спиной лишь новую гитару и тут самую книжку, которая была полностью исписана его песнями. Глупым парня назвать точно нельзя было, ведь поступить в университет с музыкальным направлением для него не стало проблемой, набирая почти самый высокий балл на вступительных экзаменах. В глазах горел огонь, сердце билось в унисон с ритмом его гитары, заставляя людей сиять, задевая струны души каждого, кто слышал его пение и игру. Обучаясь в университете, Джисон вечерами уходил в подземный переход, исполняя свои песни и зарабатывая деньги, несмотря на то, что на его счету уже была довольно приличная сумма для снятия любого дома, который он только пожелает. Тем не менее, эта привычка ходить в сырое, темное место была его маленькой отдушиной.       Друзья Хана удивлялись, как он мог спокойно совмещать учебу и свою подработку, поддерживая высокие показатели почти во всех предметах, а тот лишь широко улыбался, пожимая своими плечами.       - Джисон-и, - прокричал веснусчатый парень, подбегая к тому в столовой с подносом в руках, плюхаясь на стул рядом, - извини, я немного задержался, было много очереди.       - Не волнуйся, Ликс, я бы всю жизнь тебя ждал. – Задорно ответил тот, набивая свои щеки рисом, закидывая еще и кусочки мяса в рот, в котором и без этого уже не было места.       Феликс был очень добрым парнем, который в первые дни учебы умудрился разлить кофе на белую майку Джисона, потом еще месяц бегая за ним хвостиком, прося прощение, которое он получил еще в тот самый день, как испортил ткань. Он был приезжим парнем из Австралии, приехав получать образование мечты, ведь он много раз слышал про этот прославленный университет, который выпускает первоклассных специалистов.       - Ты только посмотри, какую красоту я вчера увидел! – почти прыгая на месте говорил парень, руки которого дрожали, пока тот пытался найти что-то в телефоне. Повернув экран к Джисону, тот смог разглядеть привлекательную картину, на которой были изображены красные розы и очень детально прорисованная стеклянная ваза. Издалека могло казаться, что это вовсе и не картина, а фотография, но зная Феликса и его любовь к этому художнику, то, что это живопись, не было сомнения.       - Неплохая композиция, натюрморт прям дышит жизнью. – Хан зачерпнул ложкой рис, продолжая жевать, всматриваясь в экран.       - Композиция…. Натюрморт… Джисон, ты заставляешь меня краснеть, почему ты знаешь, что это? – Парень надулся, убирая мобильный, попутно скрещивая руки на груди.       - Мне вот интересно, почему я, обучаясь на специальности, связанной с музыкой, знаю больше тебя, который учиться на дизайне? Может, тебе стоит больше заниматься? – Ехидная улыбка и подколка в сторону Феликса явно не прошла мимо парня, заставляя того и правда краснеть.       - Я не так хорош в корейском, ты же знаешь… - Расстроено произнес тот, опуская руки, следом и свое красное лицо.       - Знаю, поэтому всегда готов помочь тебе. Ешь, пока твоя еда не превратилась в кусочек льда.       Находиться рядом спокойно и весело. Обучение парням давалось намного легче, когда было откуда просить помощь, и эта помощь исходила как раз друг от друга. Сложные термины было легко переводить Хану, который отлично знал английский, помогая с заучиванием Феликсу, а тот, в свою очередь, был его маленькой музой, вдохновляя на новые песни и стихи. Новые блокноты пополнялись песнями с такой скоростью, что спустя несколько месяцев приходилось заглядывать, в уже ставший родным, магазин с концелярией. Джисон покупал записные книжки, Феликс инструменты для рисования.       В начале второго курса парни уговорили мужчину, который был главным в общежитии, поселить их вдвоем в комнату и тот, зная хорошее отношение к этим парням в университете, конечно же, дал добро, предупредив, что с ними будет жить еще один парень, который в скором времени должен будет восстановиться после долгого перерыва. Он появился только в конце обучения парней, заселяясь в уже обжитую двумя неряхами комнату.       Его звали Уджин. Широкоплечий парень с привлекательной внешностью, который учился на специальности, связанной с танцами. На вопросы, почему тот брал такой долгий перерыв, ответа парни не получали, зато успели разузнать, где тот живет, сколько ему лет и то, что тот хотел стать трейни, как только выпустится из университета. Жил он с матерью в большом трехэтажном доме, на первом этаже которого находилась пекарня, в скором времени которую пришлось закрыть, в связи с кончиной его отца. Поэтому этаж редко использовался как кухня, в основном это было лишь очередное место, которое необходимо было преодолеть, чтобы попасть в основную часть жилого помещения. Глаза двух парней блестели, представляя всю ту красоту, которую описывал парень.       - Хотел бы я жить в таком большом доме, я бы открыл на первом этаже кафе, в котором играл бы свои песни. Мне кажется, это отличная идея. – С воодушевлением говорил Хан, опираясь рукой о стол, который находился рядом с его кроватью, подпирая пухлую щеку.       - Моя мать как раз сдает дом для проживания, мы там почти не живем, живу только я, и то редко.       И на этом моменте лицо Джисона загорелось, словно настольная лампа, давая еще одну надежду на мечту, к которой он стремился многие годы.       Пройдя вместе оставшийся год, друзья наконец собирают вещи, готовясь к выселению. Феликс, упаковывая очередную картину, шмыгал носом, с заплаканными глазами и грустью в голосе на чистом английском бубнел, что обязательно приедет в Корею, чтобы увидеться с парнями. Хан лишь поглаживал Феликса по спине, с улыбкой на лице произнося:       - У нас же есть контакты друг друга, да и я обещал найти тебе твоего художника, я держу обещание.       И Ликс, задыхаясь в собственных слезах, которые теперь не сдерживал, крепко обнял Джисона, благодаря за все на свете. Так и кончилось их долгое приключение, которое они прошли рука об руку, выпустившись и правда отличными специалистами, которые могли попасть в любое место, которое только пожелают.       Джисону было страшно. Хоть он и был парнем, который не боится перемен в жизни, но сейчас, имея большой груз за спиной, и правда не знал, как начать новую жизнь в новом, небольшом городке. Удобнее хватаясь за шлейку рюкзака, который то и дело сваливался из-за большого груза, он шагал по вокзалу, крепкой хваткой держа еще и большую дорожную сумку с вещами. Уджин помогал нести пакеты, с улыбкой рассказывая про город, своих знакомых, не упуская возможность посмеяться с забавного памятника, который напоминал огромную вазу, из которой выпрыгивали лягушки.       - Почему в вашем городе есть памятник лягушкам в вазе? – С интересом спросил Хан, на что старший лишь громко хохотал, пожимая плечами.       - Наш город полон чудиков, ты привыкнешь.       И тот в самом деле привык. В первый день пребывания парней в городе, Уджин повел Джисона в бар, куда «пускают школьников, если те скажут, что просто хотят выпить лимонада». В этом маленьком поселении все знали друг друга, население еле превышало несколько тысяч, полностью отрезаясь от большого города, который мог начислять миллионы людей. Ему здесь нравилось. За короткий срок он успел влюбиться в здешних обитателей: Чан успел стать для парня отцом, Чонин его маленьким и вредным младшим братом, Чанбин крепкой опорой, который в любой момент мог дать по шее каждому, кто решит помешать играть прекрасные песни на сцене. Чон Хва заменила парню мать. Почти сразу, заселяясь в большой дом, он поведал ей свою историю жизни, от чего та лишь печально улыбнулась, приобнимая парня.       - Джисон-и, у тебя есть мечта? – Поинтересовалась женщина, сидя на кухне напротив, выпивая вторую кружку зеленого чая.       - Я хочу стать знаменитым музыкантом, я пишу музыку.       - Ты прямо как мой сын, он хочет стать танцором, но я за него переживаю. - Хан вопросительно поднял брови, глядя на хозяйку дома, и та продолжила. – Ну знаешь, там, где они все выступают, много разврата. Я не хотела бы, чтобы мой сын стал одним из тех, кому нравится его пол, думаю, ты понял, о чем я. Я таких презираю.       На этом моменте по спине Хана прошелся холодок. Она говорила про ориентацию, но ведь смена ее не получается, просто находясь рядом с парнями, это было бы очень глупо. Пытаясь объяснить это женщине, что сейчас перестала пить чай, лишь озлобленно наблюдая за Джисоном, громко ударяя керамикой по дереву.       - Ты что, один из них? Почему ты мне это доказываешь? – Парень лишь печально помотал головой в знак отрицания, на что женщина мягко улыбнулась, проведя рукой по волосам, взъерошивая. – Вот и умничка, все люди должны быть нормальными, не стоит идти на поводу этого мира.       Джисон был ненормальным, он был тем, кто шел против системы уже долгое время. Понимание того, что ему нравиться его пол, пришло в университете, когда он засмотрелся на молодого парня, привлекательно качающим своими бедрами в такт музыке. В тот момент его привлекло не только стремление писать музыку, но и научиться хоть и немного, но танцевать. Жаль, что природная косолапость решила все с детства, не давая спокойно перебирать ноги, то и дело заставляя парня путаться в них и падать в моментах, где медленные движения сменялись быстрыми.       - Черт бы тебя побрал… - Агрессивно ударяя свою ногу, поднимался тот с пола, снова и снова оттачивая легкие движения в танце, который Хан увидел в тиктоке.       Ему нравился город. Он находился здесь уже несколько месяцев, уговорив женщину заплатить ей большую сумму за снятие дома, хотя та долго отказывалась, объясняясь тем, что тот не должен этого делать. Тем не менее, та широко открыла глаза, увидев, что довольно большая сумма пришла на ее счет, говоря, что тут хватило бы денег на покупку небольшой, но все же квартиры. Хан снова улыбался, отвечая, что это дом его мечты и он бы хотел снимать его долгое время. Спорить с ним было бесполезно.              Сидя в уже любимом баре, Джисон болтал с Чонином, обсуждая музыку и то, что ему бы очень понравилось, если бы здесь появился проигрыватель с пластинками, который он любил включать в старом пансионате, где проводил свое детство. В скором времени тот самый старый проигрыватель появился. Его одним дождливым днем принес Чанбин, рассказывая, что пластинки в его доме никто не слушает уже очень давно, и эта малышка стоит на чердаке и пылиться, и раз здесь не хватает такой музыки, он уговорил родных забрать его в бар. В тот день в помещении не было людей, тихий гул музыки прерывал лишь разговор парней, которые сидели за большим столиком в конце бара, играя с настольные игры.       В начале следующего лета Джисон появился в баре, держа в руках свою гитару, которую не первый раз приносил для игры парням. Созвав всех вместе, попросив лишь пять минут внимания, Хан медленно и очень мелодично начал петь песню, в самом конце сознавшись, что ее он написал не так давно для Чон Хва, которая была с ним в хороших отношениях. Таким образом, он хотел показать, как сильно дорожит ей и как много она для него сделала.       - Это так прекрасно… - Чонин захлопал своими большими глазками, вытирая слезы. – Хан, ты такой хороший.       Все, кто находился тогда в помещении, крепко обнимали Джисона, еще не подозревая, что это была последняя песня перед тем, как он перестанет петь в этом баре.       Уджин перестал появляться у Чана уже очень давно. Чанбин обеспокоено попросил Хана узнать, что с ним случилось, а тот лишь пожимая плечами, отвечал, что сам его давно не видел, но пообещал, что обязательно узнает, почему он не приходит. Теплым летним днем сидя на диване, подбирая очередные аккорды к его новой песне, дверь на этаже открылась, пропуская очень помятого парня, который сразу же устроился рядом с Джисоном, печально глядя тому в глаза. Хан сразу понял, что их ждет разговор, и видимо, не очень приятный, поэтому отложил гитару вбок, поворачиваясь лицом к Уджину. Полностью отдавая все внимание, человек рядом тяжело вздохнул, поднимая рукава своей темной худи, обнажая руки, почти полностью покрытые порезами: какие-то были свежие, какие-то уже старые, выглядящие как большие бугры. Джисон удивленно посмотрел сначала на руку, а после и на самого парня, в ожидании того, что тот начнет ему рассказывать, почему вообще он решил это показать. Долго ждать не пришлось, закатывая рукава в начальное положение, он начал:       - Прошу, не стоит меня осуждать за это… - Тихий голос был очень не свойственный вечно веселому и заводному Уджину. – Я просто уже не выдерживаю, мне тяжело живется.       Хан присел ближе, слабо обнимая дрожащее тело под его руками, медленно поглаживая по спине в знак поддержки.       - Я сегодня признался своей матери, что я не такой, как все, что я пошел против мира, за что серьезно получил. – Отодвигаясь от Джисона, он повернулся к тому спиной, показывая свежие синяки и глубокие красные полосы, явно от чего-то тяжелого. Возвращаясь в первоначальное положение, парень продолжил. – Это не в первый раз, изначально она начала с обвинений, после с угроз. В какой-то момент она начала закрывать меня на третьем этаже, где сейчас находиться твоя комната, избивая, в надежде, что это что-то да изменит. Я не изменюсь, Джисон. Я никогда не буду тем ребенком, которого всегда хотела моя мать.       - Почему ты просто не уедешь? – полушепотом спросил Джисон, боясь спугнуть парня, который и без этого дрожал, пытаясь собрать свои мысли в связанные между собой предложения.       - Я не могу, это мой дом… - подытожил старший, опуская голову. – Я написал кое-что, можешь отдать это матери, как только она придет? Скорее всего, меня тут больше не будет, я ухожу.       - Мы с тобой еще увидимся? – С неким опасением спросил Хан, заранее зная ответ.       - Когда-нибудь, Хани, когда-нибудь точно увидимся, но пока еще не время.       Уджин поднялся на ноги, поправляя одежду, доставая небольшой листок, сложенный два раза. Парень протянул руку, аккуратно обхватывая пожелтевшую бумагу, медленно разворачивая, но его быстро остановили, в безмолвном жесте показывая, что не сейчас. Направляясь к выходу, на прощание помахав рукой, широко улыбаясь. Это была последняя и самая яркая улыбка, которую Хан когда-либо видел от людей. Дождавшись, когда дверь закроется, он быстро развернул дрожащими руками лист, вчитываясь в предложения:              « Здравствуй, любимая мама, это твой любимый, или уже нет, сын. Я пишу в надежде, что хотя бы это даст тебе понимание того, как я себя чувствовал все годы, пока мы жили вдвоем. Мне было морально тяжело переносить все те споры и конфликты, ведь ты каждый раз не слышала меня, все же стоя на своем понимании этого большого мира. Я не виню тебя за то, как ты со мной обращалась, я виню только себя, за то, какой я есть на самом деле. Мне нравились парни еще задолго до того, как я решил пойти на танцы и заниматься этим профессионально, но недавно, увидев мои ноги и руки, которые были покрыты шрамами, мне отказали везде, где я пытался пройти пробы, несмотря на то, как долго и много я практиковался. То, что я с собой делал, полностью убило мою мечту и я остался ни с чем. Без мечты и без любимого человека рядом, у меня ничего не осталось. Я не виню тебя, ты не виновата. Не стоит меня искать, потому что как только ты увидишь это письмо, меня уже не будет в живых. Прощай, мама. Твой любимый сын Уджин.»       На последних строчках с глаз Хана начали стекать слезы, падая на потемневший лист бумаги, сразу же впитываясь, образуя темное мокрое пятно. Выбегая на улицу, пытаясь понять, куда парень мог направиться, Джисон бежал со всех ног в поисках Уджина, который не так давно вышел из дома. Срывая голос до хрипа в горле, он продолжал выкрикивать имя, пробегая очередной переулок, до боли в ногах и в легких. Обессилено упав на поляне, которая выходила к реке, он опустил голову на руки, задыхаясь от слез, которые текли с такой силой, что можно было спокойно наполнить целую банку за несколько коротких минут.       Вернулся домой он ближе к вечеру, когда солнце скрылось за горизонт и жидкости в теле совсем не осталось. Хан и забыл, что не закрыл дверь, когда выбегал из дома, поэтому медленно открывая ту, он завалился в комнату, замечая горящий свет.       - Я же не включал его… - Разряд тока пронзил его легкие, выбивая остатки воздуха, широко раскрывая глаза. Женщина стояла с железным прутом в правой руке, и смятым пожелтевшим листом в левой. Она тяжело дышала, глядя в пол, пока не услышала, что кто-то зашел в дом, направляя взгляд теперь на Хана.       - Это ты сделал с моим мальчиком? – Впервые Джисон видел лицо человека, который потерял за короткий срок двух близких людей, вместе с этим и теряя рассудок. На ватных ногах парень начал пятиться назад, пока его спина не уперлась в холодную стену, наблюдая за Чон Хва, приближающуюся, словно хищник, который охотиться на жертву. – Если бы мой Уджин не общался с тобой и с той шайкой пацанов из бара, все было бы в порядке. Я сразу знала, что ты один из них.       Поток слов женщины прервался, когда парень почувствовал острую боль в районе головы и теплую жидкость, стекающую по его лицу, которая пачкала одежду. Он так сильно был прикован к яростным обезумевшим глазам, что не заметил, как та, замахнувшись, ударила прутом по голове, заставляя парня терять сознание от шока.       Очнулся он в абсолютно пустой комнате, которая не сразу была опознана как его бывшее место проживания. Не было ни кровати, ни стола. На окне красовалась железная решетка, прикрытая плотными шторами – это было единственное, что осталось из вещей в этом помещении. Стараясь принять сидящее положение, голову пронзил новый удар, но уже не от женщины, а своего собственного мозга. Собрав силы в маленькую кучку, он все же поднялся на ноги, только сейчас заметив, что его руки крепко связаны бечёвкой.       - Нуна! – громко позвал парень, стараясь отрыть дверь, которая была заперта, видимо на ключ. Хан решил пройтись по комнате, всматриваясь в то, как сильно комната без вещей изменилась. Не живи здесь уже долгое время, парень бы мог подумать, что он тут был первый раз, но зная это место, как свои пять пальцев, Джисон приметил места на стене, где раньше висели плакаты. Теперь там были только квадраты немного ярче основного цвета обоев. Стало жутко. Тошнота начала набирать обороты, когда он начал понимать, что попал в плен к больному человеку, который явно дал понять, что выпускать его никто не собирается.       Спустя полчаса нахождения на полу, подперев под себя колени, в дверь постучались, сначала три раза, а после паузы еще два. Это был небольшой шифр этой семьи, на случай, если никто в первый раз не услышал стук, то после паузы стучали снова, привлекая внимание, в этот раз так точно. У Чон Хва было три стука и два, а Уджина два быстрых тихих, после два более громких. Кровь в жилах начала бурлить от накатывающей паники, когда в дверях показалась женщина с ножом в руках и небольшим пакетом, в котором явно что-то находилось. От непонимания происходящего по лицу парня начали стекать слезы, а тело начало дрожать. Она села на пол напротив парня, доставая из пакета красное яблоко, начиная чистить кожуру.       - Что вы делаете? – Хрипло спросил Джисон, наблюдая за женщиной не отрывая взгляда.       - Я чищу своему сыну яблочки, а что? – Женщина натянула на свое лицо улыбку, наклоняя голову чуть в сторону. Она не поднимала взгляд на парня, продолжая отрезать тонкую ленту, которая сейчас уже почти соприкасалась с полом.       - Я не об этом, зачем вы меня держите!? – С криком произнес парень, хватаясь за голову, которая разрывалась от каждого малейшего шума или резкого движения.       - Кто сказал, что тебя держат в заложниках? – Теперь взгляд был направлен точно на Хана, от чего тот сильнее вжался в стену, стараясь убежать от этих бешеных глаз. – Просто маленькому Джисону, моему любимому сыну, нужно маленькое наказание.       С этих слов начался личный ад парня. Ад, который он не вычитал ни в одной из книг, которые он читал в детстве. Наказания ему приходили буквально по каждому проколу: плохо ел – наказание, старался привлечь внимание - снова наказание. Любой посторонний шум или непослушание так же подлежали порке, тем самым муляжом для электрического камина, который хозяйка купила в новый год, как подарок детям. Через месяц парень перестал шуметь, выполняя любые прихоти женщины. Именно в тот момент, когда он смирился со своей участью, он начал слышать новые голоса, которые растворялись в помещении ниже. Хан попытался кричать, взывая на помощь, но спустя минуту в его дверь постучали, впуская уже знакомое лицо. Она опечалено посмотрела на парня, присаживаясь на колени.       - Хани, если ты будешь кричать, мамочка тебя накажет. Смотри, какой ты худенький стал, я уверена, после следующего моего наказания, ты можешь вовсе и не проснуться. У меня остались небольшие приборы, которые улавливают шум, я поставлю их рядом с дверью, и если узнаю, что мой дорогой сын захочет снова кричать, этот крик станет последним. Тебя ведь никто не будет искать, дорогой.       Снова слезы. Она говорила все то, от чего было больно в душе. У него и правда не было людей, которые могли бы побеспокоиться о нем. Хотя парни из бара считали его частью их маленькой семьи, от чего Хан коротко сказал, что есть те, кто будет его искать, не смотря ни на что.       - О, ты о тех парнях из бара? Я буквально несколько недель назад занесла записку для них от твоего имени, с последними словами. Так что не переживай, теперь остались только мы с тобой.       Последняя крупица надежды, что покоилась в сознании, растворилась в пустоте уже пыльной и такой душной комнаты. Он упал на пол, как мешок, не в силах даже сопротивляться. Руки болезненно саднили после веревки, которую женщина на днях сняла, понимая, что парень, который находился в его комнате, ничего не сможет поделать из-за бессилия. Хан и правда не мог. Ему давали так мало пропитания, которого хватало только для того, чтобы организм продолжал минимально функционировать, не говоря уже о попытках противостоять крупной женщине с железякой в руках.       Как только солнце садилось за горизонт, Джисон принимал сидячее положение на полу, тихо постукивая пальцами азбукой морзе, изредка царапая поверхность деревянного пола, издавая так мало шума, чтобы датчик не сработал. В первое время Хан надеялся, что это обычный блеф, пока в один из дней Чон Хва не принесла в руках небольшую коробочку, очень похожую на прибор, который ставят в комнате с детьми, наблюдая, как телефон в руках женщины вибрировал каждый раз, как она щелкала пальцами.       - Теперь, надеюсь, ты убедился, что я не вру тебе, малыш.       Она была больной, чекнутой женщиной, с проблемами в голове. В тот день Джисон начал придумывать новые способы, которыми бы он мог показать свое присутствие, не привлекая внимание улавливателя шума. С каждым днем он все сильнее терял надежду.        ****       - Хан! – Минхо сидел на диване, нервно треся ногой. – Как все прошло?       - Все отлично, - с улыбкой на лице произнес он. Парню, что сидел сейчас в ожидании своего друга, запретили выходить из дома, по причине его плохого самочувствия, поэтому все те показания, которые он мог дать в суде, заранее были записаны милиционерами на видео. – Как мы и предполагали, ей дали пожизненное, но возможно, с попытками сократить срок. Выйдет она еще не скоро, да и идти ей по факту некуда, дом признали нашим уже на судебном уровне.       Джисон плюхнулся на диван, крепко обнимая Минхо за спину, потираясь носом о плечо.       - Сегодня должны зайти парни из бара, они хотели пожарить мясо на заднем дворе, мне ведь выходить пока не разрешили. Ах да, какие новости по поводу Феликса? – Лино в ответ крепко обнимал младшего, слегка покачиваясь. Он успел познакомиться с его старым приятелем, пока только по видеосвязи, и тот в свою очередь дал обещание приехать на следующей неделе, ведь он очень беспокоился о том, что его любимый лучший друг так надолго его оставил, не давая даже весточки. Поэтому решение приехать было принято сразу, как только парни завершили звонок.       - Сегодня он должен собирать свои вещи и завтра днем у него вылет. – С грустью произнес младший, выпячивая нижнюю губу. – Я так и не нашел его художника, которым он грезил всю университетскую жизнь.       - Что за художник? Я могу помочь тебе с этим. Мой знакомый довольно популярная личность среди рисовальщиков, думаю, он сможет помочь.       Джисон выпрямился на диване, доставая из своих штанов телефон, выискивая чат с другом, хмуря брови, пытаясь найти среди огромной кучи фотографий именно картины. С восторгом пискнув, чем слегка напугал Минхо, Хан протягивает фотографию картины, на которой были изображены люди, у женщины в руках красовался раскрытый зонт. Дом окутал громкий и очень звонкий смех, заставляя парня рядом сжаться в маленький клубочек неловкости.       - Ты спрашивал у парней из бара про этого художника? – Лино вытирал поступившие от смеха слезы, а Джисон лишь коротко покачал головой. – А нужно было это сделать.       Лицо светловолосого парня скривилось в гримасе удивления, забирая протянутый обратно телефон.       - Вы его знаете…?       - Это одногруппник Чана и по совместительству мой лучший друг, Хенджин. Я с ним созванивался вчера.- Если бы челюсть имела свойство отваливаться, она определенно упала бы и укатилась куда-нибудь в другой угол дома. Джисон резко схватил парня за плечи, агрессивно треся того, не в силах произнести даже одну фразу, после чего отпустил, как только Минхо тихо шикнул от боли, только начинающего заживать плеча. – Я так понимаю, его тоже обрадовать, что он должен приехать в ближайшее время?       - Госпади, да! – С восторгом подпрыгивал на месте Хан, как только Минхо, с улыбкой до ушей, начал видеозвонок с лучшим другом.